Загрузка...



  • 18 СТАНИСЛАВ ЛЕМ Путешествие седьмое, или как Трурля собственное совершенство подвело
  • Размышления
  • 19 СТАНИСЛАВ ЛЕМ Non serviam
  • Размышления
  • 20 РЭЙМОНД М. СМОЛЛЯН Даоист ли Бог?
  • Размышления
  • 21 ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС В кольце руин
  • Размышления
  • 22 ДЖОН Р. СИРЛ Разум, мозг и программы
  • Размышления
  • 23 РЭЙМОНД М. СМОЛЛЯН Несчастный дуалист
  • Размышления
  • V

    СОЗДАННОЕ САМОСОЗНАНИЕ И СВОБОДНАЯ ВОЛЯ

    18

    СТАНИСЛАВ ЛЕМ

    Путешествие седьмое, или как Трурля собственное совершенство подвело

    Вселенная бесконечна, но ограничена; поэтому световой луч, в каком бы направлении он ни путешествовал, через миллиарды столетий вернется к исходной точке, если у него достанет сил; так же бывает и со слухами, что носятся по космосу от звезды к звезде, посещая каждую планету. Однажды до Трурля дошли издалека слухи о двух могущественных конструкторах-благодетелях, таких мудрых и совершенных, что им нет равных; с этой новостью он помчался к Клапауциусу. Тот объяснил, что речь идет не о таинственных соперниках, но о них самих, поскольку слава о них, облетев космос, вернулась обратно. Однако слава имеет тот недостаток, что помалкивает о неудачах, даже когда эти неудачи — результат великого совершенства. Кто в этом сомневается, пусть припомнит последнее из семи путешествий Трурля, которое он предпринял один, так как Клапауциуса задержали дома неотложные дела.

    В те дни Трурль был чрезвычайно спесив и принимал все знаки почести и восторга, ему оказываемые, как должное и как нечто совершенно обычное. Он направлялся в своем космическом корабле на север, потому что этот район знал хуже всего. Долго летел он сквозь пустоту, минуя планеты, где гремела война, и планеты, которые, наконец, обрели совершенный мир полного опустошения, пока случайно не наткнулся на крохотную планетку, больше похожую на кусочек материи, затерявшийся в пространстве, чем на настоящую планету.

    По этому обломку камня кто-то бегал взад-вперед, подпрыгивая и размахивая руками самым диковинным образом. Удивленный сценой такого полного одиночества и обеспокоенный этими дикими жестами отчаяния или гнева, Трурль поскорее опустился на планету.

    К нему тотчас приблизился исполин, весь иридиево-ванадиевый, бряцающий и звякающий, и представился Эксцельсиусом Тартарейским, правителем Панкреона и Циспендеры. Поведал он Трурлю, что обитатели этих королевств в припадке цареубийственного безумия свергли Его Величество с трона и выслали на этот бесплодный астероид, вечно кружащийся в темных водоворотах гравитационных течений.

    Узнав, в свою очередь, кто его посетил, принялся этот свергнутый монарх настаивать, чтобы Трурль — можно сказать, профессиональный вершитель добрых дел — немедленно восстановил его на троне. От мысли о таком обороте событий глаза монарха зажглись пламенем мести, а его железные пальцы скрючились в воздухе, словно сжимая шеи возлюбленных подданных.

    Трурль вовсе не намеревался выполнять просьбу Эксцельсиуса, поскольку это привело бы к неописуемому злу и страданиям; все же он хотел как-то успокоить и утешить униженного правителя. Поразмыслив пару минут, он понял, что даже и в этом случае не все потеряно, поскольку можно сделать так, чтобы и король был доволен, и подданные его целы. Засучив рукава и призвав на помощь все свое умение, Трурль сконструировал для Эксцельсиуса совершенно новое царство. В нем было полным-полно рек и гор, лесов и ручьев, а над ними — небо с облаками. Множество городов, замков и крепостей, храбрые воины, бряцающие оружием, и прекрасные леди, и их служанки; шумные ярмарки, залитые солнцем; дни, полные тяжкого труда, и ночи с танцами и пением до зари. Осторожно вмонтировал Трурль в новое царство великолепную столицу, всю из мрамора и алебастра, с советом старейшин, зимними дворцами и летними виллами, заговорами и конспираторами, лжесвидетелями, кормилицами и доносчиками, породистыми рысаками и алыми плюмажами, колышащимися на ветру. Затем пронизал он воздух государства серебряными звуками фанфар и артиллерийскими салютами, подсыпал по горсти предателей и героев, добавил по щепотке пророков и провидцев, одного мессию и одного великого поэта. Потом, наклонившись, он включил свое произведение, ловко внося последние поправки микроскопическими инструментами; он придал женщинам этого царства красоту, мужчинам — угрюмую молчаливость и тягу к пьяным ссорам, чиновникам — спесь и услужливость, астрономам — страсть к звездам, а детям — крикливость. Все это, соединенное, установленное и точно подогнанное, умещалось в ящике, не слишком большом, а таком, чтобы его легко можно было носить с собой. Трурль вручил все это Эксцельсиусу в вечное пользование и владение; но сначала он показал ему, где находятся вход и выход этого нового, с иголочки, царства, как программировать войны, подавлять восстания и налагать поборы и подати. Он объяснил также про критические пункты и переходные периоды этого миниатюрного государства, иными словами, про максимум и минимум дворцовых переворотов и революций. Трурль так доступно все это изложил, что король, издавна привыкший к тираническому правлению, на лету схватил все инструкции и тут же, на глазах у конструктора, издал на пробу несколько указов, соответствующим образом нажимая и поворачивая украшенные императорскими орлами и королевскими львами ручки контроля. Этими указами он объявлял чрезвычайное положение, комендантский час и особую подать. Когда в королевстве истек год, а для Трурля и короля не прошло и минуты, актом величайшего милосердия — то есть нажатием пальца на кнопку — Эксцельсиус помиловал одного приговоренного к смерти, уменьшил подать и отменил чрезвычайное положение. Из ящика вырвались громкие крики благодарности, словно писк мышат, которых поднимают за хвост. Сквозь выпуклое стекло было видно, как на пыльных дорогах и на берегах спокойных рек, в которых отражались пушистые облака, народ радовался и прославлял несравненное великодушие своего государя.

    Поначалу Эксцельсиус был уязвлен подарком Трурля, ибо было это королевство слишком маленьким и походило на игрушку; но затем он увидел, как увеличивает его толстая стеклянная крышка, и догадался, что дело не в размере, и что государственные дела не измерить ни метрами, ни килограммами, а чувства, в общем, одинаковы и у великанов, и у карликов — тогда поблагодарил он конструктора, хотя и довольно холодно. Кто знает, может быть ему хотелось приказать заковать его в цепи и замучить до смерти, просто на всякий случай — это пресекло бы в зародыше любые слухи о том, как какой-то бродячий жестянщик подарил могущественному монарху целое королевство.

    Однако у Эксцельсиуса хватило благоразумия понять, что ничего из этого не выйдет вследствие слишком большой диспропорции: блохам скорее удалось бы взять в плен своего кормильца, нежели всей королевской армии справиться с Трурлем. Так что король снова холодно кивнул Трурлю, сунул за пазуху жезл и скипетр, с ворчанием поднял свой ящик с царством и отнес его в свою хижину изгнанника. Снаружи пылающие дни сменялись темными ночами в ритме вращения астероида, а король, которого его подданные уже провозгласили величайшим монархом в мире, без устали правил государством, приказывая и наказывая, запрещая и разрешая, казня и награждая — и такими методами беспрестанно насаждал в своем государстве верноподданнические чувства.

    Трурль же вернулся домой и не без самодовольства рассказал своему другу Клапауциусу, как он воспользовался своим конструкторским мастерством, чтобы одновременно удовлетворить монархические притязания Эксцельсиуса и спасти демократические устремления его прежних подданных. Однако же Клапауциус, как ни странно, успехами Трурля восторгаться не стал; наоборот, в глазах его Трурль увидел нечто вроде укора.

    — Верно ли я тебя понял? — спросил он, выслушав Трурля до конца. — Ты подарил этому жестокому деспоту, этому прирожденному надсмотрщику за рабами, этому садисту и пытколюбу целое общество в вечное владение? И ты еще рассказываешь мне о криках радости из-за отмены крохотной части жестоких указов! Трурль, как ты мог это сделать?

    — Да ты шутишь! — вскричал Трурль. — Ведь все это королевство умещается в ящике размером метр на шестьдесят пять сантиметров и глубиной семьдесят сантиметров! Это всего лишь модель…

    — Модель чего?

    — Как чего? Разумеется, общества — но это общество в сто миллионов раз уменьшено.

    — А почем ты знаешь, что не существует цивилизаций, в сто миллионов раз больше нашей? И если они существуют, тогда мы — модель этих исполинов, что ли? И вообще, какое значение имеют размеры? Разве в этом ящике-государстве путешествие из столицы до окраин не длится месяцы для его обитателей? Разве они не страдают, не надрываются на работе, не умирают?

    — Постой, постой! Ты же сам знаешь, что все эти процессы происходят лишь потому, что я их запрограммировал — а значит, они не настоящие…

    — Не настоящие? Ты хочешь сказать, что ящик пуст, а парады, пытки и казни — всего лишь иллюзия?

    — Нет, не иллюзия, поскольку все это происходит на самом деле — но только вследствие микроскопических явлений, которые я произвел, манипулируя атомами, — сказал Трурль. — Но дело в том, что эти рождения, свадьбы, подвиги и доносы — не более, чем пляска мельчайших электронов в пространстве, в точности упорядоченная благодаря моему нелинейному мастерству, которое…

    — Не желаю слышать больше ни слова хвастовства! — отрезал Клапауциус. — Так эти процессы — самоорганизующиеся?

    — Разумеется!

    — И происходят они среди мельчайших электронных облачков?

    — Ты и сам это знаешь!

    — И феноменология рассветов, закатов и кровавых сражений объясняется сочетанием неких переменных?

    — Но так оно и есть!

    — А разве мы сами, если нас исследовать методами физическими, механическими и статистическими, не являемся всего лишь пляской мельчайших электронных облачков? Положительными и отрицательными зарядами, расположенными в пустоте? И разве наше бытие не является результатом столкновений и взаимодействия этих пляшущих частиц, хотя мы и воспринимаем эти молекулярные кульбиты как страхи, желания или размышления? И когда ты мечтаешь, что происходит у тебя в голове, как не двоичная алгебра, включение и выключение электрических цепей, вечное блуждание электронов?

    — Как, Клапауциус, неужели ты сравниваешь наше бытие с бытием этого лжекоролевства, запертого в каком-то стеклянном ящике?! — вскричал Трурль. — Это уж слишком! Я намеревался лишь соорудить имитацию государственности, кибернетически совершенную модель, и не более того!

    — Трурль! Безупречность мастерства — наше с тобой проклятье, поскольку обременяет любое наше создание бесконечной чередой непредвиденных последствий! — громовым голосом воскликнул Клапауциус. — Если бы неумелый подражатель, желая причинить кому-то боль, построил бы себе примитивного идола из дерева либо воска, придав ему некое внешнее сходство с разумным существом, то его измывательства над этим существом были бы лишь грубой имитацией. Но подумай, к чему привело бы здесь усовершенствование! Представь себе другого умельца, который вмонтировал бы в живот куклы проигрыватель, чтобы она стонала под ударами; представь себе куклу, которая под ударами начнет молить о пощаде, куклу, которая уже больше похожа на человека, чем на истукана; представь себе куклу, истекающую кровью и слезами, куклу, боящуюся смерти, хотя и желающую покоя, который может дать только смерть. Неужели ты не видишь, что, если создатель совершенен, совершенно и его творение, и видимость становится истиной, а подделка — действительностью? Трурль, ты создал неисчислимые массы существ, способных к страданию, и отдал их в вечное владение злобному тирану… Ты совершил ужасное преступление!

    — Все это только софистика! — вскричал Трурль, делая вид, что не чувствует правоты друга. — Электроны пляшут не только внутри наших голов, но и на патефонных пластинках — но это ничего не доказывает и не дает тебе права проводить такие гипостатические аналогии! Подданные этого чудовища Эксцельсиуса действительно умирают, когда им отрубают головы, плачут, дерутся, влюбляются, поскольку именно такие параметры я им установил — но откуда ты знаешь, Клапауциус, что они при этом что-нибудь чувствуют? Ведь электроны, пляшущие у них в головах, тебе об этом не расскажут!

    — Можно подумать, что если я загляну к тебе в голову, то увижу там что-нибудь, кроме электронной пляски! — отвечал Клапауциус. — Перестань притворяться, что ты меня не понимаешь — я отлично знаю, что ты не настолько глуп! Патефонная пластинка не станет выполнять твоих поручений, умолять тебя о снисхождении и падать перед тобой на колени! Ты утверждаешь, что невозможно узнать, стонут ли подданные Эксцельсиуса под пытками лишь потому, что в голове у них скачут электроны — словно колесики, своим вращением производящие имитацию голоса, — или же они стонут взаправду, то есть потому, что по-настоящему испытывают боль? Нечего сказать, хорошенькая разница! Нет, Трурль, страдает не тот, кто свое страдание может дать тебе в руки, чтобы ты его ощупал, взвесил и попробовал на зубок, как монету, а тот, кто ведет себя как страдалец! Попробуй сейчас же доказать мне, что они не чувствуют ничего, не мыслят, не осознают свое заключение между двумя безднами небытия, до рождения и после смерти! Докажи это, и я от тебя отстану! Докажи, что ты лишь имитировал страдание, а не создал его!

    — Ты и сам отлично знаешь, что это невозможно — тихо возразил Трурль. — Еще прежде, чем взять инструменты в руки, перед пустым ящиком, я должен был предусмотреть возможность такого доказательства и исключить ее. Иначе король рано или поздно догадался бы, что имеет дело с марионетками, с куклами, вместо настоящих подданных. Пойми, я не мог поступить иначе! Ведь если бы иллюзия реальности нарушилась, то нарушилась бы и иллюзия деспотического правления, и все свелось бы к забаве с механической игрушкой!

    — Я все отлично понимаю! — воскликнул Клапауциус. — У тебя были самые благородные намерения: ты хотел создать такое государство, которое никто в мире не смог бы отличить от настоящего — и боюсь, что тебе это удалось! После твоего возвращения не прошло и нескольких часов — но для тех, кто заперт в этом ящике, протекли целые века! Сколько жизней загублено для того, чтобы питать и удовлетворять спесь короля Эксцельсиуса!

    Не сказав ни слова, Трурль бросился к своему кораблю, но увидел, что друг следует за ним. Когда он поднялся в воздух, установил курс между двух скоплений вечно пылающих звезд и дал полный ход, Клапауциус заметил:

    — Положительно, Трурль, ты неисправим. Ты всегда сначала действуешь, а потом начинаешь думать. Что ты собираешься предпринять, когда мы туда прилетим?

    — Отберу у него королевство!

    — А что ты сделаешь с этим королевством?

    — Уничтожу! — хотел было крикнуть Трурль, но первый же слог застрял у него в горле, когда до него дошло, что он собирался сказать. Наконец он пробормотал:

    — Я устрою у них выборы. Пусть сами выбирают себе правителей…

    — Ты же запрограммировал их как феодалов и крепостных. Что им дадут выборы? Сначала тебе пришлось бы разрушить всю структуру государства и построить его заново…

    — Но где кончается изменение структуры, и где начинается манипуляция сознанием?! — воскликнул Трурль.

    Клапауциус не нашелся с ответом, и так они летели в угрюмом молчании, пока не увидели планету Эксцельсиуса. Когда же они, снижаясь для посадки, облетели планету кругом, их глазам представилось самое удивительное зрелище.

    Всю планету покрывали бесчисленные следы разумной деятельности. Микроскопические мосты, как черточки, пересекали все речушки и ручейки, а лужи, отражающие звезды, были полны крохотных кораблей, похожих на плавающие стружки. Ночная сторона планеты была усеяна мерцающими огнями городов, а на дневной стороне также виднелись цветущие города и селения, хотя жителей не удавалось различить даже в самые сильные бинокли, такие они были крохотные. Зато от короля не осталось и следа, словно его земля поглотила.

    — Его там нет… — изумленно прошептал Трурль. — Что они с ним сделали? Им как-то удалось разбить ящик и заселить астероид…

    — Посмотри! — сказал Клапауциус, указывая на крохотное, не больше наперстка, грибовидное облачко, медленно тающее в воздухе. — Они уже открыли атомную энергию… А вон там — видишь этот кусок стекла? Это осколок ящика — они превратили его в подобие храма…

    — Не понимаю! В конце концов, это была всего лишь модель… Процесс со множеством параметров, симуляция, макет для монархической практики, с необходимой обратной связью, переменными, мультистатами… — бормотал ошеломленный Трурль.

    — Да — но ты допустил непростительную ошибку, сделав копию слишком совершенной. Не желая создавать заводную игрушку, ты со своей педантичной аккуратностью невольно создал то, что было возможно, логично и неизбежно, то, что является полной противоположностью механизма…

    — Прошу тебя, довольно! — вскричал Трурль. И они все глядели на астероид в молчании, когда внезапно что-то ударилось об их корабль — вернее, слегка его коснулось. Они заметили объект, освещенный струйкой пламени, вырывавшегося у него сзади. Возможно, это был космический корабль или искусственный спутник — однако он был удивительно похож на стальной сапог, что носил тиран Эксцельсиус. Подняв глаза, конструкторы увидели небесное тело, сияющее высоко над крохотной планетой. Раньше его здесь не было. На холодной, бледной сфере разглядели они суровые черты самого Эксцельсиуса, и поняли, что он сделался луною микроминиан.

    Размышления

    “Нет, Трурль, страдает не тот, кто свое страдание может дать тебе в руки, чтобы ты его ощупал, взвесил и попробовал на зубок, как монету, а тот, кто ведет себя как страдалец!”

    Интересно, что за слова Лем выбирает для описания своих фантастических моделей. Такие термины, как “электронный”, “обратная связь”, “двоичный”, “нелинейный”, “кибернетический”, “самоорганизующийся”, снова и снова встречаются в его рассказах. Конечно, эти слова устарели и не похожи на те термины, которые употребляются сегодня в дискуссиях об искусственном разуме. Многие специалисты по искусственному интеллекту занимаются тем, что почти не имеет отношения к восприятию, обучению и творческим способностям. Многие работают над “симуляцией” употребления языка — и мы сознательно говорим здесь именно о симуляции. Нам кажется, что самые трудные исследования все еще впереди, и для этого придется вернуться к загадке “самоорганизующейся”, “нелинейной” природы человеческого ума. Между тем, живой рассказ Лема вызывает у читателя некоторые из тех глубоких, фундаментальных ассоциаций, которые эти слова должны порождать.

    В романе Тома Роббинса (Tom Robbins, Even Cowgirls Get the Blues, Bantam Books, 1976) есть отрывок, удивительно напоминающий представление Лема о крохотном, искусственно изготовленном мире.

    “На Рождество Джулиан подарил Сисси миниатюрную тирольскую деревню. Она была сделана с удивительным мастерством.

    В ней был крохотный собор, витражи которого придавали солнечному свету видимость фруктового салата. Площадь украшал Biergarten (пивная под открытым небом — Прим. перев.). Субботними вечерами в Биргартене бывало очень шумно. В деревеньке была булочная, всегда пахнущая горячим хлебом и штруделем. Была там и ратуша, и полицейский участок, некоторые секции которых были видны в разрезе и открывали стандартное количество бюрократических проволочек и коррупции. Малюсенькие тирольцы расхаживали в кожаных бриджах, тщательно сшитых мельчайшими стежками, а под бриджами у них были столь же мастерски изготовленные гениталии. В деревне были и лыжные магазины, и множество других интересных вещиц, включая сиротский приют. Приют был устроен так, что каждый год в канун рождества в нем случался пожар и он сгорал дотла. Сироты выбегали на снег в горящих рубашонках. Какой ужас! На второй неделе января приходил пожарный инспектор и осматривал пожарище, бормоча: “Если бы они меня послушали, эти дети были бы еще живы.”

    Хотя по содержанию этот отрывок очень похож на рассказ Лема, по тону он сильно отличается — словно два композитора одновременно придумали одну и ту же мелодию, но совершенно по-разному ее гармонизовали. Роббинс не заставляет нас поверить в подлинные чувства крохотных человечков — напротив, он представляет их всего лишь удивительными (или удивительно глупыми?) частями прекрасной механической работы.

    Повторение, год за годом, трагедии приюта, словно эхо ницшеанской идеи о вечном повторении — то, что однажды произошло, будет происходить снова и снова — лишает этот маленький мирок всякого смысла. Почему же от постоянного повторения слова пожарного инспектора кажутся такими пустыми? Восстанавливают ли тирольцы свой приют сами, или же у игрушки имеется кнопка перезагрузки? Откуда берутся новые сироты — или это “оживают” “сгоревшие”? Как и в других фантастических отрывках, представленных здесь, над пропущенными деталями полезно подумать.

    От стилистических тонкостей и трюков рассказчика зависит, поверит ли читатель в существование крохотных душ. А к чему склоняетесь вы?


    Д.Р.Х.

    Д.К.Д.

    19

    СТАНИСЛАВ ЛЕМ

    Non serviam

    Книга профессора Доббса посвящена персонетике, которую финский философ Эйно Кайкки назвал “самой жестокой наукой, когда-либо созданной человеком”. Доббс, один из самых известных современных персонетиков, разделяет это мнение. Невозможно избежать заключения, говорит он, что использование персонетики аморально; однако здесь мы имеем дело с исследованиями, которые, хотя и противоречат этическим принципам, тем не менее необходимы на практике. Невозможно избежать особой безжалостности исследований, насилия над собственными природными инстинктами — и именно здесь безусловно рушится миф о невинности ученого как собирателя фактов. В конце концов, мы говорим о научной дисциплине, которая, лишь с небольшим преувеличением для вящей выразительности, была названа “экспериментальной теогонией”. Когда девять лет тому назад персонетика получила освещение в прессе, общественное мнение было поражено открывшимися фактами. Можно было полагать, что в наши дни уже ничто не способно удивить человечество. Эхо открытия Колумба не утихало веками, а недавнее покорение луны было воспринято общественным сознанием как нечто вполне обыденное. И все же рождение персонетики шокировало публику.

    В этом названии сочетаются латинские и греческие корни: “персона” и “генетика” — последняя в смысле формирования, создания. Эта ветвь исследований возникла от скрещения кибернетики и психоники восьмидесятых с прикладной интеллектроникой. Сегодня о персонетике знает любой; спросите прохожего на улице, и он ответит, что это — искусственное создание разумных существ. Этот ответ не слишком далек от истины, но, тем не менее, не затрагивает самой сущности предмета. В настоящий момент у нас имеется почти сто персонетических программ. Девять лет назад были разработаны схемы индивидуальности — простые основы “линейного” типа — но прежнее поколение компьютеров, сейчас имеющих лишь историческое значение, не могло предоставить поля для создания настоящих персоноидов.

    Теоретическая возможность создания разума была угадана еще Норбертом Винером, о чем свидетельствуют отрывки из его последней книги “Бог и Голем”. Хотя он упоминал об этом в своей обычной шутливой манере, под этой шутливостью скрывались довольно мрачные предчувствия. Однако Винер не мог предвидеть, какой оборот примут события двадцатью годами спустя. Самое худшее произошло, когда в Массачусетском технологическом институте, говоря словами сэра Дональда Акера, “закоротили вводы и выводы”.

    В настоящее время “мир” для персоноидных “обитателей” может быть создан за пару часов — столько занимает ввод в компьютер одной из полных программ (таких, как ВААЛ-66, СОЗДАТ-4 или ИЕГОВА-09). Добб представляет довольно схематичное описание первых шагов персонетики, отсылая читателя к историческим источникам; будучи признанным практиком, он говорит, в основном, о собственной работе. В этом есть определенный смысл, поскольку между британской школой, которую Добб представляет, и американской группой в МТИ существуют значительные расхождения, как в методологии, так и во взглядах на цели экспериментов. Добб описывает процедуру “6 дней за 120 минут” следующим образом. Прежде всего, в память машины вводится минимальное количество исходных данных, то есть, говоря языком непрофессионалов, в память вводится некая “математическая” субстанция. Эта субстанция — протоплазма той вселенной, в которой будут “обитать” персоноиды. Теперь мы можем снабдить существ, которые придут в этот механический, цифровой мир — и будут существовать в нем, и только в нем — средой неконечных характеристик. Таким образом, эти существа не могут чувствовать себя заключенными в физическом смысле, поскольку, с их точки зрения, их мир не имеет границ. Только одно измерение в их мире напоминает измерение, данное и нам — а именно, течение времени (длительность). Однако их время не аналогично нашему, поскольку скорость его течения находится под контролем экспериментатора. Как правило, в первоначальной фазе (так называемой разминки перед творением) устанавливается максимальная скорость, так что наши минуты соответствуют эпохам в компьютере. За это время там происходит серия последовательных реорганизаций и кристаллизаций синтетического космоса. Этот космос полностью лишен пространства — хотя у него и есть измерения, однако они имеют чисто математический, “мнимый” характер. Они просто являются следствиями неких аксиоматических решений программиста, и именно от него зависит их количество. Если он, например, выберет десятимерность, то структура созданного им мира будет совершенно иной, чем в мире, где были установлены всего шесть измерений. Надо подчеркнуть, что эти измерения не имеют ничего общего с измерениями в физическом пространстве; они соотносятся лишь с абстрактными логическими построениями, используемыми при создании подобных систем.

    Чтобы объяснить этот малопонятный для не-математиков момент, Добб приводит простые факты типа тех, которые обычно изучаются в школах. Мы знаем, что возможно описать на бумаге геометрически правильное твердое трехмерное тело (например, куб), которому в реальном мире соответствует кубик. Таким же образом возможно описать геометрические тела четырех, пяти, n измерений (четырехмерное тело называется “тессеракт”). У подобных тел нет соответствия в реальном мире, поскольку, не имея физического четвертого измерения, мы не можем изготовить настоящий четырехмерный кубик. Это различие между тем, что можно построить физически, а что — лишь математически, не существует для персоноидов, поскольку их мир имеет чисто математическую структуру. Его строительный материал — математика, хотя кирпичики, из которых она построена — обычные физические объекты (реле, транзисторы, электронные схемы — одним словом, то, из чего сделан компьютер).

    Как известно из современной физики, пространство не является независимым от объектов и масс, которые в нем расположены. В своем существовании пространство определяется этими телами. Там, где их нет, где нет ничего, пространство перестает существовать, свертывается до нуля. В мире персоноидов роль материальных тел, которые, так сказать, распространяют свое влияние и этим “порождают” пространство, играется специально созданными для этой цели математическими системами. Из всех возможных систем, которые могут быть созданы (например, аксиоматическим путем), программист, задумавший провести определенный эксперимент, выбирает нужную группу, которая будет служить основой, “экзистенциальным субстратом”, “онтологическим основанием” для создаваемой им вселенной. Добб полагает, что это весьма напоминает человеческий мир. В конце концов, наш мир тоже “выбрал” определенные формы и типы геометрии, которые подходят ему лучше всего, поскольку они проще всего (трехмерность, чтобы оставаться с тем, с чего все началось). Несмотря на это, мы способны вообразить “другие миры” с “иными свойствами” — в геометрической и не только в геометрической областях. То же самое можно сказать и о персоноидах; тот аспект математики, который исследователь выбрал в качестве их “среды обитания”, является для них тем же, чем для нас — “основа реального мира”, в котором мы живем, в котором нам приходится жить. И подобно нам, персоноиды способны вообразить миры с другими свойствами.

    Добб представляет свою тему методом последовательного приближения и уточнения; то, что мы изложили выше и что соответствует приблизительно двум первым главам его книги, в последующих главах претерпевает частичные изменения — путем усложнения. На самом деле, поясняет автор, персоноиды вовсе не вводятся в готовый, доделанный, раз и навсегда замороженный в его окончательной форме мир. То, каким станет их мир в деталях, зависит от них самих, и зависит тем больше, чем активнее они становятся, чем сильнее развивается их “исследовательская инициатива”. Также неверно было бы сравнивать вселенную персоноидов с таким миром, в котором объекты существуют только постольку, поскольку их видит наблюдатель. Подобные сравнения, встречающиеся в работах Сэйнтера и Хьюза, Добб считает “идеалистическими отклонениями” — дань, которую персонетика заплатила неожиданно воскресшей доктрине епископа Беркли. Сэйнтер утверждает, что персоноид воспринимает свой мир так, как существо Беркли, которое не способно отличить esse от percipi — иными словами, которое никогда не сможет найти разницу между предметом в восприятии и предметом, являющимся объективной, независимой от наблюдателя причиной этого восприятия. Добб страстно атакует эту интерпретацию персонетики. Мы, создатели их мира, отлично знаем, что то, что они воспринимают, действительно существует; это существует в компьютере, независимо от них — хотя, соглашается Добб, только в виде математических объектов.

    Автор поясняет далее, что персоноиды зарождаются и развиваются согласно программе; они растут с той скоростью, которую устанавливает экспериментатор. Эта скорость ограничивается только существующей технологией обработки информации и приближается к скорости света. Математика, призванная стать “местом существования” персоноидов, не дается им в полной готовности, но, так сказать, находится еще “в пеленках” — почти неразработанная, латентная — поскольку она представляет собой лишь набор неких возможностей, альтернативных путей, содержащихся в соответствующим образом запрограммированных подсистемах машины. Эти подсистемы, или генераторы, сами по себе ничего не делают, скорее, определенный тип деятельности персоноидов служит пусковым механизмом и запускает процесс, который постепенно ширится и определяется. Иными словами, эти существа определяют свой мир своим поведением. Добб поясняет эту мысль при помощи следующей аналогии. Человек может интерпретировать окружающий его мир по-разному. Он может обратить особое внимание на определенные аспекты мира и в результате глубокого научного исследования приобрести об этих аспектах знания, которые будут влиять и на его восприятие остального мира, не являющегося для него объектом первостепенного научного интереса. Если он увлечен механикой, он построит для себя механистическую модель вселенной как огромного и совершенного часового механизма, который в своем неостановимом движении приведет от прошлого к точно определенному будущему. Эта модель далека от аккуратного представления о действительности, но тем не менее ею можно пользоваться в течение довольно долгих исторических периодов и даже достигнуть многих практических успехов — строительства машин и так далее. Таким же образом, если персоноиды “склонятся”, по собственному выбору, определяемому их свободной волей, к определенному типу отношений со своей вселенной и только в этом типе отношений будут видеть “суть” своего космоса, то они вступят на соответствующую дорогу исследований и открытий, дорогу, которая не иллюзорна и не бесполезна. Их склонность “вызывает” из окружения то, что больше всего ей соответствует. Они осваивают первым то, что первым воспринимают. Мир, окружающий их, только частично определен, частично установлен заранее исследователем-создателем; персоноиды сохраняют в нем некоторую, отнюдь не незначительную, долю свободы действий, как “мысленных” (в той мере, в какой они размышляют о собственном мире, пытаясь его понять), так и “действительных” (в контексте их “дел” — которые не являются в дословном смысле слова реальными, но которые также нельзя назвать и полностью воображаемыми). По правде говоря, это самая трудная часть объяснения, и мы осмеливаемся утверждать, что Добб не всегда оказывается на высоте, пытаясь объяснить эти особые качества существования персоноидов — качества, которые могут быть адекватно описаны лишь на математическом языке программ, их создающих. Таким образом, нам приходится принимать на веру тот факт, что деятельность персоноидов не является ни полностью свободной — как не полностью свободны и наши поступки, ограниченные физическими законами природы — ни полностью определена, также как и мы не являемся вагончиками, которые катятся по проложенным рельсам. Персоноид походит на человека еще и тем, что “вторичные качества” человека — цвета, мелодичные звуки, красота предметов — могут быть восприняты только тогда, когда у человека есть уши, чтобы слышать, и глаза, чтобы видеть, но то, что делает возможным зрение и слух, было дано им заранее. Воспринимая свое окружение, персоноиды наделяют его теми свойствами опыта, которые точно соответствуют тому, чем является для нас очарование ландшафта; разумеется, в их случае ландшафт — чисто математический. О том, “как они это видят”, сказать ничего нельзя, поскольку единственным способом изучить “субъективное качество их ощущений”, было бы отказаться от человеческого обличья и стать персоноидом. Как вы помните, у персоноидов нет ни ушей, ни глаз, поэтому они не слышат и не видят так, как мы это понимаем; в их вселенной нет ни света, ни тьмы, ни физической близости, ни расстояния, ни верха или низа. У них есть измерения, которые мы не можем почувствовать, но которые для них элементарны; например, они воспринимают — как эквиваленты компонентов человеческого чувственного восприятия — колебания электрических потенциалов. Изменения потенциалов они воспринимают не как, скажем, давление или дуновение воздуха, но как аналог самых рудиментарных зрительных или слуховых феноменов человеческого восприятия, когда человек, скажем, видит красное пятно, слышит какой-то звук, трогает твердый или мягкий объект. Здесь и далее, подчеркивает Добб, возможно говорить только в терминах аналогий.

    Считать, что персоноиды ущербны по сравнению с нами, поскольку не могут слышать или видеть, совершенно абсурдно, поскольку с тем же успехом можно было бы утверждать, что ущербны именно мы по отношению к персоноидам, поскольку мы не способны непосредственно ощущать феноменализм математики — в конце концов, мы воспринимаем ее только в интеллектуальном, опосредованном плане. Мы находимся в контакте с математикой только путем рассуждений, и можем “испытать” ее только через абстрактное мышление. Персоноиды, с другой стороны, живут в ней — это их воздух, земля, облака, вода и даже хлеб — да, даже еда, поскольку в определенном смысле она их питает. Таким образом, они “заперты”, изолированы внутри машины, только с нашей точки зрения. Они не могут выйти в человеческий мир. Симметрично этому, человеку никогда не удастся проникнуть внутрь их мира, с тем чтобы существовать в нем и воспринимать его непосредственно. Итак, математика в некоторых своих воплощениях превратилась в жизненное пространство разума настолько духовного, что он стал стопроцентно бестелесным, стала его колыбелью и его стихией.

    Персоноиды во многом походят на человека. Они способны вообразить определенное противоречие (одновременное существование а и не-а), но, так же как и мы, не могут воплотить его в жизнь. Этого не позволяет ни наша физика, ни логика их мира, поскольку во вселенной персоноидов логика играет ту же роль ограничителя возможного, как в нашем мире — физика. Во всяком случае, подчеркивает Добб, совершенно исключено, что мы когда-либо сможем полностью внутренне понять, что “ощущают” персоноиды и что они чувствуют, когда занимаются своими делами в неконечной вселенной. Полное отсутствие в ней пространства вовсе не является для них тюрьмой — это полная чушь, которую выдумали журналисты — а, наоборот, является гарантией их свободы, поскольку математика, генерируемая компьютерными программами, когда они приведены в действие (а приводит их в действие именно активность персоноидов), представляет собой, так сказать, само-реализующееся бесконечное поле для возможных действий, архитектурных и других свершений, исследований, героических экспедиций и смелых гипотез. Одним словом, мы не поступили с персоноидами несправедливо, дав им именно такую, а не иную вселенную. Жестокость и аморальность персонетики заключаются совсем в другом.

    В седьмой главе “Non serviam” Добб знакомит читателя с обитателями цифровой вселенной. Персоноиды обладают гибким мышлением и развитыми языковыми способностями; они также могут чувствовать эмоции. Каждый из них имеет собственную индивидуальность; разница между ними — не только следствие решений творца-программиста, но и результат чрезвычайной сложности их внутренней структуры. Они могут быть очень похожи один на другого, но никогда не бывают совершенно одинаковыми. Они появляются на свет, снабженные “сердцевиной”, “ядром личности” и способностью к мышлению и речи, правда, в рудиментарном состоянии. У них есть небольшой словарный запас и умение строить предложения по правилам данной им грамматики. Возможно, что в будущем мы будем способны не задавать им даже этих определяющих данных и сможем наблюдать за тем, как они, словно первобытная группа людей в процессе общественного развития, родят свой собственный язык. Однако это направление персонетики встречает два основных препятствия. Во-первых, дожидаться рождения собственного языка персоноидов пришлось бы очень долго. В настоящее время это отняло бы двенадцать лет, даже если максимально ускорить внутрикомпьютерные трансформации (весьма приблизительно можно сказать, что секунда машинного времени соответствует году человеческой жизни). Во-вторых, еще бОльшая трудность заключается в том, что язык, спонтанно возникающий в процессе “групповой эволюции персоноидов”, был бы нам непонятен, и его пришлось бы декодировать, словно некий загадочный шифр. Задача еще усложнялась бы тем, что этот шифр не был бы создан людьми и для людей, живущих в том же мире, что и расшифровщик. Мир персоноидов качественно отличается от нашего, и язык, годный для этого мира, должен быть весьма отличным от любого этнического языка. Так что на данный момент лингвистическая эволюция ex nihilo остается лишь мечтой персонетиков.

    Когда персоноиды доходят до определенной ступени развития, они сталкиваются с фундаментальной загадкой, чрезвычайно для них важной — загадкой собственного происхождения. Они задают себе вопросы, известные нам из истории человека, истории его религиозных верований, философских исканий и мифологии. Откуда мы пришли? Почему мы сделаны так, а не иначе? Почему мир, который мы воспринимаем, имеет именно такие, а не совершенно иные качества? Каково значение этого мира для нас? Каково наше значение для него? Подобные размышления в конце концов неизбежно приводят их к простейшему вопросу онтологии: развилось ли их существование “само по себе”, или же оно является продуктом акта творения и за ним спрятан некий обладающий волей и сознанием активный мастер ситуации, Создатель. Именно здесь и показывает себя вся жестокость, вся аморальность персонетики.

    Прежде чем во второй части своей книги перейти к рассказу об этих интеллектуальных исканиях, о борьбе разума, ставшего жертвой подобных вопросов, Добб рисует в нескольких главах портрет “типичного персоноида”, описывает его “анатомию, физиологию, психологию”.

    Мышление одинокого персоноида остается рудиментарным, поскольку в одиночестве он не может практиковать свои языковые способности, а без речи не может развиваться и дискурсивная мысль. Как показали сотни экспериментов, группы от четырех до семи персоноидов являются оптимальными, по крайней мере для развития речи и типичной исследовательской деятельности, а также для “культуризации”. С другой стороны, для явлений, соответствующих более крупномасштабным социальным процессам, требуются более многочисленные группы. В настоящее время возможно “разместить” приблизительно тысячу персоноидов в достаточно вместительной компьютерной вселенной. Однако исследования этого типа принадлежат к отдельной, независимой дисциплине — социодинамике — и не входят в круг научных интересов Добба; поэтому они упоминаются в его книге только вскользь. Как уже было сказано, у персоноида нет тела, но у него есть “душа”. Для стороннего наблюдателя, который может заглянуть в машинный мир при помощи специального приспособления типа зонда, встроенного в компьютер, эта душа предстает в виде “связного облачка процессов”, функционального целого с неким “центром”, который возможно с большой точностью изолировать, то есть очертить его место в машинной сети. (Обратите внимание, что это задача непростая и во многом напоминает нейрохирургический поиск локализованных функциональных центров в мозгу человека.)

    Для понимания того, что сделало возможным создание персоноидов, основной является одиннадцатая глава “Non serviam”, в которой вполне доступно объясняются основы теории сознания. Сознание — не только персоноидное, но и любое другое — в физическом аспекте представляет из себя “информационную стоЯщую волну”, некий динамический инвариант в потоке безостановочных трансформаций. Его особенность в том, что он представляет одновременно как “компромисс”, так и “результат”, который, насколько мы можем судить, был вовсе не запланирован естественной эволюцией. Как раз наоборот, с самого начала эволюция воздвигала труднейшие препятствия на пути гармонизации мозговой деятельности выше некой средней величины — то есть, выше определенного уровня сложности — и вступила на эту запретную территорию явно ненамеренно, поскольку эволюция вообще лишена активного творческого начала. Произошло следующее: некоторые очень старые эволюционные решения проблем контроля и регуляции, общие для всей нервной системы, были перенесены на тот уровень, на котором начинается антропогенез. С точки зрения инженерной эффективности, эти решения должны были быть оставлены в пользу чего-то совершенно нового — а именно, мозга разумного существа. Но разумеется, эволюция не могла поступить таким образом, поскольку она не в состоянии освободиться от прежних решений, иногда насчитывающих сотни или миллионы лет развития. Поскольку она продвигается вперед крохотными увеличениями адаптации, поскольку она “ползет”, а не “передвигается скачками”, эволюция — это сеть, которая “тащит за собой несчетное число архаизмов, всяческий мусор”, как пишут Таммер и Бовайн. (Таммер и Бовайн принадлежат к создателям компьютерной симуляции человеческой психики; их работы заложили фундамент персонетики.) Сознание человека — результат компромисса особого типа. Это что-то вроде лоскутного одеяла, или, как подметил Гебхардт, прекрасная иллюстрация к хорошо известной немецкой поговорке: “Aus einer Not eine Tugend machen” (здесь: “Превратить некий дефект, некую трудность, в достоинство”). Сама по себе цифровая машина не может породить сознание, по той простой причине, что в ней не могут возникнуть иерархические операционные конфликты. Самое большее, на что такая машина способна, это впасть в “логический ступор”, в “логический паралич”, когда количество антиномий в ней нарастает. С другой стороны, противоречия, которыми положительно кишит человеческий мозг, в течение сотен тысяч лет постепенно подвергались регулирующим процедурам. Образовались высшие и низшие уровни, уровни рефлексов и размышлений, импульса и контроля, моделирования элементарного окружения зоологическими, а концептуального окружения — лингвистическими способами. Все эти уровни не могут, “не желают” складываться в круглую сумму или сливаться и образовывать одно целое.

    Что же такое тогда сознание? Некое приспособление, стратегия, выход из ловушки, последнее средство, по-видимому (но лишь по-видимому!), последняя ступень апелляции. На языке физики и теории информации, это функция, которая, однажды начавшись, не допускает конца, то есть определенного завершения. Таким образом, это только план подобного завершения, полного “примирения” всех упрямых противоречий мозга. Можно сказать, что это — зеркало, задача которого состоит в том, чтобы отражать другие зеркала, в свою очередь отражающие другие зеркала, и так до бесконечности. Физически это просто невозможно, и regressus ad infinitum представляет ту бездну, над которой парит и трепещет феномен человеческого сознания. “Под сознательным уровнем” не прекращается борьба за полное отражение в сознании того, что за неимением места туда не попадает, или попадает только частично. Чтобы предоставить полные и равные права всем борющимся за внимание тенденциям, понадобились бы бесконечная вместимость и бесконечный объем мозга. Итак, вокруг сознания кипит вечная схватка, толкается и бурлит “толпа”, и сознательный уровень вовсе не является невозмутимым, суверенным правителем всех мыслительных феноменов — скорее, он напоминает поплавок, пляшущий на бурных волнах, и то, что он находится выше всего остального, не значит, что он управляет этими волнами… Современная теория сознания, в ее информационной и динамической интерпретации, не может, к сожалению, быть изложена простым и ясным языком, поэтому, по крайней мере, в этом популярном издании, нам приходится постоянно прибегать к визуальным моделям и метафорам. Так или иначе, нам известно, что сознание — что-то вроде трюка, некоего сдвига, к которому прибегла эволюция, верная своему характерному и необходимому modus operandi, оппортунизму — то есть, нахождению быстрого и импровизированного выхода из трудного положения. Таким образом, если бы мы, действительно, вознамерились создать разумное существо и сделали бы это согласно всем рациональным инженерным и логическим канонам, применяя критерии технологической эффективности, такое существо, скорее всего, оказалось бы лишено дара сознания. Оно вело бы себя абсолютно логично, было бы всегда последовательно, внимательно и аккуратно и могло бы даже показаться человеческому наблюдателю гением в области творческой деятельности и принятия решений. Но оно ни в коем случае не могло бы быть человеком, поскольку было бы лишено его таинственной глубины, его внутренней сложности, его сравнимой с лабиринтом природы…

    Мы не будем здесь дальше углубляться в современную теорию сознательного, как не делает этого и профессор Добб. Но мы не могли обойтись без нескольких пояснительных слов, поскольку они дают необходимое введение в структуру персоноидов. Их создание помогло сделать реальностью один из древнейших мифов — миф о гомункулусе. Чтобы придать персоноидам сходство с человеком, с его психикой, нам приходится вводить в информационный субстрат определенные противоречия, придавать ему асимметрию, ацентрированные тенденции; одним словом, нам необходимо одновременно объединять и создавать антагонизм. Разумно ли это? Не только разумно, но и абсолютно необходимо, если вместо некоего синтетического интеллекта мы хотим имитировать мысль и вместе с ней — индивидуальность человека.

    Следовательно, эмоции персоноидов должны до некоторой степени находиться в конфликте с их разумом; они должны быть несвободны от некоторых саморазрушительных тенденций; должны чувствовать внутреннее напряжение — всю ту центробежность, которую мы ощущаем то как великолепную бесконечность духовных состояний, то как их невыносимо болезненную разъединенность. Алгоритм этого вовсе не так безнадежно сложен, как можно подумать. Просто логика создания (персоноида) должна быть нарушена, должна содержать некие антиномии. Сознание — не только путь из эволюционного тупика, утверждает Хилбрандт, но также спасение из ловушки Гёделизации, поскольку при помощи паралогических противоречий ему удается обойти те противоречия, которые неизбежно возникают во всякой логически совершенной системе. Таким образом, абсолютно рациональна вселенная персоноидов, но не они сами. На этом мы остановимся, поскольку сам профессор Добб не углубляется в эту чрезвычайно сложную тему. Как нам уже известно, у персоноидов есть душа, но нет тела, а значит, нет и ощущения телесности. Говорят, что трудно представить ощущения, испытываемые в особом состоянии, в полной темноте, с минимальным количеством внешних стимулов — однако Добб утверждает, что этот образ лишь сбивает с толку. Дело в том, что в результате сенсорного голода функции человеческого мозга вскоре начинают дезинтегрироваться — без стимулов из внешнего мира человеческое сознание имеет тенденцию парализовываться. Однако персоноиды, не испытывающие физических ощущений, не дезинтегрируются — их поддерживает их математическое окружение, которое они непосредственно ощущают. Но каким образом? Скажем, они испытывают его в соответствии с теми изменениями собственных состояний, которые вызываются у них “внешними аспектами” их вселенной. Они способны различать изменения, происходящие в результате внешних стимулов, от изменений, зарождающихся в глубине их собственной психики. Каким образом они это различают? Прямой ответ на это можно найти только в теории динамической структуры персоноидов.

    Тем не менее, несмотря на огромную разницу, персоноиды похожи на нас. Мы уже знаем, что цифровая машина никогда не может сама по себе развить сознание; какие бы задачи мы перед ней ни ставили, какие бы физические процессы на ней ни симулировали, психика в ней не зародится. Поскольку, чтобы имитировать человека, необходимо имитировать также некоторые его основные противоречия, только система взаимно тяготеющих антагонизмов — персоноид — может быть похожа, по выражению Кэниона, которого Добб цитирует, на “звезду, сжимаемую гравитационными силами, и в то же время распираемую изнутри давлением радиации”. Гравитационный центр — это личное “я”, но оно вовсе не составляет единства, ни в логическом, ни в физическом смысле. Это только наша субъективная иллюзия! На этой стадии объяснения мы внезапно оказываемся среди множества поразительных сюрпризов. Известно, что возможно запрограммировать машину так, что с ней можно будет поддерживать беседу, как с разумным собеседником. В нужных местах машина будет употреблять местоимение “я” и его производные. Однако это не что иное как ловкий трюк программиста! Такая машина все еще более походит на миллион болтающих попугаев, как бы блестяще они ни были натасканы, чем на самого простого и глупого человека. Она подражает человеческому поведению всего лишь в лингвистическом плане. Ничто не может позабавить или удивить эту машину, встревожить ее или привести в отчаяние, так как психологически и индивидуально это НИКТО. Это есть Голос, произносящий высказывания на разные темы и отвечающий на вопросы; это есть Логика, способная переиграть лучшего шахматного игрока; это есть (или, скорее, может этим стать) превосходный имитатор всего, если хотите, актер на вершине совершенства, исполняющий любую запрограммированную роль — но этот актер и имитатор останется совершенно пустым внутри. Мы не можем ждать от него симпатий и антипатий. Он не устанавливает перед собой никакой цели; в степени, невообразимой для любого человека, ему “все равно”, поскольку как личность он просто не существует… Это восхитительно эффективный комбинаторный механизм, и ничего более. И здесь мы сталкиваемся с удивительным явлением. Поразительно, что из этого сырья, из абсолютно пустой и безличной машины, можно, путем введения в нее специальной программы — персонетической программы — создать настоящих мыслящих существ, и не одного, а сразу множество! Последние модели IBM способны создавать тысячу персоноидов одновременно. (Это число математически точно, так как элементы и связи, необходимые для поддержки одного персоноида, могут быть выражены в единицах сантиметров-грамм-секунд.)

    Внутри машины персоноиды отделены друг от друга. Как правило, они не “накладываются” друга на друга, хотя это и может произойти. При контакте происходит что-то вроде отталкивания, предотвращающего взаимную “ассимиляцию”. Однако если персоноиды того захотят, они могут и взаимопроникать. Тогда процессы, составляющие их мыслительный субстрат, начинают накладываться друг на друга, и возникает “шум” и помехи. Когда область наложения невелика, определенное количество информации становится общим достоянием частично пересеченных персоноидов. Этот феномен для них необычен, как для человека было бы необычным, если не пугающим, услышать “странные голоса” или “чужие мысли” у себя в голове (что, разумеется, случается при некоторых душевных заболеваниях или под воздействием галлюциногенов). Словно у двух человек оказывается не только одно и то же воспоминание, но одна и та же память; словно произошло нечто больше, чем телепатическая передача мысли — а именно, “периферийное слияние личностей”. Этого феномена следует избегать, так как его последствия довольно опасны. Дело в том, что после начальной стадии поверхностного слияния “атакующий” персоноид может уничтожить и поглотить другого. Последний в этом случае оказывается растворенным, аннигилированным, и перестает существовать (некоторые уже называли это убийством). Уничтоженный персоноид становится ассимилированной, неотличимой частью “агрессора”. Нам удалось, говорит Доббс, симулировать не только психическую жизнь, но и связанные с ней опасности и проблемы. Следовательно, нам также удалось симулировать смерть. Однако в нормальных экспериментальных условиях персоноиды избегают подобных актов агрессии. “Психофаги” (термин Кастлера) встречаются среди них чрезвычайно редко. При первых признаках начинающейся ассимиляции, которая может быть результатом случайных сближений и флюктуаций, персоноиды чувствуют опасность (хотя и не в физическом смысле, подобно тому, как мы можем ощущать присутствие другого человека или даже слышать “голоса” у себя в голове). Тогда персоноиды осуществляют активные избегающие маневры, отступают и расходятся каждый своей дорогой. Именно в результате этого явления они узнали значение понятий “добро” и “зло”. Для них очевидно, что “зло” заключается в уничтожении другого, а добро — в его освобождении. В то же время, “зло” одного может стать “добром” (то есть выгодой) другого, который превратится в “психофага”. Дело в том, что подобная экспансия — захват “интеллектуальной территории” другого — расширяет данный ему первоначально мыслительный “участок”. В каком-то смысле это соответствует нашей практике мясоедения, поскольку мы убиваем и питаемся своими жертвами. Однако у персоноидов нет необходимости так поступать — у них есть лишь такая возможность. Они не знают голода и жажды, так как их питает постоянный приток энергии, о которой им не приходится заботиться (так же, как нам не приходится особенно заботиться о том, чтобы над нами сияло солнце). В мире персоноидов принципы и термины термодинамики в их приложении к энергетике не могут возникнуть, потому что их мир действует не по термодинамическим, а по математическим законам.

    Довольно быстро исследователи пришли к заключению, что контакты между персоноидом и человеком путем ввода и вывода компьютерных данных не представляют особого научного интереса; более того, они порождают дилеммы, из-за которых персонетику и называют жестокой наукой. Есть что-то недостойное в том, чтобы информировать персоноидов, что мы создали их в замкнутых пространствах, которые только симулируют бесконечность, что сами они — микроскопические психочастички, заключенные в нашем мире. На самом деле, у них имеется своя собственная бесконечность; поэтому Шаркр и другие психонетики (Фалк, Вигелэнд) утверждают, что ситуация полностью симметрична: персоноиды не нуждаются в нашем мире, нашем “жизненном пространстве”, а мы не можем поселиться на их “математической земле”. Добб считает подобные рассуждения софистикой, поскольку не может быть сомнений относительно того, кто кого создал и кто кого подверг экзистенциальному заключению. Сам Добб принадлежит к группе ученых, ратующих за принцип полнейшего невмешательства в дела персоноидов — “неконтакта”. Можно сказать, что эти ученые — бихевиористы от персонетики. Они хотят только наблюдать за искусственными разумными существами, подслушивать их речи и мысли, записывать их действия и намерения, но никогда ни во что не вмешиваться. Этот метод уже разработан и имеет собственную технологию — такую аппаратуру, о которой несколько лет назад и помыслить было нельзя. Идея заключается в том, чтобы слушать, понимать — иными словами, быть постоянным тайным свидетелем — но так, чтобы этот “мониторинг” никоим образом не мешал жизни персоноидов. Сейчас в Массачусетском технологическом институте разрабатываются программы (АФРОН-2 и ЭРОТ), которые позволят персоноидам, в настоящее время бесполым, вступать в “эротические контакты”. Эти программы сделают возможным то, что соответствует оплодотворению, и позволят персоноидам размножаться “сексуальным путем”. Добб недвусмысленно заявляет, что не испытывает энтузиазма по поводу этих американских проектов. Его работа, как она описана в “Non serviam”, имеет совершенно другое направление. Не без основания английская школа персонетики не раз называлась “философским полигоном” и “богословской лабораторией”. Эти определения приводят нас к тому, что, возможно, является самой интригующей частью обсуждаемой книги — к ее заключительной части, объясняющей и оправдывающей несколько необычное название.

    Добб представляет отчет о собственном эксперименте, идущем вот уже восемь лет подряд. Он кратко упоминает о самом акте творения — это было вполне рутинное удвоение функций, типичное для программы ИЕГОВА-6, с небольшими модификациями. Добб представляет обзор своего “прослушивания” этого мира, который он сам создал и за развитием которого продолжает наблюдать. Он считает подобное прослушивание неэтичным, а порой и бесстыдным. Однако он продолжает работу, так как убежден в том, что для науки необходимы и такие эксперименты, которые никак не могут быть оправданы с точки зрения морали или любого другого аргумента, кроме познания. Сложилась такая ситуация, говорит он, в которой старые отговорки ученых перестали действовать. Невозможно притворяться нейтральным и пытаться успокоить нечистую совесть, используя, например, те доводы, что разработаны вивисекционистами — что эти создания, которым они причиняют неудобства и которых заставляют страдать, лишены полноценного сознания и не являются независимыми. В экспериментах с персоноидами мы ответственны вдвойне, поскольку мы создаем их, а затем заключаем наши создания в схемы своих лабораторных процедур. Чего бы мы ни делали и как бы ни объясняли свои действия, мы не можем далее избегать полноты ответственности.

    Результатом многих лет работы Добба и его коллег в Олдпорте явилась восьмимерная вселенная, ставшая домом для персоноидов, носящих имена АДАН, АДНА, АНАД, ДАНА, ДААН и НААД. Первые персоноиды развили заложенные в них основы языка и произвели “потомство” путем деления. Добб пишет об этом языком Библии: “…и АДАН породил АДНУ, АДНА породил ДААНА, ДААН породил ЭДАНА, который породил ЭДНУ…” Так и шло, пока число последовательных поколений не достигло трехсот. Однако, поскольку мощность компьютера равнялась лишь ста персоноидным индивидуальностям, периодически “демографический избыток” убирался. В трехсотом поколении снова появляются персоноиды по именам АДАН, АДНА, АНАД, ДАНА, ДААН и НААД; теперь их имена снабжены цифровым индексом, обозначающим порядок их происхождения. (Для простоты изложения мы позволим себе опустить эти номера.) Добб говорит нам, что время, прошедшее внутри компьютерной вселенной, приблизительно эквивалентно двум – двум с половиной тысячам лет. За это время среди персоноидного населения возникло множество объяснений их происхождения на свет и различных, противоречащих друг другу и взаимоисключающих моделей “всего, что существует”. Возникло множество различных философий (онтологий и эпистемологий), а также “метафизические эксперименты”, свойственные лишь персоноидам. Потому ли, что “культура” персоноидов слишком непохожа на нашу, или же потому, что эксперимент продолжается слишком короткое время, но среди изучаемой популяции персоноидов не возникло полностью догматизированной религии, соответствующей христианству или буддизму. С другой стороны, уже в восьмом поколении отмечено возникновение идеи Создателя, понятого личностно и монотеистично. Эксперимент состоит в том, чтобы регулярно, примерно раз в год повышать до максимума скорость компьютерного развития и затем снова замедлять ее. Эти скоростные изменения, объясняет Добб, совершенно незаметны для обитателей компьютерной вселенной, так же как подобные изменения были бы незаметны для нас, поскольку когда сразу изменяется все вселенная целиком (здесь — во временнОм измерении), те, кто погружен в эту вселенную, не могут заметить изменений, поскольку не обладают независимой постоянной точкой отсчета.

    Использование двух хронологических скоростей позволило Доббу достичь того, чего он желал больше всего — создания истории персоноидов, истории, богатой традициями и собственным чувством времени. Мы не можем представить здесь все данные, зачастую сенсационные, этой записанной Доббом истории. Мы ограничимся, таким образом, теми отрывками, из которых взята идея, отраженная в названии книги. Язык, которым пользуются персоноиды, представляет из себя недавнюю трансформацию стандартного английского, лексика и грамматика которого были запрограммированы в них в первом поколении. Добб переводит это на обыкновенный английский, но оставляет без изменений некоторые выражения, созданные последующими поколениями персоноидов. Среди них — термины “божеский” и “небожеский”, описывающие, соответственно, верующих и атеистов.

    АДАН беседует с ДААНОМ и АДНОЙ (сами персоноиды так друг друга не называют — экспериментаторы используют эти имена лишь для удобства записи “диалогов”) о проблеме, известной также и нам — в нашей истории она восходит к Паскалю, в истории же персоноидов она была открытием некоего ЭДАНА 197. Подобно Паскалю, этот мыслитель начал с того, что вера в Бога, во всяком случае, более полезна, чем неверие. Ведь если правы “небожеские”, то верующие ничего не теряют, кроме своей жизни, когда они оставляют этот мир; с другой стороны, если Бог существует, им достается целая вечность (вечная слава). Следовательно, надо верить в Бога, поскольку это просто диктуется экзистенциальной тактикой оценки собственных шансов получить наибольшую выгоду.

    АДАН 300 смотрит на этот совет следующим образом: в своих рассуждениях ЭДАН 197 предполагает Бога, требующего поклонения, любви и абсолютной преданности, а не только веры в факт Своего существования и создания мира. Чтобы заслужить спасение, недостаточно согласиться с гипотезой Господа-творца вселенной; вдобавок необходимо быть благодарным Ему за создание вселенной, пытаться угадывать Его волю и исполнять ее. Короче, необходимо служить Господу. Далее, если Бог существует, то он обладает могуществом доказать Свое существование по крайней мере так же убедительно, как Его существование удостоверяет то, что может быть непосредственно воспринято. Безусловно, мы не можем сомневаться в том, что существуют некоторые предметы, и что наш мир из них состоит. В крайнем случае, можно сомневаться относительно того, что они делают, чтобы существовать, как именно они существуют, и тому подобное; однако никто не может оспаривать сам факт их существования. С такой же убедительностью Бог может представить доказательства Своего существования. И все-таки он этого не делает, заставляя нас пытаться получить косвенное знание, выраженное в форме разных гипотез — гипотез, иногда называемых откровениями. Поступая таким образом, он, тем самым, ставит “божественных” и “небожественных” в равные условия. Он не заставляет свои создания абсолютно верить в Него, но лишь предоставляет им эту возможность. Конечно, мотивы, которые им двигали, могут быть спрятаны от его созданий. Так или иначе, можно утверждать следующее: Бог существует или Бог не существует. Третья возможность (Бог существовал, но больше не существует; или существует лишь время от времени; или существует иногда “меньше”, а иногда “больше”) кажется почти невероятной. Ее нельзя совершенно исключить, но введение многозначной логики в теодицею только запутывает ситуацию.

    Таким образом, либо Бог есть, либо его нет. Если Он сам соглашается с нашей ситуацией, при которой защитники обеих точек зрения имеют аргументы в поддержку своей теории — поскольку “божественные” доказывают существование Бога, а “небожественные” доказывают его отсутствие — следовательно, с точки зрения логики мы получаем игру, партнерами в которой являются, с одной стороны, все “божественные” и “небожественные”, а с другой — один Бог. Необходимое логическое свойство этой игры заключается в том, что за неверие в Него Бог не имеет права никого наказывать. Определенно неизвестно, существует ли некая вещь или нет; некоторые просто утверждают, что да, а другие — что нет, и если возможно выдвинуть гипотезу, что этой вещи вообще никогда не существовало, то ни один справедливый суд не может приговорить того, кто отрицает ее существование, поскольку во всех мирах дело обстоит так, что если в них нет полной уверенности, то нет и полной ответственности. Эта формулировка логически неоспорима, поскольку она устанавливает симметричную функцию награды в контексте теории игр; тот, кто в отсутствии полной уверенности потребует полной ответственности, нарушит математическую симметрию данной игры, и тогда мы получим так называемую игру с не-нулевой суммой.

    Из этого следует, что либо Бог абсолютно справедлив, в каковом случае Он не имеет права наказывать “небожественных” лишь за то, что они “небожественны” (то есть за то, что они в него не верят); либо же он все же будет наказывать неверующих, что означает, что с логической точки зрения Он не абсолютно справедлив. Что из этого следует? То, что Он может делать все, что Ему угодно, поскольку, когда в логической системе появляется одно-единственное противоречие, тогда по принципу ex falso quodlibet из этой системы можно вывести какие угодно следствия. Иными словами, справедливый Бог не может тронуть и волоска на голове “небожественных”, если Он все же их накажет, значит он вовсе не то совершенное и справедливое существо, каким его описывают богословы.

    АДНА спрашивает, как в этом свете мы должны рассматривать проблему причинения зла другим.

    АДАН 300 отвечает: “Мы абсолютно уверены в том, что происходит здесь; о том же, что происходит “там” — то есть за границами этого мира, в вечности, с Богом, — мы можем лишь строить гипотезы. Здесь мы не должны делать зла, хотя принцип избегания зла логически и недоказуем. Но по той же причине существование мира также логически недоказуемо. Мир существует, хотя мог бы и не существовать. Зло может быть сделано, но мы не должны этого делать, как мне кажется, из-за нашего соглашения о взаимности: поступай со мной так, как я с тобой. Это никак не связано с существованием или несуществованием Бога. Если бы я воздерживался от совершения злых поступков из страха перед наказанием “там”, или старался быть хорошим, надеясь получить “там” вознаграждение, мое поведение было бы основано на зыбком фундаменте. Однако здесь не может быть оснований прочнее, чем наше взаимное соглашение. Если “там” и существуют другие основания, я не могу быть в них так же уверен, как я уверен в наших основаниях здесь. Живя, мы играем в игру жизни, и в ней мы все до одного — партнеры. Игра между нами абсолютна симметрична. Предполагая существование Бога, мы предполагаем продолжение этой игры за пределами нашего мира. Я считаю, что эта гипотеза допустима, пока она никоим образом не нарушает хода игры здесь. Иначе ради кого-то, кто, возможно, не существует, мы приносили бы в жертву то, что существует здесь, и существует определенно”.

    НААД замечает, что отношение АДАНА 300 к Богу для него неясно. АДАН согласился с возможностью существования Создателя, не так ли? Так что из этого следует?

    АДАН: “Абсолютно ничего. То есть, абсолютно ничего в области долга и обязанности. Я считаю, что во всех мирах действует следующий принцип: временная этика всегда независима от трансцендентной этики. Это означает, что этика здесь и теперь не может иметь вне себя ничего, что бы ее доказывало. И это значит, что тот, кто делает зло, в любом случае негодяй, а тот, кто делает добро, в любом случае праведник. Если кто-нибудь решает служить Богу, посчитав доказательства его существования достаточными, он не приобретает тем самым никаких дополнительных заслуг здесь. Это его собственное дело. Этот принцип основан на том, что если Бога нет, то Его нет вообще, а если Он есть, то Он всемогущ. Потому что, будучи всемогущим, Он мог бы создать не только другой мир, но и другую логику, отличную от той, на которой основаны мои рассуждения. В этой другой логике гипотеза временной этики с необходимостью бы зависела от этики трансцендентной. В таком случае, у нас были бы если и не ощутимые, то неопровержимые логические доказательства, заставившие бы нас поверить в существование Бога; а те, кто бы этого не сделал, согрешили бы против разума.”

    НААД говорит, что Бог, возможно, не хочет создавать ситуацию, которая заставляла бы в Него верить — ситуацию, которая возникла бы у создания с этой другой логикой, предложенной АДАНОМ 300. На это АДАН отвечает:

    “Всемогущий Бог также должен быть всеведущим; абсолютная мощь не является чем-то независимым от абсолютного знания, поскольку тот, кто может все, но не знает, какие последствия вызовет использование его абсолютной мощи, фактически уже не является всемогущим. Если же Бог иногда совершает чудеса, как о Нем говорят, то это сделало бы его совершенство еще более сомнительным, потому что чудо — это нарушение автономии Его собственного творения, грубое вмешательство. Однако тому, кто постоянно регулирует свои создания и знаком с их поведением с начала до конца, нет нужды нарушать эту автономию. Если он все же ее нарушает, оставаясь всеведущим, это означает, что он совершенно не исправляет свое творение (ведь исправление могло бы только означать, что он с самого начала не был всеведущим); вместо этого он подает — путем чуда — знак своего существования. Однако это неверное рассуждение, потому что подача любого такого знака должна производить впечатление, что творение, по крайней мере на местном уровне, исправлено. Локальный анализ новой модели показывает следующее: творение подвергается исправлениям, источник которых находится не внутри него, но снаружи (от трансцендентного, от Бога), и поэтому чудеса должны быть нормой; иными словами, творение должно быть таким образом исправлено и усовершенствовано, что нужда в чудесах отпадет. Дело в том, что чудеса как произвольное вмешательство не могут быть только знаками Божественного существования; в конце концов, они указывают не только на их автора, но и на того, кому они адресованы (того, на кого они направлены здесь с целью ему помочь). Таким образом, логически рассуждая, мы приходим к следующему: либо творение совершенно, в каковом случае чудеса не являются необходимыми, либо чудеса необходимы, в каковом случае творение несовершенно. (С чудесами или без них, исправить можно только то, что имеет какие-то недостатки, поскольку чудо, вмешивающееся в совершенство, только его нарушит и испортит). Таким образом, сигнализируя нам о своем существовании при помощи чудес, с точки зрения логики Бог выбирает самый плохой способ манифестации.”

    НААД спрашивает, не может ли Бог в действительности хотеть, чтобы существовала дихотомия между логикой и верой в Него — может быть, акт веры должен быть отказом от логики в пользу полного доверия?

    АДАН: “Как только мы позволяем внутреннему противоречию закрасться в логическую реконструкцию чего бы то ни было (будь то существо, теодицея или богостроительство), становится возможным доказать все, что угодно. Взгляни, как обстоит дело. Мы говорим о создании кого-то и о наделении его определенной логикой и затем о предложении пожертвовать этой логикой в пользу веры в Создателя всего сущего. Чтобы эта система оставалась непротиворечивой, здесь необходимо применить, в форме металогики, иной тип рассуждений, совершенно отличный от логики самого создания. Если это и не вскроет несовершенство Создателя, то покажет то, что я называю нехваткой математической элегантности — sui generis неметодичность (непоследовательность) акта творения”.

    НААД настаивает: “Возможно, Бог поступает так, потому что желает остаться непонятным для Своих созданий — то есть невосстановимым с помощью той логики, которую Он им дал. Короче, он требует, чтобы вера доминировала над логикой.”

    АДАН отвечает на это: “Да, я понимаю. Конечно, такое возможно, но если бы это и было так, вера, несовместимая с логикой, представляет собой весьма неприятную моральную дилемму. Тогда мы должны в какой-то момент прервать нить своих рассуждений и отдать предпочтение неясному предположению — иными словами, поставить предположение выше логической уверенности. Это должно быть совершено во имя безграничного доверия; здесь мы попадаем в circulus vitiosus, потому что предполагаемое существование того, во что нам теперь надлежит уверовать, является продуктом цепи рассуждений, бывших с самого начала логически правильными. Таким образом, возникает логическое противоречие, принимающее для некоторых положительное значение и называемое Тайной Бытия Божьего. С чисто структурной точки зрения подобное решение весьма посредственно, а с моральной точки зрения — сомнительно, поскольку, хотя Тайна вполне может быть основана на бесконечности (в конце концов, бесконечность — одна из характеристик нашего мира), поддержание и усиление ее через внутреннее противоречие является, по всем архитектурным критериям, актом неверия. Последователи теодицеи обычно не отдают себе в этом отчета, потому что к некоторым своим богословским рассуждениям они применяют логику, а к остальным — нет. Я хочу сказать, что если кто-то верит в противоречие, то он должен верить только в противоречие, а не одновременно еще и в непротиворечие (скажем, в логику) в какой-то другой области. Однако, если настаивать на таком странном дуализме (предположении, что временное подчиняется логике всегда, а трансцендентное — только фрагментарно), то мы получаем модель Творения, по отношению к логической правильности напоминающего лоскутное одеяло; тогда мы больше не можем предполагать, что оно совершенно. Отсюда с неизбежностью следует вывод о том, что совершенство — это нечто, что должно быть логическим “лоскутным одеялом”.

    ЭДНА спрашивает, не может ли соединение этих двух непоследовательностей являться любовью.

    АДАН: Если и так, то это может быть только слепая любовь. Бог, если Он существует, и если Он создал мир, позволил ему управлять самому собой так, как он может и хочет. Тот факт, что Бог существует, не требует благодарности; подобная благодарность предполагала бы предварительное предположение, что Бог способен не существовать, а это было бы плохо, поскольку это предположение привело бы еще к одному противоречию другого типа. А как насчет благодарности за акт творения? Этим мы тоже не обязаны Богу, поскольку это предполагает необходимость верить, что существовать — определенно лучше, чем не существовать; я не в состоянии понять, как это можно было бы доказать. Невозможно сделать услугу или причинить вред тому, в чьем существовании мы не уверены; и если Создатель, в своем всеведении, знает заранее, что его создание будет ему благодарно и будет его любить, или что оно будет неблагодарным и будет отрицать его, этим он допускает некое принуждение, хотя и недоступное прямому восприятию его созданий. Именно по этой причине мы ничего не должны Богу — ни любви, ни ненависти, ни благодарности, ни упрека, ни надежды на вознаграждение, ни страха перед наказанием. Мы не должны Ему абсолютно ничего. Бог, который желал бы вызывать подобные чувства, должен был бы сначала уверить субъектов этих чувств в своем безусловном существовании. Любовь может зависеть от предположений о том, внушает ли она ответное чувство — это понятно. Но любовь, которой приходится зависеть от предположений о том, существует ли ее объект, бессмысленна. Тот, кто всемогущ, мог бы дать нам уверенность. Почему Он ее не дал, если Он существует? Вероятно, Он счел ее необязательной. Почему необязательной? Тут можно начать сомневаться в Его всемогуществе. Бог, который не всемогущ, может вызвать жалость или даже любовь, но думаю, что ни одна из существующих богословских систем этого не допускает. Таким образом мы говорим, что не служим никому, кроме самих себя.”

    Мы пропустим дальнейшие рассуждения о том, является ли Бог этой теодицеи либералом или автократом — трудно в сжатом виде изложить доводы, занимающие большую часть книги. Дискуссии и рассуждения, записанные Доббом, иногда происходили в форме бесед АДАНА 300, НААДА и других персоноидов, а иногда в форме монолога (экспериментатор может записать даже чисто мыслительную последовательность при помощи соответствующих приспособлений, подключенных к компьютерной системе); они занимают около трети “Non serviam”. В самом тексте они не комментируются. Однако в “Послесловии” Добба мы находим следующее высказывание:

    “Рассуждения АДАНА кажутся неоспоримыми, по крайней мере, по отношению ко мне — ведь в конце концов, это я его создал. В его теодицее я являюсь Создателем. Действительно, я создал этот мир (серийный номер 47) с помощью программы АДОНАЙ-9 и создал геммы персоноидов с помощью модификации программы ИЕГОВА-6. Эти первые существа положили начало тремстам последующим поколениям. Действительно, я не сообщал им — в виде аксиомы — этих данных, или каких-либо данных о моем существовании за пределами их мира. Они пришли к выводу о возможности моего существования только путем рассуждений, на основании предположений и гипотез. Действительно, когда я создаю разумные существа, я не чувствую себя вправе требовать от них каких-то особых привилегий — любви, благодарности, или даже тех или иных услуг. Я могу увеличить или уменьшить их мир, ускорить или замедлить его время, изменить типы и методы их восприятия этого мира; я могу их ликвидировать, разделить или умножить; могу трансформировать сами онтологические основания их существования. Таким образом, по отношению к ним я всемогущ, но, действительно, из этого не следует, что они мне что-то должны. Насколько я понимаю, они мне ничем не обязаны. Это правда, что я их не люблю. О любви здесь вообще нет и речи, хотя я полагаю, что какой-нибудь другой экспериментатор мог бы ощущать это чувство по отношению к своим персоноидам. Как мне кажется, это ни в малейшей степени не меняет ситуации — ни в малейшей степени. Представьте себе на мгновение, что я присоединяю к моему BIX 310092 огромную вспомогательную приставку, которая будет “вечной жизнью”. Одну за другой я пропускаю через соединительный кабель в приставку “души” моих персоноидов, и там я награждаю тех, кто в меня верил, кто меня прославлял, кто выказывал мне благодарность и доверие, в то время как всех остальных — “небожественных”, говоря словами персоноидов, — я наказываю уничтожением или пытками. (О вечном наказании я не могу даже помыслить — я не такое чудовище!) Мои действия будут, без сомнения, расценены как пример фантастически бессовестного эгоизма, как акт подлой и бессмысленной мести — в целом, это будет окончательная подлость в ситуации абсолютной власти над невинными созданиями. И эти создания будут иметь против меня неопровержимые свидетельства логики, на которой основано все их поведение. Разумеется, каждый имеет право делать из персонетических экспериментов те выводы, какие пожелает. Д-р Ян Комбэй однажды сказал мне в частой беседе, что я все же мог бы уверить общество персоноидов в моем существовании. Скорее всего, я этого делать не стану. Мне кажется, это выглядело бы так, словно я ожидаю от них чего-то, какой-то реакции. Но что они могли бы мне сказать такого, чтобы я перестал ощущать сильнейшую неловкость, болезненное неудобство моей позиции как их несчастного Создателя? Мне приходится каждую неделю оплачивать счета за электричество, и рано или поздно наступит момент, когда мое университетское начальство потребует, чтобы я “сворачивал” эксперимент, то есть отключил машину. Для персоноидов это будет концом света. Я намереваюсь оттягивать этот момент настолько, насколько это в человеческих силах. Это единственное, на что я способен, но мне не кажется, что это похвально. Скорее это то, что обычно именуется “грязной работой”. Говоря это, я надеюсь, что ни у кого не возникнет неподобающих мыслей — но если они все же возникнут, это ваше дело.”

    Размышления

    Взятое из сборника Лема “Совершенный вакуум: совершенные рецензии на несуществующие книги”, эссе “Non serviam” не только чрезвычайно глубоко и точно рассуждает на темы информатики, философии и теории эволюции; оно также удивительно близко подходит к правдивому описанию некоторых аспектов исследований, в настоящее время ведущихся в области искусственного разума. Например, ШРДЛУ, знаменитый робот Терри Винограда, создан с тем, чтобы передвигать цветные кубики по поверхности стола с помощью механической руки, но в действительности мир ШРДЛУ полностью сделан или симулирован внутри компьютера — “в самом деле, это приспособление оказывается в ситуации, которой боялся Декарт; это всего лишь компьютер, которому снится, что он — робот”. Лем описывает компьютерные миры и их компьютерных обитателей (миры, действительно сделанные из математики) настолько же точно, насколько поэтично. В его описании есть лишь одна бросающаяся в глаза неточность, близкая родственница тех неточностей, которые мы снова и снова обнаруживаем в подобных рассказах. У Лема, благодаря головокружительной скорости компьютеров, “биологическое время” этих симулированных миров может быть гораздо быстрее нашего реального времени и замедляться только тогда, когда мы хотим произвести замеры и исследования: “…одна секунда машинного времени соответствует году человеческой жизни.”

    Действительно, между временным масштабом большой, многомерной, детально разработанной компьютерной симуляции того типа, который описывает Лем, и нашим повседневным временным масштабом существует значительная разница — но как раз в обратном направлении! Подобно Уиллеровскому электрону, который, снуя туда-сюда, ткет ткань всей вселенной, компьютерная симуляция должна действовать путем последовательной вставки деталей, и даже со скоростью света довольно простые симуляции (кроме которых специалисты по искусственному разуму пока ничего не пытались сделать) занимают гораздо больше времени, чем соответствующие им ситуации реальной жизни. Разумеется, инженерным ответом на эту проблему является “параллельная обработка информации”, при которой, скажем, несколько миллионов каналов симуляции действуют одновременно (хотя пока еще никто не знает, как это сделать); но когда мы получим миры, симулированные на миллионах каналов параллельной обработки информации, утверждение, что они симулированные, а не реальные (хотя и искусственные), будет звучать гораздо менее убедительно. Эта тема затрагивается также в главе 18 (“Седьмое путешествие”) и главе 26 (“Беседа с мозгом Эйнштейна”).

    Так или иначе, Лем необычайно живо описывает “кибернетическую вселенную” с разумными обитателями-программами. Он употребляет несколько терминов для того, что мы часто называем “душой”. Он упоминает о “сердцевинах”, “ядрах”, “геммах персоноидов”; в одном месте нам даже кажется, что он разъясняет это в некоторых технических деталях: “связное облачко процессов”, “функциональное целое с неким “центром”, который возможно с большой точностью изолировать”. Лем описывает человеческое — или персоноидное — сознание как незавершенный и незавершаемый план полного примирения упрямых противоречий мозга. Оно поднимается из бесконечного регресса конфликта уровней в мозгу и “парит и трепещет” над его пропастью. Это “лоскутное одеяло”, “спасение из ловушки Гёделизации”, “зеркало, задача которого состоит в том, чтобы отражать другие зеркала, в свою очередь отражающие другие зеркала, и так до бесконечности”. Что это — поэзия, философия или наука?

    Образ персоноидов, терпеливо ждущих, чтобы Бог доказал им свое существование при помощи чуда, удивителен и чрезвычайно трогателен. Подобные картины иногда возникают в беседах компьютерных гениев, укрывшихся в своих лабораториях далеко за полночь, когда весь мир кажется тонущим в сиянии загадочной математической гармонии. Однажды ночью в Стэнфордской лаборатории искусственного разума Билл Госпер изложил свою собственную версию “теогонии” (используя выражение Лема), потрясающе похожую на лемовскую. Госпер — специалист по так называемой “Игре жизни”, на которой он и основывает свою теогонию. “Жизнь”, изобретение Джона Хортона Конвэя, — это вид двухмерной “физики”, которую можно легко запрограммировать и вывести на экран компьютера. В этой физике на каждом пересечении на огромной, теоретически бесконечной доске для игры в го — иными словами, решетке — есть огонек, которым может быть либо включен, либо выключен. Дискретно здесь не только пространство, но и время. Время движется от мгновения к следующему в крохотных “квантовых скачках”, как минутные стрелки на некоторых часах, которые остаются неподвижными в течение минуты, а затем рывком передвигаются вперед. В промежутках между этими скачками компьютер вычисляет новое “состояние вселенной”, основываясь на старом, а затем показывает это новое состояние. Состояние “вселенной” в каждый момент зависит только от предыдущего момента — согласно законам физики “Жизни”, ничего больше машина не “запоминает”. (Кстати, эта “локальность” во времени приложима и к основным физическим законам нашей собственной вселенной.) Физика “Игры жизни” локальна также и в пространстве (снова в согласии с нашим собственными физическими законами). При переходе от одного состояния к другому только собственный огонек каждой клетки и огоньки ее непосредственных соседей играют какую-то роль в том, что она будет делать в следующее мгновение. Таких соседей всего восемь — четыре прилежащих и четыре по диагонали. Каждая клетка, чтобы определить, что ей делать в следующий момент, считает, сколько соседских огоньков включены в данный момент. Если ответ равен двум, то клетка не изменяет своего состояния. Если ответ — три, то огонек данной клетки будет включен, независимо от того, каким было ее предыдущее состояние. В остальных случаях свет будет выключен. (Включение света именуется на техническом жаргоне “рождением”, а выключение — “смертью”. Подходящие термины для “Игры жизни”!) Последствия этого простого закона, который одновременно соблюдается на всей доске, весьма удивительны. Хотя в момент выхода этой книги “Игре жизни” уже больше десяти лет, она все еще полностью не изучена.

    Из локальности времени следует, что далекая история может влиять на события настоящего момента только в том случае, если “воспоминания” были бы каким-то образом закодированы в световых узорах, распространяющихся по всей доске (ранее мы называли это “расплющиванием” прошедшего на настоящее). Разумеется, чем более детальны эти воспоминания, тем больше должны бы быть физические структуры. Однако из локальности в пространстве законов физики следует, что крупные физические структуры могут быть нестабильны — они могут просто дезинтегрироваться!

    С самого начала проблема выживания и связности крупных структур была одной из основных проблем “Жизни”, и Госпер был одним из открывателей нескольких типов поразительных структур, которые, в силу своей внутренней организации, выживают и показывают интересное поведение. Некоторые структуры (так называемые “глайдерные пистолеты”) периодически испускают меньшие структуры (“глайдеры”), которые медленно уплывают в бесконечность. Когда сталкиваются два глайдера или вообще любые большие мигающие структуры, могут посыпаться искры!

    Наблюдая за этими мигающими узорами на экране (и будучи в состоянии использовать увеличение и уменьшение, что позволяло видеть события разных масштабов), Госпер и его коллеги сумели понять многие основные закономерности “Жизни” и развили красочный словарь для описания встречающихся в ней явлений (флотилии, пыхтящий поезд, глайдерная бомбардировка, стреляющие машины, порождатели, пожиратели, космические грабли, антитела и так далее). Узоры, которые кажутся совершенно непредсказуемыми новичку, для этих экспертов вполне интуитивны. И все же в “Игре жизни” все еще остается много непонятного. Существуют ли в ней такие структуры, сложность которых возрастает до бесконечности, или же все структуры в какой-то момент стабилизируются? Существуют ли в ней все более усложняющиеся уровни структур, имеющие собственные феноменологические законы, по аналогии с нашими молекулами, клетками, организмами и обществами? Госпер предполагает, что на гигантской доске, где понадобилось бы несколько скачков интуиции, чтобы начать понимать сложные типы организации, вполне могли бы обитать “существа”, обладающие сознанием и свободой воли и размышляющие о своей вселенной и ее физических законах. Они даже могли бы размышлять о том, существует ли Бог, создавший все это, и если да, то как войти с “Ним” в контакт — и имеют ли подобные усилия смысл.

    Здесь мы вновь сталкиваемся с вечным вопросом о том, как может свобода воли сосуществовать с жестко определенным субстратом. Частичный ответ состоит в том, что воля — явление, воспринимаемое тем, кто ею обладает, а не Богом наверху. Пока некое существо “чувствует” себя свободным, оно свободно. Но давайте, в нашем обсуждении этих темных вопросов, передадим слово самому Богу, который в следующий главе исчерпывающе объясняет сбитому с толка Смертному, что в действительности представляет из себя свобода воли.


    Д.К.Д.

    Д.Р.Х.

    20

    РЭЙМОНД М. СМОЛЛЯН

    Даоист ли Бог?

    СМЕРТНЫЙ: И следовательно, о Боже, я молю Тебя, если у Тебя есть хоть капля жалости к Твоему страдающему созданию, освободи меня от необходимости иметь свободу воли.

    БОГ: Ты отказываешься от величайшего дара, который я тебе когда-либо давал?

    СМЕРТНЫЙ: Как Ты можешь называть даром то, что было мне навязано насильно? У меня есть свобода воли, но не по моему выбору. Я никогда не выбирал иметь свободу воли. Я должен ею обладать, хочу я того, или нет!

    БОГ: Почему ты не желаешь иметь свободу воли?

    СМЕРТНЫЙ: Потому что свобода воли означает моральную ответственность, а моральная ответственность — это больше, чем я могу вынести!

    БОГ: Почему моральная ответственность кажется тебе столь невыносимой?

    СМЕРТНЫЙ: Почему? Честное слово, я не могу анализировать, почему; я знаю только то, что она невыносима.

    БОГ: Хорошо; тогда я освобожу тебя от всяческой моральной ответственности, но все-таки оставлю тебе свободу воли. Это тебя устроит?

    СМЕРТНЫЙ (после паузы): Боюсь, что нет.

    БОГ: А, так я и думал! Значит, моральная ответственность — это не единственный аспект свободы воли, против которого ты возражаешь. Чем еще тебе мешает свобода воли?

    СМЕРТНЫЙ: Свобода воли позволяет мне грешить, а я не хочу быть грешником!

    БОГ: Если ты не хочешь грешить, то почему же ты тогда грешишь?

    СМЕРТНЫЙ: Ах, Боже мой! Я не знаю, почему я грешу — просто так получается! Греховные искушения встречаются на каждом шагу, и как бы я ни пытался, я не могу им противиться.

    БОГ: Если ты и вправду не можешь им противиться, значит, ты грешишь не по свободной воле, а следовательно — по крайней мере, по моему мнению — не грешишь вообще.

    СМЕРТНЫЙ: Нет, нет! Я всегда чувствую, что если бы я попытался еще сильнее, я мог бы избежать греха. Я полагаю, что воля бесконечна. Если человек от всего сердца желает не грешить, он этого делать не будет.

    БОГ: Конечно, тебе виднее. Ты пытаешься избежать греха изо всех сил или нет?

    СМЕРТНЫЙ: Честное слово, не знаю. В тот момент мне кажется, что да, но потом я начинаю думать, что не приложил достаточно усилий.

    БОГ: Иными словами, ты точно не знаешь, согрешил или нет. Значит, остается возможность, что ты вообще не согрешил!

    СМЕРТНЫЙ: Разумеется, такая возможность есть — но что, если я все-таки согрешил? Эта мысль меня пугает!

    БОГ: Почему мысль о том, что ты согрешил, так тебя пугает?

    СМЕРТНЫЙ: Не знаю! Хотя бы потому, что у Тебя репутация строгого Бога, который жестоко наказывает грешников в загробной жизни.

    БОГ: Ах, так вот что тебя беспокоит! Надо было так и говорить — а ты вместо этого развел все эти разговоры о свободе воли и ответственности. Почему бы тебе просто не попросить меня не наказывать тебя за грехи?

    СМЕРТНЫЙ: Я достаточно реалистичен и не думаю, что Ты согласишься удовлетворить подобную просьбу!

    БОГ: Скажи пожалуйста! Значит, ты реалистично знаешь, какие просьбы я соглашусь удовлетворить, а? Я скажу тебе, что сделаю! Я дарую тебе специальное разрешение грешить, сколько угодно, и даю тебе честное божественное слово, что абсолютно не буду тебя за это наказывать. Согласен?

    СМЕРТНЫЙ (в ужасе): Нет, нет, не делай этого!

    БОГ: Почему? Ты не веришь моему божественному слову?

    СМЕРТНЫЙ: Конечно, верю! Но разве Ты не понимаешь — я не хочу грешить! Я ненавижу грехи, вне зависимости от какого бы то ни было наказания за них.

    БОГ: В таком случае, я сделаю еще лучше. Я освобожу тебя от ужаса перед грехом. Вот тебе волшебная пилюля! Проглоти ее, и ты потеряешь все отвращение к греху. Ты будешь грешить, сколько влезет, беззаботно и радостно; ты не испытаешь ни сожалений, ни отвращения, и я обещаю тебе, что тебя никто не накажет: ни я, ни ты сам, ни кто-либо еще. Ты будешь вечно счастлив. Держи пилюлю!

    СМЕРТНЫЙ: Нет, нет!

    БОГ: Ты ведешь себя иррационально. Ведь я освобождаю тебя от последнего препятствия — твоего отвращения к греху.

    СМЕРТНЫЙ: Я все-таки ее не проглочу!

    БОГ: Почему?

    СМЕРТНЫЙ: Я верю, что эта пилюля освободит меня от будущего отвращения к греху, но моего теперешнего отвращения достаточно, чтобы я не хотел ее принимать.

    БОГ: Я приказываю тебе проглотить пилюлю!

    СМЕРТНЫЙ: Я отказываюсь!

    БОГ: Ты отказываешься по собственной воле?

    СМЕРТНЫЙ: Да!

    БОГ: Значит, свобода воли все-таки тебе пригодилась, не так ли?

    СМЕРТНЫЙ: Я не понимаю…

    БОГ: Разве ты не рад, что у тебя есть свобода воли, чтобы отказаться от этого чудовищного предложения? Что, если я заставлю тебя принять пилюлю, хочешь ты этого или нет?

    СМЕРТНЫЙ: Нет, нет! Пожалуйста, не надо!

    БОГ: Конечно, не буду; я просто хотел проиллюстрировать мою мысль. Ну хорошо, давай скажем так. Вместо того, чтобы заставлять тебя глотать пилюлю, представь, что я удовлетворю твою первоначальную просьбу и освобожу тебя от свободы воли — но с условием, что как только это произойдет, ты немедленно примешь пилюлю.

    СМЕРТНЫЙ: Когда я потеряю свободу воли, как я тогда смогу решить принять пилюлю?

    БОГ: Я не сказал, что ты решишь ее проглотить; я сказал, что ты ее проглотишь. Можно сказать, что ты будешь действовать согласно чисто детерминистским законам — а они таковы, что ты примешь пилюлю.

    СМЕРТНЫЙ: Я все-таки отказываюсь.

    БОГ: Значит, ты отказываешься от моего предложения забрать у тебя свободу воли. Это сильно отличается от твоей первоначальной молитвы, не правда ли?

    СМЕРТНЫЙ: Теперь я вижу, куда Ты клонишь. Твоя аргументация изобретательна, но я не уверен, что она на самом деле верна. Нам придется вернуться к некоторым моментам.

    БОГ: Пожалуйста!

    СМЕРТНЫЙ: Из того, что Ты сказал, два утверждения кажутся мне противоречивыми. Сначала Ты сказал, что человек не может грешить, если он не делает этого по собственной воле. Но затем Ты заявил, что дашь мне пилюлю, которая отнимет у меня свободную волю, и тогда я смогу грешить столько, сколько захочу. Но если бы у меня не осталось свободы воли, то, согласно Твоему первому утверждению, я был бы вообще не способен грешить!

    БОГ: Ты путаешь две различные части нашей беседы. Я не говорил, что моя пилюля отнимет у тебя свободу воли; я сказал, что она освободит тебя от отвращения к греху.

    СМЕРТНЫЙ: Боюсь, что я немного запутался.

    БОГ: Хорошо, давай начнем с самого начала. Представь, что я согласился бы лишить тебя свободы воли, но тогда ты будешь совершать огромное количество поступков, которые сейчас считаешь греховными. Строго говоря, эти поступки не могли бы считаться грехом, поскольку ты совершал бы их не по собственной свободной воле. И эти поступки не влекли бы за собой ни моральной ответственности, ни чувства вины, ни какого бы то ни было наказания. Тем не менее, все эти поступки будут того типа, который ты сейчас считаешь греховным; все они будут иметь то качество, к которому ты сейчас испытываешь отвращение; но это отвращение исчезнет, и в будущем ты не будешь его ощущать.

    СМЕРТНЫЙ: Но сейчас я его чувствую, и это теперешнее отвращение достаточно сильно, чтобы заставить меня отказаться от Твоего предложения.

    БОГ: Гм! Если я правильно понял, ты больше не хочешь, чтобы я забирал твою свободу воли.

    СМЕРТНЫЙ (неохотно): Думаю, что нет.

    БОГ: Хорошо, я согласен. Но я все еще не понимаю, почему ты не хочешь, чтобы я лишал тебя свободы воли.

    СМЕРТНЫЙ: Потому что Ты мне сказал, что без свободы воли я буду грешить еще больше, чем сейчас.

    БОГ: Но я тебе уже сказал, что без свободы воли ты вообще не сможешь грешить.

    СМЕРТНЫЙ: Но если я сейчас выберу отказ от свободной воли, все мои последующие дурные поступки будут грехами — не будущего, но того настоящего момента, когда я откажусь от свободной воли.

    БОГ: Кажется, ты оказался в ловушке.

    СМЕРТНЫЙ: Конечно, я в ловушке! Ты поставил меня в безвыходное положение. Теперь все, что я бы ни сделал, будет нехорошо. Если я сохраню свободу воли, то буду продолжать грешить в будущем, а если я откажусь от свободы воли (разумеется, с Твоей помощью), то согрешу в настоящем.

    БОГ: Но ты точно так же поставил меня в безвыходное положение! Я готов оставить тебе свободу воли или забрать ее по твоему желанию, но тебя не устраивает ни то, ни другое. Я хочу тебе помочь, но кажется, не могу.

    СМЕРТНЫЙ: Верно!

    БОГ: Но поскольку это не моя вина, за что ты все еще на меня сердишься?

    СМЕРТНЫЙ: Потому что Ты поставил меня в это ужасное положение!

    БОГ: Но ты же сам говоришь, что я не могу сделать ничего, что бы тебя удовлетворило.

    СМЕРТНЫЙ: Ты хочешь сказать, что в данный момент не можешь сделать ничего удовлетворительного; но это не означает, что Ты никогда не мог этого сделать.

    БОГ: Почему? Что я мог сделать?

    СМЕРТНЫЙ: Понятно, что с самого начала Ты не должен был давать мне свободу воли. Сейчас, когда она у меня есть, уже поздно — что бы я ни сделал, все будет плохо. Но Ты вообще не должен был мне ее давать!

    БОГ: Ах, вот оно что! Почему было бы лучше, если бы я никогда не давал тебе свободы воли?

    СМЕРТНЫЙ: Потому что тогда я никогда не мог бы согрешить.

    БОГ: Хорошо; я всегда готов учиться на своих ошибках.

    СМЕРТНЫЙ: Что?!

    БОГ: Я знаю, это в какой-то мере звучит богохульно и похоже на логический парадокс. С одной стороны, тебя воспитали в убеждении, что ни одно разумное существо не должно говорить, будто я способен совершать ошибки. С другой стороны, я вправе делать все, что мне угодно. Но я тоже разумное существо. Тогда встает вопрос: есть ли у меня право утверждать, что я способен совершать ошибки?

    СМЕРТНЫЙ: Какая дурная шутка! Одна из Твоих предпосылок просто ложна. Меня никогда не учили, что ни одно разумное существо не должно сомневаться в Твоей непогрешимости — это относится только к смертным. Но поскольку Ты не СМЕРТНЫЙ, то этот запрет на тебя не распространяется.

    БОГ: Прекрасно; значит, на рациональном уровне ты это понимаешь. И все же мне показалось, что ты был шокирован, когда я сказал, что всегда готов учиться на своих ошибках.

    СМЕРТНЫЙ: Разумеется, я был шокирован, но не Твоим богохульством (как Ты его назвал), и не тем фактом, что у Тебя не было права так говорить, а тем, что Ты вообще это сказал. Дело в том, что меня учили, что Ты никогда не совершаешь ошибок. Поэтому я и был так удивлен, когда Ты признался, что можешь совершать ошибки.

    БОГ: Я не говорил, что могу совершать ошибки. Я всего лишь заметил, что если сделаю ошибки, то буду рад на них поучиться. При этом я не сказал ни слова о том, было ли это если реализовано и может ли оно вообще быть реализовано.

    СМЕРТНЫЙ: Прошу Тебя, давай оставим эту тему в покое. Скажи, Ты признаешь или нет, что наделить меня свободой воли было ошибкой?

    БОГ: Вот именно это я и предлагаю проанализировать. Позволь мне еще раз рассмотреть твое положение. Ты не хочешь иметь свободу воли, потому что со свободой воли ты можешь грешить, а грешить ты не хочешь. (Хотя я все еще нахожу это непонятным; в каком-то смысле ты должен хотеть грешить, иначе ты не стал бы этого делать. Но пока оставим это в стороне.) С другой стороны, если ты откажешься от свободы воли, то сейчас будешь в ответе за будущие действия. Следовательно, я вообще никогда не должен был наделять тебя свободой воли.

    СМЕРТНЫЙ: Точно!

    БОГ: Я отлично понимаю, что ты чувствуешь. Многие смертные — и даже некоторые теологи — часто жалуются, что именно я, а не они сами, решил, что у них будет свобода воли, а потом возложил ответственность за их действия на них. Иными словами, они чувствуют, что должны выполнять некий заключенный со мной контракт, на который они с самого начала не были согласны.

    СМЕРТНЫЙ: Точно!

    БОГ: Как я уже сказал, я отлично понимаю это чувство и могу оценить справедливость этой жалобы. Но сама жалоба возникла лишь из-за того, что они неверно понимают затронутые здесь вопросы. Я сейчас объясню тебе, что это за вопросы, и думаю, что результат тебя удивит! Но вместо того, чтобы сказать это тебе прямо, я буду продолжать использовать сократов метод.

    Повторяю: ты сожалеешь, что я когда-то наделил тебя свободой воли. Я утверждаю, что когда ты увидишь, к чему в действительности это привело, то больше не будешь жалеть об этом. Чтобы доказать это, я сделаю вот что. Я сейчас создам новую вселенную — новый пространственно-временной континуум. В этой новой вселенной родится СМЕРТНЫЙ, почти такой же, как ты. Практически можно будет сказать, что ты родишься снова. Этот СМЕРТНЫЙ — этот новый ты — будет либо иметь свободу воли, либо нет. Что, по-твоему, я должен сделать?

    СМЕРТНЫЙ (с огромным облегчением): О, прошу Тебя, освободи его от свободы воли!

    БОГ: Хорошо, я сделаю, как ты хочешь. Но ты, конечно, понимаешь, что этот новый ты без свободы воли будет совершать множество ужасных поступков.

    СМЕРТНЫЙ: Но они не будут грехами, поскольку у него не будет свободы воли.

    БОГ: Вне зависимости от того, называешь ли ты их грехами или нет, остается тот факт, что они будут ужасными поступками — ведь они причинят боль и страдание множеству разумных существ.

    СМЕРТНЫЙ (после паузы): О Боже, Ты снова меня поймал! Всегда одна и та же игра! Если я сейчас дам добро на создание этого нового человека без свободы воли, который будет совершать ужасные поступки, то, хотя он и не будет грешить, но я-то, допустив это, снова согрешу!

    БОГ: В таком случае, я сделаю по-другому! Вот, я уже решил, даровать ли этому новому тебе свободу воли, или нет. Смотри, я записываю свое решение на листке бумаги и пока не покажу его тебе. Но мое решение уже принято, и оно не может быть изменено. Ты ничего не можешь с этим поделать; твоей ответственности здесь нет. А сейчас я хотел бы знать: на какое решение ты надеешься? Не забудь, что ответственность за это решение лежит целиком на мне, и ты здесь ни при чем. Поэтому ты можешь сказать мне со всей откровенностью и без страха, какое решение ты бы предпочел.

    СМЕРТНЫЙ (после долгого молчания): Я надеюсь, что Ты решил дать ему свободу воли.

    БОГ: Чрезвычайно интересно! Я убрал твое последнее препятствие! Если я не дам ему свободу воли, от этого никто не выйдет грешником. Так почему же ты надеешься, что я дал ему свободу воли?

    СМЕРТНЫЙ: Потому что если Ты не дашь ему свободу воли, то, грешник или нет, он (по крайней мере, по твоим словам) будет причинять людям боль, а я не хочу, чтобы люди страдали.

    БОГ (со вздохом бесконечного облегчения): Наконец-то! Наконец-то ты понял, в чем тут дело!

    СМЕРТНЫЙ: В чем?

    БОГ: Важен не грех сам по себе, а то, чтобы людям и другим разумным существам не причинялись страдания!

    СМЕРТНЫЙ: Ты говоришь как утилитарист!

    БОГ: Я и есть утилитарист!

    СМЕРТНЫЙ: Что?!

    БОГ: Как бы ты ни чтокал, я — утилитарист. Не путать с унитаристом!

    СМЕРТНЫЙ: Я не верю своим ушам!

    БОГ: Да, я знаю, что твое религиозное воспитание научило тебя иному. Возможно, что ты представлял меня скорее кантианцем, чем утилитаристом, но твое воспитание было ошибочным.

    СМЕРТНЫЙ: У меня нет слов!

    БОГ: Нет слов, а? Что ж, может быть, это и неплохо, а то у тебя есть тенденция говорить слишком много. Серьезно, как ты думаешь, почему я с самого начала наделил тебя свободой воли?

    СМЕРТНЫЙ: Почему Ты это сделал? Я никогда над этим не раздумывал; я только приводил аргументы в пользу того, что Ты не должен был этого делать. Действительно, почему Ты это сделал? Мне ничего не приходит на ум, кроме стандартного религиозного объяснения: без свободы воли человек не заслуживает ни спасения, ни проклятия. Значит, без свободы воли мы не смогли бы завоевать право на вечную жизнь.

    БОГ: Как интересно! У меня есть вечная жизнь; ты считаешь, что я сделал хоть что-нибудь, чтобы ее заслужить?

    СМЕРТНЫЙ: Разумеется, нет! Ты — другое дело. Ты уже настолько хорош и совершенен (по крайней мере, так говорят), что Тебе не надо стараться заслужить право на вечную жизнь.

    БОГ: Серьезно? Это ставит меня в завидное положение, не правда ли?

    СМЕРТНЫЙ: Что Ты хочешь этим сказать?

    БОГ: Я купаюсь в вечном блаженстве, хотя мне не приходилось ни страдать, ни жертвовать, ни бороться против греховных желаний. Не шевельнув для этого и пальцем, я наслаждаюсь вечной блаженной жизнью. С другой стороны, вам, бедным смертным, приходится для этого попотеть: ваша жизнь полна страданиями и ужасными конфликтами на почве морали — а все для чего? Вы даже не уверены, существую ли я на самом деле, есть ли загробная жизнь, и если она есть, то что вам в ней уготовано. Как бы вы ни старались задобрить меня “хорошим” поведением, вы никогда не можете быть уверены, что ваше “лучшее” достаточно хорошо для меня; поэтому вы никогда не можете знать наверняка, что обретете спасение. Ты только подумай! У меня уже есть эквивалент “спасения” — и мне никогда не нужно было проходить через этот бесконечно кошмарный процесс его заслуживания. Ты мне не завидуешь?

    СМЕРТНЫЙ: Но завидовать Тебе — это богохульство!

    БОГ: Да брось ты! Ты же сейчас разговариваешь не с твоим учителем воскресной школы, а со мной. Богохульство это или нет, важным вопросом сейчас является не то, имеешь ли ты право мне завидовать, но то, завидуешь ли ты мне. Так как?

    СМЕРТНЫЙ: Разумеется, завидую!

    БОГ: Хорошо! С твоим теперешним мировоззрением, ты должен очень сильно мне завидовать. Но если бы ты более реалистично смотрел на вещи, то не стал бы завидовать мне вообще. Значит, ты действительно поверил в ту идею, которой тебя научили: что твоя жизнь на земле — что-то вроде длительного экзамена, и что свободная воля дана тебе для того, чтобы тебя испытать, чтобы выяснить, заслуживаешь ли ты вечного блаженства. Но вот что меня смущает: если ты действительно считаешь меня таким добрым и благожелательным, как тебе говорили, то зачем я требовал бы от людей, чтобы они заслуживали таких вещей, как счастье и вечная жизнь? Почему бы мне не даровать их каждому человеку, вне зависимости от того, заслуживает ли он этого, или нет?

    СМЕРТНЫЙ: Но мне говорили, что Твое чувство морали — Твое чувство справедливости — требует того, чтобы добро было вознаграждено счастьем, а зло — наказано страданием.

    БОГ: Значит, тебя научили неверно.

    СМЕРТНЫЙ: Но вся религиозная литература проникнута этой идеей! Возьми, например, труд Джонатана Эдвардса “Грешники в руках разгневанного Господа.” Он описывает, как Ты держишь Твоих врагов, словно мерзких скорпионов, над пылающей пропастью ада; от падения туда, которого они заслуживают, их удерживает только Твоя неизреченная милость.

    БОГ: К счастью, мне не приходилось сталкиваться с тирадами мистера Джонатана Эдвардса. Немногие проповеди могут настолько вводить в заблуждение. Это видно уже из названия, “Грешники в руках разгневанного Господа.” Во-первых, я никогда не гневаюсь. Во-вторых, я вообще не думаю в терминах “греха”. В-третьих, у меня нет врагов.

    СМЕРТНЫЙ: Ты имеешь в виду то, что нет людей, которых Ты ненавидишь, или то, что нет людей, которые ненавидят Тебя?

    БОГ: Я имел в виду первое, хотя и второе тоже верно.

    СМЕРТНЫЙ: Ну нет — я знавал людей, которые клялись, что иногда Тебя ненавидели. Да мне и самому случалось Тебя возненавидеть!

    БОГ: Ты хочешь сказать, что ненавидел твое представление обо мне. Это не то же самое, что ненавидеть меня, каков я в действительности.

    СМЕРТНЫЙ: Ты имеешь в виду, что нет ничего плохого в том, чтобы ненавидеть неверное представление о Тебе, а плохо лишь ненавидеть Тебя настоящего?

    БОГ: Нет, я не хочу сказать ничего подобного; я имею в виду нечто гораздо более категоричное. То, что я говорю, не имеет совершенно никакого отношения к хорошему или плохому. Для человека, узнавшего меня таким, каков я в действительности, будет просто психологически невозможно меня ненавидеть.

    СМЕРТНЫЙ: Скажи, если мы, смертные, так сильно заблуждаемся по поводу Твоей действительной природы, то почему Ты нас не просветишь? Почему Ты не наставляешь нас на путь истинный?

    БОГ: Отчего же ты считаешь, что я этого не делаю?

    СМЕРТНЫЙ: Я хочу сказать, почему бы Тебе не явиться нашим чувствам и просто сказать нам, что мы ошибаемся?

    БОГ: Неужели ты так наивен, что полагаешь меня существом того сорта, которое может явиться вашим чувствам? Правильнее было бы сказать, что я являюсь вашими чувствами.

    СМЕРТНЫЙ (удивленно): Ты — мои чувства?

    БОГ: Не только; я — нечто большее. Но это уже ближе к истине, чем идея, что меня можно воспринять при помощи чувств. Я не объект, подобный тебе; я — субъект, а субъект может воспринимать, но не быть воспринятым. Ты так же не можешь увидеть меня, как не можешь увидеть собственные мысли. Ты можешь увидеть яблоко, но само твое вИдение яблока увидеть нельзя. И я гораздо больше похож на видение яблока, чем на само яблоко.

    СМЕРТНЫЙ: Если я не могу Тебя увидеть, откуда я знаю, что Ты существуешь?

    БОГ: Хороший вопрос! Действительно, откуда ты знаешь?

    СМЕРТНЫЙ: Но я же говорю с Тобой, не так ли?

    БОГ: Откуда ты знаешь, что говоришь со мной? Представь себе, что ты сообщаешь психиатру: “Вчера я беседовал с Богом.” Как ты думаешь, что он тебе ответит?

    СМЕРТНЫЙ: Это зависит от психиатра. Поскольку большинство из них — атеисты, я думаю, они сказали бы мне, что я говорил сам с собой.

    БОГ: И были бы правы!

    СМЕРТНЫЙ: Что? Ты хочешь сказать, что не существуешь?

    БОГ: Ты обладаешь удивительным умением делать ложные заключения! По-твоему, только из того факта, что ты говоришь сам с собой, следует, что я не существую?

    СМЕРТНЫЙ: Но если я думаю, что говорю с Тобой, когда на самом деле говорю сам с собой, то в каком смысле существуешь Ты?

    БОГ: Твой вопрос основан на двух ложных посылках и на общем непонимании. Вопрос, говоришь ли ты сейчас со мной, и вопрос, существую ли я, — это два совершенно разных вопроса. Даже если бы ты сейчас не говорил со мной (что ты явно делаешь), это все еще не означало бы, что я не существую.

    СМЕРТНЫЙ: Ну хорошо, разумеется. Тогда вместо того, чтобы утверждать “Я говорю сам с собой — следовательно, Ты не существуешь,” я должен был сказать “Я говорю сам с собой — следовательно, я явно не говорю с Тобой.”

    БОГ: И правда, совсем другое утверждение — но все еще неверное.

    СМЕРТНЫЙ: Это уж слишком! Если я сейчас говорю только сам с собой, то как я могу говорить с Тобой?

    БОГ: Тебя сбивает с толку твое использование слова “только”. Я могу предложить несколько логических возможностей того, что твой разговор сам с собой не означает, что ты не говоришь со мной.

    СМЕРТНЫЙ: Приведи хотя бы один пример!

    БОГ: Ясно, что одна такая возможность заключается в том, что ты и я — одно и то же.

    СМЕРТНЫЙ: Какая богохульная мысль! Хорошо хоть, что не я ее высказал!

    БОГ: Согласно некоторым религиям, да. Согласно другим религиям, это простая, ясная и мгновенно воспринимаемая истина.

    СМЕРТНЫЙ: Значит, единственное решение моей дилеммы — в том, чтобы поверить, что Ты и я идентичны?

    БОГ: Вовсе нет! Это только один из выходов. Существуют и несколько других возможностей. Например, ты можешь быть частью меня, в каковом случае ты беседовал бы с той частью меня, которая является тобой. Или же я мог бы быть частью тебя, в каковом случае ты бы беседовал с той частью тебя, которая является мной. Или ты и я могли бы частично пересекаться, и ты бы мог говорить с этим пересечением, и, таким образом, говорить одновременно со мной и с самим собой. Единственная ситуация, при которой твой разговор с собой мог бы означать, что ты не говоришь со мной, заключается в том, что ты и я совершенно раздельны — и даже в этом случае можно было бы представить, что ты говоришь одновременно с обоими.

    СМЕРТНЫЙ: Значит, Ты утверждаешь, что существуешь.

    БОГ: Вовсе нет! Ты опять выводишь ложные заключения! Вопрос о моем существовании вообще еще не вставал. Я сказал лишь то, что из факта твоего разговора с самим собой нельзя заключить ни того, что я не существую, ни того, что ты говоришь не со мной.

    СМЕРТНЫЙ: Ну хорошо, в этом Ты меня убедил. Но я правда хотел бы знать, существуешь Ты или нет?

    БОГ: Что за странный вопрос!

    СМЕРТНЫЙ: Почему? Люди задают его уже в течение многих тысячелетий.

    БОГ: Я знаю! Сам по себе этот вопрос не странный; я хочу сказать, что странно задавать его мне!

    СМЕРТНЫЙ: Почему?

    БОГ: Поскольку я и есть тот, в чьем существовании ты сомневаешься! Я прекрасно понимаю твое беспокойство. Ты боишься, что твоя беседа со мной — всего лишь галлюцинация. Но каким образом ты можешь получить от некоего создания достоверную информацию о его существовании, когда ты подозреваешь, что именно это создание не существует?

    СМЕРТНЫЙ: Значит, Ты не скажешь мне, существуешь Ты или нет?

    БОГ: Я вовсе не ломаюсь! Я просто указываю на то, что какой бы ответ я ни дал, он в принципе не сможет тебя удовлетворить. Хорошо, представь, я сказал бы: “Нет, я не существую.” Что это доказывало бы? Совершенно ничего! Или я сказал бы: “Да, я существую.” Неужели это бы тебя убедило? Конечно, нет!

    СМЕРТНЫЙ: Но если Ты сам не можешь сказать мне, существуешь ли Ты, то кто тогда может?

    БОГ: Этого тебе никто не сможет сказать. Это можешь узнать только ты сам.

    СМЕРТНЫЙ: Как же я смогу узнать это сам?

    БОГ: Этого тебе тоже никто не скажет. И это тебе придется узнавать самому.

    СМЕРТНЫЙ: Значит, Ты никак не сможешь мне помочь?

    БОГ: Я этого не говорил. Я сказал, что не могу тебе объяснить, но это не означает, что я не могу тебе помочь.

    СМЕРТНЫЙ: Тогда каким образом Ты можешь мне помочь?

    БОГ: Я предлагаю, чтобы ты оставил это мне! Мы и так уже отвлеклись, и я хотел бы вернуться к тому, зачем, по твоему мнению, я наделил тебя свободой воли. Твое первое предположение, что, давая тебе свободу воли, я хотел проверить, достоин ли ты спасения, могло бы понравиться многим моралистам, но мне оно отвратительно. Ты не можешь подумать о какой-то более приятной — более человечной — причине, по которой я дал тебе свободу воли?

    СМЕРТНЫЙ: Я однажды задал этот вопрос ортодоксальному раввину. Он ответил, что мы просто так устроены, что не могли бы наслаждаться спасением, не чувствуя, что мы его заслужили. А чтобы его заслужить, нам, разумеется, нужна свобода воли.

    БОГ: Ну что ж, это объяснение, действительно, гораздо приятнее, чем твое, — но оно все еще далеко от правильного. Согласно ортодоксальному иудаизму, я создал ангелов, а у них нет свободы воли. При этом они настолько сильно тянутся к добру, что у них никогда не возникает даже самого малейшего искушения совершить что-то злое. Можно сказать, что у них нет выбора — и все-таки они вечно счастливы, хотя ничего не сделали, чтобы это заслужить. Если объяснение твоего раввина было бы правильным, тогда почему же я не остановился на создании ангелов? Зачем мне понадобилось создавать еще и смертных?

    СМЕРТНЫЙ: Сдаюсь! Действительно, зачем?

    БОГ: Потому что это объяснение неверно. Во-первых, я никогда не создавал готовых ангелов. Все разумные существа в конце концов приближаются к состоянию, которое можно назвать “ангельским”. Подобно тому, как человеческие существа находятся на определенной ступени биологической эволюции, ангелы — конечная ступень Космической Эволюции. Единственная разница между так называемым святым и так называемым грешником заключается в том, что первый намного старше второго. К несчастью, требуется множество жизненных циклов, чтобы понять то, что, наверное, является самым важным фактом во вселенной — зло просто причиняет боль. Все аргументы моралистов, все причины, которые они приводят в доказательство того, что люди не должны совершать злых поступков, бледнеют в свете простой истины: зло — это страдание.

    Нет, мой дорогой друг, я не моралист. Я стопроцентный утилитарист. Представление меня в роли моралиста — одна из величайших трагедий человечества. Моя роль в общей схеме вещей (если можно использовать это сбивающее с толку выражение) заключается не в том, чтобы награждать и наказывать, но в том, чтобы помогать процессу, в результате которого все разумные существа должны достичь конечного совершенства.

    СМЕРТНЫЙ: Почему Ты назвал это выражение “сбивающим с толку”?

    БОГ: То, что я сказал, вводит в заблуждение в двух смыслах. Во-первых, говорить о моей роли в схеме вещей не совсем верно. Я есть схема вещей. Во-вторых, не совсем правильно говорить о том, что я помогаю процессу просветления всех разумных существ. Я есть этот процесс. Древние даоисты были недалеки от истины, когда говорили обо мне (называя меня “Дао”), что я не совершаю никаких поступков, однако все поступки совершаются через меня. Говоря более современным языком, я не причина Космического Процесса. Я — сам Космический Процесс. Я думаю, что наиболее аккуратное и полезное определение, которое люди — по крайней мере на настоящей ступени эволюции — могут мне дать, это “процесс просветления”. Те же, кто хочет думать о дьяволе (хотя я бы предпочел, чтобы они этого не делали), могут, по аналогии, определить его как то, к сожалению очень долгое, время, которое этот процесс занимает. В этом смысле дьявол необходим. Процесс просветления длится до чрезвычайности долго, и я ничего не могу с этим поделать. Но уверяю тебя, что, как только этот процесс будет правильно понят, его необычайная длительность больше не будет считаться основным ограничением или злом. Вы поймете, что в этой длительности — сама квинтэссенция процесса. Конечно, для людей, которые находятся сейчас в конечном море страданий, это слабое утешение; но знайте, что как только вы поймете эту фундаментальную истину, ваши страдания начнут уменьшаться и в конце концов прекратятся совсем.

    СМЕРТНЫЙ: Что-то в этом роде мне говорили и раньше, и мне хочется в это поверить. Но представь себе, что лично я научусь видеть мир Твоими вечными глазами. Я стану счастливее — но не накладывает ли это на меня определенных обязательств по отношению к ближним?

    БОГ: Ты напоминаешь мне буддистов, принадлежащих к ветви Махаяна. Каждый из них говорит: “Я не погружусь в нирвану, пока этого не сделают все остальные человеческие существа”. Каждый ждет, что другой погрузится в нирвану первым. Ничего удивительного, что это отнимает у них столько времени! Буддисты Хинаяны ошибаются иначе. Они полагают, что человек никак не может помочь другим в достижении просветления; каждый должен стараться достичь этого совершенно самостоятельно. Но беда в том, что такое равнодушное отношение делает спасение невозможным! Спасение — процесс частью индивидуальный и частью социальный. Серьезная ошибка многих буддистов Махаяны — убеждение, что достигшие нирваны уже не могут помочь другим. Лучший способ помочь другим — сначала увидеть свет самому.

    СМЕРТНЫЙ: В Твоем само-описании есть нечто очень тревожащее. Ты определяешь себя как процесс. Это делает Тебя абсолютно безличным, а многим людям нужен личностный Господь.

    БОГ: Значит, из того, что им нужен личностный бог, следует, что я и есть этот бог?

    СМЕРТНЫЙ: Разумеется, нет. Но чтобы религия была принята смертными, она должна удовлетворять их нужды.

    БОГ: Это я понимаю. Но так называемая “личностность” существа — это скорее то, что видят сторонние наблюдатели, а не само существо. Все споры о том, личностный я бог или безличностный, были довольно глупы, поскольку ни та, ни другая сторона не права и не ошибается. С одной точки зрения, я — личностен, а с другой — нет. То же само верно и в отношении человеческих существ. Инопланетянин мог бы рассматривать людей как набор атомов, ведущих себя согласно строгим физическим законам. Он может не увидеть в человеке никакой личности, так же, как человек не видит личности в муравье. Однако у муравья столько же индивидуальности, сколько у человека, с точки зрения существ, подобных мне, действительно понимающих муравьев. Рассматривать нечто как индивидуальность не более правильно или неправильно, чем рассматривать это с безличностной точки зрения; в общем, можно сказать, что чем лучше вы что-либо знаете, тем более личностным это для вас становится. Вот скажем, ты воспринимаешь меня как личностное или безличностное существо?

    СМЕРТНЫЙ: Но я же разговариваю с Тобой, правда?

    БОГ: Вот именно! С этой точки зрения ты относишься ко мне как к личности. И тем не менее, с другой, не менее правомочной точки зрения, на меня можно смотреть как на нечто безличностное.

    СМЕРТНЫЙ: Но если Ты действительно нечто настолько абстрактное как процесс, я не вижу, какой для меня смысл беседовать всего-навсего с “процессом”.

    БОГ: Мне нравится, как ты употребляешь слово “всего-навсего”. Точно так же ты можешь сказать, что живешь “всего-навсего во вселенной”. К тому же, почему ты считаешь, что все, что ни делается, должно иметь какой-то смысл? Есть ли смысл в том, чтобы беседовать с деревом?

    СМЕРТНЫЙ: Разумеется, нет!

    БОГ: И все же многие дети и примитивные народы это делают.

    СМЕРТНЫЙ: Но я не ребенок и не дикарь.

    БОГ: К сожалению, так и есть.

    СМЕРТНЫЙ: Почему к сожалению?

    БОГ: Потому что многие дети и примитивные народности сохранили первоначальную интуицию, утраченную такими, как ты. Честно говоря, я считаю, что тебе было бы полезно иногда поговорить с деревом — даже полезнее, чем со мной! Но мы снова отвлеклись. Давай в последний раз попытаемся прийти к согласию по поводу того, почему я дал тебе свободу воли.

    СМЕРТНЫЙ: Я все время об этом думал.

    БОГ: Ты хочешь сказать, что не слушал меня?

    СМЕРТНЫЙ: Нет, конечно, слушал! Но одновременно, на другом уровне, обдумывал это.

    БОГ: Удалось ли тебе прийти к какому-нибудь заключению?

    СМЕРТНЫЙ: Ну, Ты говоришь, что причина — не в том, чтобы проверить нашу ценность. И уверяешь, что причина — не в том, что мы должны чувствовать, что заслужили нечто, иначе мы не сможем этим наслаждаться. Ты утверждаешь, что являешься утилитаристом. И самое главное: Ты очень обрадовался, когда я внезапно понял, что плох не грех сам по себе, а те страдания, которые он причиняет.

    БОГ: Ну разумеется! Что еще могло бы быть плохого в грехе?

    СМЕРТНЫЙ: Ну хорошо, Тебе это известно, и теперь это стало известно и мне тоже. Но, к несчастью, всю свою жизнь я находился под влиянием тех моралистов, которые утверждают, что грех плох сам по себе. Так или иначе, сложив все эти части, я начинаю думать, что единственная причина, по которой Ты дал мне свободу воли, связана с Твоим убеждением, что со свободой воли люди будут причинять другим — и себе тоже — меньше страданий, чем без нее.

    БОГ: Браво! Это самый лучший ответ из тех, что ты мне давал. Уверяю тебя, что если бы я выбрал дать вам свободу воли, то именно это было бы причиной моего выбора.

    СМЕРТНЫЙ: Что?! Ты хочешь сказать, что не решал, давать ли нам свободу воли?

    БОГ: Дорогой мой, я мог решить дать вам свободу воли не более, чем я мог решить дать равные углы равностороннему треугольнику. Я мог выбрать, создавать ли равносторонний треугольник вообще — но когда я его создал, у меня не было выбора, и мне пришлось создать его с равными углами.

    СМЕРТНЫЙ: Я думал, Ты можешь сделать все, что угодно!

    БОГ: Только то, что логически возможно. Как сказал святой Фома: “Грех рассматривать тот факт, что Бог не может сделать невозможного, как ограничение Его могущества”. Я согласен, только вместо слова “грех” я употребил бы слово “ошибка”.

    СМЕРТНЫЙ: Как бы то ни было, я все еще сбит с толку Твоим утверждением, что Ты не выбирал, дать ли мне свободу воли.

    БОГ: Знаешь что — мне пора уже сказать тебе, что вся эта дискуссия, с самого начала, была основана на чудовищной ошибке! Мы разговаривали исключительно на уровне морали — сначала ты пожаловался, что я дал тебе свободу воли и поднял вопрос о том, надо ли было это делать. У тебя никогда не возникало и мысли о том, что у меня не было выбора.

    СМЕРТНЫЙ: Я все еще ничего не понимаю!

    БОГ: Твоя беда в том, что ты глядишь на все глазами моралиста. Ты все еще не подошел к наиболее фундаментальным метафизическим аспектам вопроса.

    СМЕРТНЫЙ: Не вижу, к чему Ты клонишь.

    БОГ: Прежде, чем просить меня забрать у тебя свободу воли, ты должен был спросить, есть ли она у тебя вообще.

    СМЕРТНЫЙ: Я принимал это, как данное.

    БОГ: Почему?

    СМЕРТНЫЙ: Не знаю. Ну хорошо — есть у меня свобода воли?

    БОГ: Да.

    СМЕРТНЫЙ: Тогда почему я не должен был принимать это как данное?

    БОГ: Потому, что из того, что некий факт является истинным, не вытекает, что этот факт должен приниматься как данное.

    СМЕРТНЫЙ: Все равно, я рад, что моя интуиция меня не подвела и у меня действительно есть свобода воли. Иногда я боялся, что детерминисты могут оказаться правы.

    БОГ: Они правы.

    СМЕРТНЫЙ: Как?! Подожди — так есть у меня свобода воли или нет?

    БОГ: Я уже сказал, что есть. Но это не означает, что детерминизм неверен.

    СМЕРТНЫЙ: Скажи, предопределены мои действия законами природы или нет?

    БОГ: Слово предопределены только сбивает с толку — именно из-за него возникла все эта путаница в споре детерминистов и сторонников свободы воли. Разумеется, твои действия находятся в согласии с законами природы, но, говоря, что они предопределены этими законами, ты создаешь мощный психологический образ, согласно которому твоя свобода воли может каким-то образом быть в конфликте с законами природы, а законы природы сильнее тебя и могут “предопределять” твои действия, хочешь ты того, или нет. Но твоя воля просто не может быть в конфликте с законами природы. Ты и законы природы — одно и то же.

    СМЕРТНЫЙ: Как это я не могу конфликтовать с природой? А что, если я заупрямлюсь и определенно решу не слушаться ее законов? Что сможет меня остановить? Если я упрусь как следует, даже Тебе это окажется не под силу!

    БОГ: Ты совершенно прав! Разумеется, я не смог бы тебя остановить. Ничто не смогло бы. Но в этом не было бы нужды, поскольку ты не смог бы даже начать! Это прекрасно выразил Гёте, сказав: “Пытаясь противостоять Природе, мы в самом этом процессе действуем согласно законам природы!” Разве ты не видишь, что так называемые “законы природы” являются не более, чем описанием того, как ведут себя все существа, и ты в том числе? Это всего лишь описание того, что ты делаешь, а вовсе не предписание того, что ты должен делать, и не сила, определяющая твои действия и заставляющая тебя вести себя определенным образом. Закон природы должен учитывать то, что ты делаешь — или, если хочешь, то, что ты выбираешь делать.

    СМЕРТНЫЙ: Значит, Ты утверждаешь, что я определенно не в состоянии решить действовать вопреки законам природы?

    БОГ: Интересно, что ты дважды употребил выражение “определенно решить” вместо “выбрать”. Многие считают, что это одно и то же, и эти два выражения используются, как синонимы. Сама эта психологическая идентификация должна показать, что детерминизм и выбор — гораздо ближе друг к другу, чем кажутся. Разумеется, ты можешь возразить, что доктрина свободной воли говорит, что определяешь свои действия ты сам, в то время как доктрина детерминизма утверждает, что твои действия определены чем-то извне. Эта путаница происходит оттого, что ты разделяешь реальность на “тебя” и “не-тебя”. Но можешь ли ты указать, где кончаешься ты и начинается остальная вселенная? Как только ты сможешь увидеть себя и природу как одно неразрывное целое, тебя перестанут мучить вопросы о том, кто кого контролирует: ты природу или она тебя. Вся путаница детерминизма и свободной воли исчезнет. Если я могу воспользоваться грубой аналогией, представь себе два тела, которые движутся навстречу друг другу вследствие гравитационного притяжения. Если эти тела являются разумными существами, то каждое из них может задаваться вопросом, не оно ли — источник этой “силы”. В каком-то смысле, источником ее являются оба тела, а в другом смысле — ни одно из них. Лучше всего сказать, что решающим фактором здесь является система этих двух тел.

    СМЕРТНЫЙ: Недавно Ты сказал, что вся наша беседа основана на одной грандиозной ошибке. Ты еще не сказал мне, что это за ошибка.

    БОГ: Ну разумеется, идея, что я мог создать тебя без свободы воли! Ты вел себя так, словно это была реальная возможность, и спрашивал, почему я ее не выбрал! Тебе никогда не приходило в голову, что разумное существо без свободы воли так же немыслимо, как физический объект, не осуществляющий гравитационного притяжения? (Кстати, аналогия между предметом, осуществляющим гравитационное притяжение, и разумным существом, осуществляющим свободу воли, точнее, чем ты думаешь). Честно, неужели ты можешь даже на минуту вообразить себе сознательное существо без свободы воли? Что это было бы за существо? Думаю, что тебя сбило с толку то, что тебе всю жизнь твердили, будто я даровал людям свободу воли. Словно я сначала создал человека, а потом, подумав хорошенько, решил оснастить его еще одним дополнительным качеством — свободой воли. Может быть, ты воображаешь, что у меня есть нечто вроде “волшебной кисти”, прикасаясь которой к моим созданиям, я наделяю их свободой воли? Нет, свобода воли — не дополнительное качество. Она неотделима от самой квинтэссенции сознания. Сознательное существо без свободной воли не более, чем метафизический абсурд.

    СМЕРТНЫЙ: Тогда почему Ты мне все время подыгрывал, обсуждая со мной то, что я полагал моральной проблемой, когда на самом деле, как Ты сам сказал, моя ошибка была метафизической?

    БОГ: Я думал, что это будет для тебя хорошей терапией и поможет вывести из тебя некоторое количество моралистской отравы. Во многом твоя метафизическая ошибка была результатом ошибочных моральных идей, поэтому мне пришлось сначала заняться ими.

    А теперь мы должны расстаться — по крайней мере до тех пор, пока я тебе снова не понадоблюсь. Думаю, что наш сегодняшний союз поможет тебе продержаться довольно долго. Не забудь, что я сказал тебе о деревьях. Разумеется, ты не должен воспринимать мои слова буквально и действительно разговаривать с ними, если от этого ты почувствуешь себя глупо. Но ты можешь многому у них научиться, так же как у камней, ручьев и других аспектов природы. Натуралистская ориентация лучше всего поможет тебе освободиться от всех этих болезненных размышлений о “грехе”, “свободе воли” и “моральной ответственности”. В какой-то период истории эти понятия были полезны. Я имею в виду те дни, когда тираны обладали безграничной властью, и ничто, кроме страха перед адом, не могло их остановить. Но с тех пор человечество повзрослело, и эти ужасные понятия больше не нужны.

    Тебе не помешает вспомнить то, что я однажды произнес устами великого поэта дзен-буддизма, Сенг-Д’зана:

    Если ты хочешь понять простую истину,
    Не думай о добре и зле.
    Конфликт между добром и злом —
    Это болезнь разума.

    По твоему выражению я вижу, что эти слова одновременно вызывают у тебя облегчение и ужас. Чего ты боишься? Что если у себя в голове ты уничтожишь разницу между добром и злом, то будешь совершать больше злых дел? Что заставляет тебя думать, что сознательное восприятие зла и добра на самом деле не ведет к преобладанию дурных поступков над хорошими? Ты серьезно полагаешь, что так называемые аморальные личности, когда речь идет не о теории, а о деле, ведут себя менее этично, чем моралисты? Разумеется, нет! Даже большинство моралистов признают этическое превосходство многих, теоретически стоящих на аморальных позициях. Они очень удивляются тому, что, не имея этических принципов, эти люди ведут себя так порядочно. Им не приходит в голову, что именно из-за отсутствия моральных принципов хорошее поведение бывает настолько естественным. Разве идея, заключающаяся в словах “Конфликт между добром и злом — это болезнь разума”, так уж сильно отличается от истории о райском саде и Адаме, съевшем яблоко познания? Обрати внимание, что речь здесь идет о познании этических принципов, а не этических чувств — последние у Адама уже были. В этой истории много правды, хотя я никогда не приказывал Адаму не есть яблока, я просто советовал ему этого не делать. Я сказал ему, что это будет для него нехорошо. Если бы этот проклятый глупец тогда меня послушал, это предотвратило бы массу проблем! Но нет, он решил, что все знает! Но я хотел бы, чтобы теологи в конце концов поняли, что я не наказываю Адама и его потомков за это действие, просто этот фрукт был ядовит сам по себе, и его действие, к несчастью, распространяется на бесчисленные поколения.

    А сейчас мне действительно пора. Я надеюсь, что наша беседа помогла тебе освободиться хотя бы частично от этого мрачного этического тумана и заменить его на более натуралистскую ориентацию. Вспомни также прекрасные слова, которые я однажды произнес устами Лао-Дзы, критикуя Конфуция за его морализирование:

    Все эти разговоры о добре и долге, эти бесконечные булавочные уколы нервируют и раздражают слушателя. Лучше бы Ты изучал, как Небо и Земля осуществляют свое вечное движение, как солнце и луна продолжают вечно светить, как звезды поддерживают свой небесный строй, птицы и звери — свои стаи, деревья и кусты — свой покой. Ты должен научиться направлять свои шаги согласно Внутренней Силе, следовать тому курсу, который устанавливает Природа. Вскоре у тебя пропадет желание расхаживать повсюду, старательно расхваливая добро и долг. Лебедю не надо каждый день купаться, чтобы оставаться белым.

    СМЕРТНЫЙ: Ты, кажется, оказываешь явное предпочтение восточной философии!

    БОГ: Вовсе нет! Многие из моих лучших идей расцвели на твоей родной американской почве. Например, я нигде не высказал так красноречиво свое понимание “долга”, как в мыслях Уолта Уитмена:

    Я не делаю ничего из чувства долга.
    То, что для других — долг, для меня — жизненный импульс.

    Размышления

    Этот остроумный, блестящий диалог представляет Рэймонда Смолляна, яркого логика и мага. Он, в каком-то смысле, также является даоистом. В этой книге вы найдете еще два текста Смолляна, таких же глубоких и захватывающих. Диалог, который вы только что прочли, взят из книги “Дао молчит”. Это собрание эссе, иллюстрирующих то, что происходит, когда западный логик встречается с восточной философией. Как легко предсказать, результат оказывается одновременно объяснимым и необъяснимым.

    Несомненно, многие религиозные люди посчитают этот диалог чудовищным богохульством, подобно тому, как некоторые религиозные люди считают богохульством проходить мимо церкви, держа руки в карманах. Мы, со своей стороны, думаем, что этот диалог благочестив, что это могучее религиозное рассуждение о Боге, свободе воли и законах природы. Его можно посчитать за богохульство только при самом поверхностном чтении. Попутно Смоллян расправляется (с помощью Бога) с поверхностным и нечетким мышлением, предвзятыми идеями, избитыми ответами, напыщенными теориями и моралистской жесткостью. В действительности, если принять во внимание утверждение Бога в диалоге, мы должны приписывать то, что в нем сказано, не Смолляну, но Богу. Послание Господа передано здесь через персонаж Смолляна, в свою очередь говорящего через персонаж Бога.

    Подобно тому, как Бог (или дао, или вселенная, если вам так больше нравится) имеет много частей, каждая из которых обладает свободой воли — я и вы являемся тому примерами — каждый из нас имеет некие внутренние части со своей собственной свободой воли (хотя эти части не настолько свободны, как мы сами). Это особенно ясно видно на примере внутреннего конфликта Смертного по поводу того, хочет ли “он” грешить, или нет. В конфликте участвуют “внутренние люди” — гомункулы или подсистемы — борющиеся за власть.

    Внутренний конфликт — это одна из наиболее знакомых и тем не менее еще не понятых особенностей человеческой природы. Известный рекламный слоган картофельных чипсов, “Спорим, ты не сможешь съесть только один!”, эффективно напоминает нам о нашем внутреннем расколе. Вы начинаете решать какую-нибудь увлекательную головоломку — например, “Магический Куб” — и она вами полностью овладевает. Вы не можете ее отложить. Вы начинаете играть музыкальную пьесу или читать хорошую книгу и не можете остановиться, хотя прекрасно знаете, что вас ждет еще множество срочных дел.

    Кто этим управляет? Есть ли некое единое существо, которое может решать, что произойдет? Или же в голове у нас царит анархия, нейроны возбуждаются беспорядочно и будь, что будет? Истина может находиться где-то посередине. Безусловно, деятельность мозга заключается именно в возбуждении нейронов, так же как деятельность страны — сумма всех действий ее жителей. Однако структура правительства — также представляющая из себя множество действий людей — осуществляет могучий контроль сверху над структурой целого. Когда правительство становится слишком авторитарным и в стране накапливается достаточное количество по-настоящему недовольных, появляется возможность того, что общая структура может быть атакована и разрушена — внутренняя революция. Но в большинстве случаев противостоящие внутренние силы приходят к различным типам компромиссов, иногда находя золотую середину между двумя альтернативами, иногда чередуясь у власти и так далее. То, как могут быть достигнуты подобные компромиссы, само по себе ярко характеризует тип существующего правительства. То же самое можно сказать и о людях. Стиль разрешения внутренних конфликтов — одна из определяющих черт характера.

    Существует распространенный миф, что каждый человек является единством, единой организацией, обладающей своей волей. Как раз наоборот, человек — это сочетание разных суб-людей, каждый из которых обладает своей волей. Эти “суб-люди” значительно менее сложны, чем весь человек, и поэтому у них гораздо меньше проблем со внутренней дисциплиной. Если они, в свою очередь, и разделены на подхарактеры, скорее всего, эти последние настолько просты, что у них не возникает внутренних разногласий. Если же это не так, вы можете продолжать то же рассуждение… Эта иерархическая организация индивидуальности не слишком льстит нашему достоинству, но есть много указаний на то, что дело обстоит именно так.

    В этом диалоге Смоллян дает замечательное определение Сатаны как очень долгого времени, которое занимает процесс просветления всех разумных существ. Идея времени, необходимого для возникновения сложного состояния, была исследована математически Чарльзом Беннеттом и Грегори Четином. Путем рассуждений, подобных лежащим в основе гёделевой Теоремы о Неполноте, они выдвинули гипотезу о возможности доказательства того, что невозможно сделать короче путь к высшим интеллектам (или, если хотите, к более просветленным состояниям) — иными словами, Сатана должен получить то, что ему причитается.

    К концу диалога Смоллян затрагивает темы, к которым мы обращались на протяжении всей книги — попытка примирить детерминизм и направленную “снизу вверх” каузальность законов природы со свободой воли и каузальностью, направленной “сверху вниз”, которую мы все осуществляем. Смоллян говорит устами Бога (или наоборот?), что детерминизм и свобода воли ближе, чем кажутся. Смоллян разработал элегантную возможность примирения этих противоположных взглядов, которая зависит от нашей готовности сменить точку зрения — прекратить думать “дуалистично” (то есть разбивать мир на “Я” и “Не-я”) и увидеть всю вселенную как безграничное пространство, с объектами, перетекающими друг в друга, накладывающимися друг на друга. В такой вселенной нет точно определенных категорий, нет углов.

    Сначала кажется, что это очень странное убеждение для логика — но кто сказал, что логики всегда должны быть строгими и несгибаемыми? Более, чем кто-либо другой, логики должны видеть те места, где чистая, четко очерченная логика оказывается недостаточной для работы с нашим хаотическим, запутанным миром. Одна из любимых фраз Марвина Мински — “Логика неприложима к реальному миру.” В каком-то смысле это так и есть. Это одна из трудностей, с которыми сталкиваются разработчики искусственного интеллекта. Они понимают, что разум не может быть основан только на логических рассуждениях — точнее, что изолированные рассуждения невозможны, поскольку они зависят от предварительно установленной системы понятий, классов, категорий — как бы вы их ни называли — в терминах которых понимаются затем все ситуации. Именно здесь рождаются склонности и предпочтения. Рассуждающая способность должна быть готова принять первую характеристику ситуации, выданную воспринимающей способностью. Однако, если она усомнится в этой характеристике, воспринимающая способность должна, в свою очередь, быть готова согласиться с этими сомнениями и пересмотреть первоначальную интерпретацию ситуации. Так создается постоянная замкнутая петля между уровнями. Именно взаимодействие воспринимающего “я” и рассуждающего “я” и порождает полную индивидуальность — Смертного.


    Д.Р.Х.

    21

    ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС

    В кольце руин

    And if he left off dreaming about you…

    (“Алиса в Зазеркалье”, VI)

    Никто не видел, как он сошел на берег глухой ночью, никто не видел, как бамбуковое каноэ погрузилось в священный ил, но через несколько дней не осталось ни одного человека, кто бы не знал, что молчаливый чужеземец прибыл с юга и что родом он из одной из бесчисленных деревень вверх по течению, разбросанных по крутым склонам гор, где язык зенд не испорчен греческим и где нечасты случаи проказы. Точно известно, что седой человек поцеловал илистую землю, выбрался на берег, не раздвигая (возможно, не чувствуя) колючих ветвей, царапавших его плоть, и дотащился, окровавленный, подавляя тошноту, до круглой площадки, увенчанной тигром или лошадью, когда-то выкрашенным в цвет огня, а теперь окрасившимся в цвет пепла. Этот круг был храмом, который выжгли древние пожары, который осквернила малярийная сельва, и бог которого уже не почитался людьми. Чужестранец лег под пьедесталом. Его разбудило стоящее высоко солнце. Он без удивления отметил, что раны его затянулись; тогда он закрыл бесцветные глаза и снова погрузился в сон, не от слабости, но оттого, что так решил. Он знал, что этот храм — то самое место, которого требовало его непреодолимое желание; он знал, что вниз по течению ненасытным деревьям еще не удалось удушить развалины другого подходящего храма, чьи боги были тоже сожжены и мертвы; он знал, что сейчас должен был спать. Ближе к полуночи его разбудил безутешный крик какой-то птицы. Следы босых ног, несколько фиников и кувшин с водой открыли ему, что местные жители втайне побывали здесь, пока он спал, и не то просили о покровительстве, не то боялись колдовства. Похолодев от страха, он отыскал в полуразрушенной стене погребальную нишу и укрылся листьями каких-то неизвестных деревьев.

    Цель, к которой он стремился, не была недостижимой, хотя она и была необычной. Он хотел увидеть во сне человека, увидеть его во всех мельчайших деталях и ввести затем в реальность. Этот магический замысел заполнил всю его душу. Если бы его спросили о его имени или о чем-нибудь, связанном с прежней жизнью, он не сумел бы ответить. Разрушенный и пустынный храм подходил ему, так как был минимумом видимого мира. Подходило и то, что поблизости работали лесорубы, поскольку они заботились о его скромных потребностях. Риса и фруктов, которые они приносили, было достаточно, чтобы поддерживать жизнь в его теле, занятом единственным делом — спать и видеть сны.

    Вначале сны были хаотичными, но вскоре они обрели диалектическую природу. Чужеземцу снилось, что он находится в центре круглого амфитеатра, который одновременно был и сожженным храмом. Тьмы молчаливых учеников сидели на ступенях; лица последних виднелись на расстоянии веков и с космической высоты, но были четко различимы. Человек читал им лекции по анатомии, по космографии, по магии. Все слушали его с напряженным вниманием и старались отвечать разумно, словно угадывая важность этого испытания, которое должно было освободить одного из них от никчемного призрачного существования и ввести в реальный мир. Во сне и наяву человек обдумывал ответы своих видений, не позволял самозванцам ввести себя в заблуждение, угадывал в затруднениях некоторых учеников растущий ум. Он искал душу, достойную войти в мир.

    Прошло девять или десять ночей, и он с некоторой горечью понял, что не может ничего ожидать от тех учеников, которые пассивно принимают его доктрину — рассчитывать можно было только на тех, которые иногда осмеливались разумно ему противоречить. Первые, хотя и заслуживали любви и привязанности, не могли возвыситься до личностей; последние же подавали какую-то надежду. Однажды вечером (теперь и вечера были посвящены сну — бодрствовал он только пару часов на рассвете) он навсегда распустил свою огромную призрачную школу, оставив себе единственного ученика. Это был молчаливый, бледный, иногда строптивый юноша, чьи тонкие черты повторяли черты его грезящего создателя. Он недолго недоумевал по поводу внезапного исчезновения своих соучеников и после нескольких лекций уже поражал учителя своими успехами. Тем не менее, произошла катастрофа. Однажды человек очнулся ото сна, словно вышел из липкой пустыни, посмотрел на бесполезный свет вечера, который внезапно показался ему рассветом, и понял, что ничего не видел во сне. Всю эту ночь и следующий день он мучился от нестерпимой ясности бессонницы. Он пытался бродить по сельве, чтобы изнурить тело усталостью, но лишь цикута помогла ему впасть в поверхностный сон с обрывками рудиментарных и ненужных видений. Он попытался снова созвать своих учеников, но не сказал и нескольких вводных слов, как видение расплылось и растаяло. Он почти перестал спать, и слезы бессильной ярости жгли старческие глаза.

    Он понял, что сотворять что-либо из текучей и зыбкой материи снов — самый тяжкий труд, какой только может предпринять мужчина, даже если он и проникнет в тайны высшего и низшего порядка; труд, более тяжкий, чем вить веревку из песка или чеканить монеты из безликого ветра. Он понял, что первая попытка была обречена на неудачу, и поклялся забыть чудовищное заблуждение, которое сбило его с пути вначале. Он принялся искать новый метод работы. Прежде чем приступить к делу заново, он посвятил месяц отдыху и восстановлению сил, потраченных на иллюзии. Он перестал пытаться видеть сны, и почти сразу же ему удалось заснуть днем и проспать довольно долго. В те считанные моменты, когда ему удавалось погрузиться в сон, он не обращал внимания на свои видения. Чтобы начать все сначала, он ждал полнолуния. Однажды вечером он совершил омовение в реке, вознес молитвы божествам планет, произнес дозволенные слоги могучего имени и заснул. Почти сразу же ему приснилось сердце, которое билось. Он увидел его трепещущим, теплым, размером с кулак, гранатового цвета, в полутьме еще бесполого и безликого человеческого тела. С пристальной любовью он наблюдал его во сне в течение четырнадцати светлых ночей. С каждой ночью он видел его все яснее. Он не прикасался к сердцу, только изучал его, наблюдал за ним, иногда поправляя что-нибудь взглядом. Он воспринимал его с разных расстояний и под разными углами и жил его жизнью.

    На четырнадцатую ночь он коснулся указательным пальцем легочной артерии и затем всего сердца, снаружи и изнутри — и остался доволен. Следующей ночью он намеренно не видел снов; потом снова вызвал видение сердца, произнес имя одной из планет и попытался представить еще один основной орган. До конца года он дошел до скелета, до век. Бесчисленные волоски оказались, пожалуй, самой трудной задачей. Теперь он видел во сне всего человека, юношу — но тот не вставал, не говорил, не мог открыть глаз. Ночь за ночью человек видел юношу спящим.

    В гностических космогониях демиурги лепят красного глиняного Адама, который не способен подняться на ноги; таким же неуклюжим, грубым и примитивным, как тот Адам из глины, был и Адам из снов, создаваемый магом по ночам. Однажды вечером он чуть не разрушил свое творение, но одумался. (Для него было бы лучше, если бы он его разрушил.) Когда стало ясно, что обращения к духам земли и реки не помогут, он бросился к ногам сфинкса, бывшего то ли тигром, то ли лошадью, и стал молить его о помощи, сам не зная, о какой. Этой ночью ему приснилась статуя.

    Он увидел ее живую, трепетную; она не была ужасным порождением тигра и лошади, но походила одновременно на оба этих диких создания, а также на быка, на розу и на бурю. Этот многоликий бог открыл ему, что его земным именем было — Огонь, что в этом круглом храме и других таких же святилищах ему поклонялись и приносили жертвы. Он сказал, что своей магией оживит увиденный во сне призрак и что все, за исключением самого Огня и сновидца, будут считать его человеком из плоти и крови.

    Статуя повелела, что как только юноша познает все обряды, он должен будет отправиться в другой разрушенный храм, колонны которого еще возвышались вниз по течению, чтобы какой-нибудь голос прославлял огненное божество и в том пустынном месте. И во сне спящего приснившийся проснулся.

    Маг выполнил повеление. Он отвел срок (продлившийся два года) на то, чтобы научить юношу всем тайнам вселенной и открыть ему секреты культа Огня. В душе он уже привязался к юноше; при мысли о разлуке у него болело сердце. Под предлогом педагогической необходимости он растягивал часы, отведенные сну. Он также переделал правое плечо — возможно, в нем был какой-то дефект. Иногда его посещало тревожное чувство, что все это уже когда-то происходило… В общем, его дни протекали счастливо; засыпая, он думал: “Сейчас я встречусь с сыном”. Или, реже: “Сын, мною порожденный, ждет меня, и если я не приду, он перестанет существовать”.

    Постепенно он приучал юношу к реальности. Однажды он приказал ему поставить флаг на далекой вершине. На другой день там пламенел флаг. Он пытался давать и другие задания, каждый раз все более сложные. Не без горечи он понял, что его сын был готов к рождению и, может быть, ждал этого с нетерпением. Этой ночью он впервые поцеловал сына и послал его в другой храм, развалины которого белели вниз по течению реки, за непроходимыми джунглями и болотами. Но прежде он заставил его забыть годы учения с тем, чтобы юноша никогда не догадался, что был призраком, чтобы он считал себя таким же человеком, как все остальные.

    Победа и покой его были полны усталостью. В утренних и вечерних сумерках он простирался перед каменной фигурой, возможно, представляя, что его иллюзорный сын исполняет те же ритуалы в кольце других руин, ниже по течению. Ночами он перестал видеть сны, а если ему что-то и снилось, то сны его были обычными, как у других людей.

    Звуки и формы мира казались ему словно вылинявшими; отсутствующий сын питался теперь его душой, делая ее неполной. Цель его жизни была достигнута, и он проводил дни в каком-то радостном забытьи.

    По прошествии некоторого времени, которое одни рассказчики его истории исчисляют годами, а другие — пятилетиями, однажды ночью его разбудили двое гребцов. Он не смог разглядеть их лиц; они рассказали ему о поселившемся в Северном храме волшебнике, который мог ходить по огню, не обжигаясь. Внезапно маг вспомнил слова бога. Вспомнил, что из всех созданий, населяющих мир, только огонь знал о том, что его сын был призраком. Сначала эта мысль его успокоила, но вскоре стала мучать.

    Он боялся, что его сын начнет размышлять над этой необычной привилегией и догадается о том, что он ничто иное как иллюзия. Не быть человеком, быть проекцией сна другого человека — какое ни с чем не сравнимое, головокружительное унижение! Каждому отцу любы дети, которых он породил, которых допустил в мир, будь то просто по ошибке или от счастья; естественно, что маг тревожился за будущее своего сына, созданного орган за органом, черта за чертой, за тысячу и одну таинственную ночь.

    Конец его размышлениям пришел внезапно, хотя его и предвещали некоторые знамения. Вначале (после долгой засухи) — далекое облако над горой, легкое, как птица; затем, на юге — небо, розовое, как десны леопарда; потом — дым, покрывший ржавчиной металл ночей; наконец — паническое бегство зверей. И повторилось то, что уже было сотни лет назад.

    Руины святилища бога огня снова были разрушены огнем. На заре, лишенной птиц, маг увидел, как сжимаются вокруг стен кольца пожара. На мгновение он подумал спастись в реке, но затем понял, что смерть явилась увенчать его старость и освободить его от всех забот. Он двинулся навстречу языкам пламени. Они не впивались в тело, но ласкали и наполняли его, не сжигая и не согревая. И с облегчением, с болью унижения, с ужасом, он понял, что и сам был призраком, порожденным чьим-то сном.

    Размышления

    Борхес взял свой эпиграф из отрывка “Алисы в Зазеркалье” Льюиса Кэрролла; нам кажется, что этот отрывок стоит того, чтобы привести его здесь полностью.

    Она огляделась с беспокойством, услышав в соседнем лесу какой-то звук, походивший на пыхтение большого паровоза, и испуганно подумала, что, скорее всего, это был дикий зверь. — Водятся ли здесь львы или тигры? — робко спросила она.

    — Это всего-навсего Красный король храпит, — сказал Твидлди.

    — Идем посмотрим! — воскликнули братья, взяли Алису за руки и повели ее туда, где спал Король.




    Иллюстрация Джона Тенниеля.



    — Какая прелесть, правда? — сказал Твидлдам.

    Алиса не могла бы с чистой совестью назвать Короля прелестью. На нем был высокий красный ночной колпак с кисточкой; он лежал скорчившись и громко храпел.

    — Запросто может себе голову отхрапеть! — заметил Твидлдам.

    — Боюсь, он может простудиться, лежа на сырой траве, — сказала Алиса, так как она была разумной маленькой девочкой.

    — Ему снится сон, — сказал Твидлди, — и как ты думаешь, что он сейчас видит во сне?

    — Никто не может этого знать, — ответила Алиса.

    — Представь себе, тебя! — воскликнул Твидлди, торжествующе хлопая в ладоши. — И если он перестал бы видеть тебя во сне, как ты думаешь, где бы ты оказалась?

    — Там же, где и сейчас, разумеется, — сказала Алиса.

    — А вот и нет! — снисходительно возразил Твидлди. — Тебя бы нигде не было. Ты ведь только кусочек его сна!

    — Если бы этот Король проснулся, ты бы исчезла — пуфф! — как догоревшая свечка!

    — Вовсе нет! — возмущенно воскликнула Алиса. — К тому же, если я — только кусочек его сна, то что же тогда вы, хотела бы я знать?

    — То же самое! — сказал Твидлдам.

    — То же самое, то же самое! — закричал Твидлди.

    Он закричал это так громко, что Алиса невольно сказала:

    — Тс-с! Боюсь, ты его разбудишь, если будешь так шуметь.

    — Какой смысл тебе говорить о том, что мы его разбудим, когда ты всего лишь кусочек его сна,— сказал Твидлдам. — Ты отлично знаешь, что ты не настоящая.

    — Но я настоящая! — сказала Алиса и заплакала.

    — Плач не сделает тебя ни капельки более настоящей, — заметил Твидлди, — да и плакать тебе совершенно не о чем.

    — Если бы я была ненастоящей, — сказала Алиса, смеясь сквозь слезы, так смешно ей все это казалось,— я не могла бы плакать.

    — Надеюсь, ты не воображаешь, что это настоящие слезы? — презрительно перебил ее Твидлдам.

    Рене Декарт спрашивал себя, может ли он быть уверен в том, что данное мгновение ему не снится. “Когда я размышляю над этим, то настолько ясно вижу, что не существует неопровержимых указаний, при помощи которых сон может быть отличен от бодрствования, что удивляюсь, и удивляюсь так сильно, что почти убеждаюсь, что сплю.”

    Декарту не приходило в голову, что он может быть лишь кем-то из чужого сна, а если и приходило, то он сразу отбросил эту идею. Почему? Разве нельзя увидеть во сне кого-то, кто не был бы вами, но чей опыт был бы частью вашего сна? На такой вопрос ответить непросто. Какая разница между сном, в котором вы видите себя сильно отличным от вас бодрствующего, например, намного моложе или старше, или противоположного пола, и сном, главное действующее лицо которого (скажем, девушка по имени Рената), с чьей “точки зрения” “рассказывался” бы сон, было бы не вами, но неким выдуманным образом точно так же, как и дракон, догоняющий ее во сне? Если бы эта снящаяся девушка спросила Декарта о том, спит она или бодрствует, скорее всего, он ответил бы, что она не спит и не бодрствует — она лишь снится. Когда спящий — настоящий спящий — проснется, она исчезнет. Но кому предназначался бы этот ответ, если она на самом деле не существует, а является лишь персонажем сна?

    Являются ли все эти философские размышления о снах и реальности лишь пустой игрой ума? Существует ли строгая “научная” платформа, с которой можно отличить объекты, реально существующие, от фиктивных объектов? Может быть — но с какой стороны границы тогда окажемся мы? Не наши физические тела, а наше самосознание?

    Представьте себе роман, написанный с точки зрения воображаемого рассказчика-автора. “Моби Дик” начинается словами “Зовите меня Исмаэль”, после чего нам предлагается история Исмаэля, рассказанная самим Исмаэлем. Кого нам предлагается называть Исмаэлем? Исмаэль не существует. Он просто один из персонажей романа Мелвилла. Сам Мелвилл был совершенно реален и выдумал персонажа, называющего себя Исмаэлем — но этот персонаж не входит в перечень реально существующих объектов. Теперь вообразите, если сможете, машину, пишущую романы — машину с некой зачаточной индивидуальностью. Назовем ее ДЖОНИАК. (Следующая глава поможет вам вообразить подобную машину, если у вас возникнут с этим трудности.) Представьте себе, что роман, появляющийся, лист за листом, из скоростного принтера ДЖОНИАКа, начинается “Зовите меня Гилбертом”, и начинает рассказывать историю Гилберта с точки зрения самого Гилберта. Кого нам предлагается называть Гилбертом? Гилберт — всего лишь персонаж романа, выдумка, не имеющая реального существования, хотя мы можем, вживаясь в роман, говорить и узнавать о “его” приключениях, проблемах, надеждах, страхах и боли и переживать за него. В случае с Исмаэлем мы можем предположить, что его странное, выдуманное квази-существование зависело от реального существования самосознания Мелвилла. Нет сна без сновидца, как открыл Декарт. Но в этом случае мы сталкиваемся со сном — во всяком случае, с фикцией — в отсутствие действительного сновидца или автора, реальной индивидуальности, с которой мы могли бы, при желании, отождествить Гилберта. Таким образом, в необычном случае машины-писателя возможно создать целиком воображаемое существо, за которым не будет стоять действительная индивидуальность автора. (Мы можем даже вообразить, что создавшие ДЖОНИАК не имели понятия, какие романы он будет писать.)

    Представьте теперь, что наша предполагаемая машина-романист — не стационарный компьютер-ящик, а робот. И представьте — почему бы и нет? — что текст романа не печатается, а “говорится” механическим ртом. Назовем этого робота РЕЧИАК. Наконец, представьте, что история, которую мы узнаем от РЕЧИАКа о приключениях Гилберта, представляет собой более или менее правдивую историю “приключений” самого РЕЧИАКа. Когда его запирают в шкаф, он говорит: “Меня заперли в шкафу! Выпустите меня!” Выпустить кого? Гилберта. Но Гилберт не существует — он просто выдуманный персонаж в истории РЕЧИАКа. Но почему мы должны называть эту историю выдуманной, когда у нас есть очевидный кандидат на роль Гилберта: личность, чьим телом является РЕЧИАК? В “Где я?” Деннетт называл свое тело Гамлетом. Может быть, здесь у нас имеется Гилберт, тело которого называется РЕЧИАК, или же РЕЧИАК, называющий сам себя Гилбертом?

    Может быть, нас сбило с толку имя. Назвать робота Гилбертом — то же самое, что назвать яхту “Каролина” или часы — “Биг Бен”, или программу — “ЭЛИЗА”. Можно настаивать, что за именем Гилберта в данном случае не стоит никакой личности. Но что, кроме био-шовинизма, дает нам основания предположить, что Гилберт — не является личностью, созданной деятельностью и самовыражением РЕЧИАКа в мире?

    “В таком случае, вы полагаете, что я — лишь сон моего тела? Значит, я — выдуманный персонаж, созданный деятельностью моего тела?” Можно сказать и так — но к чему называть себя выдуманным? Ваш мозг, как и бессознательная машина-писатель, справляется со своими физическими задачами, сортирует входные и выходные данные, не представляя при этом, зачем он это делает. Подобно муравьям, составляющим муравьиную колонию по имени Мура Вейник в “Прелюдии… и Муравьиной фуге”, мозг не “знает”, что в процессе работы создает вас — но вот она, личность, возникающая почти чудом из суеты мозговой деятельности.

    Этот процесс создания личности на одном уровне из относительно безмозглой и бессознательной деятельности, происходящей на другом уровне, живо иллюстрируется в следующей главе, эссе Джона Сирля, хотя сам он упорно отрицает эту интерпретацию показанной им картины.


    Д.К.Д.

    22

    ДЖОН Р. СИРЛ

    Разум, мозг и программы

    Какое психологическое и философское значение имеют недавние попытки компьютерного моделирования познавательных способностей человека? При ответе на этот вопрос я буду проводить различие между “сильным” ИИ и “слабым” или “осторожным” ИИ (Искусственным Интеллектом). Согласно слабой версии ИИ, компьютеры — могучий инструмент для изучения разума. Они позволяют нам более точно формулировать и проверять гипотезы. Однако сильная версия ИИ утверждает, что компьютер — не только орудие для познания разума. По этой версии, должным образом запрограммированный компьютер является разумом, в том смысле, что компьютеры, снабженные соответствующей программой, не только в буквальном смысле слова понимают, но испытывают и другие когнитивные состояния. В сильном варианте ИИ программы — не только инструменты для тестирования психологических объяснений; скорее, они сами являются этими объяснениями.

    Я не возражаю против слабой версии ИИ, по крайней мере, в этой статье. Дискуссия будет направлена против сильной версии ИИ, в особенности, против утверждения, что должным образом запрограммированный компьютер выказывает когнитивные состояния и что это объясняет человеческое познание. В дальнейшем под ИИ я буду подразумевать его сильную версию, придерживающуюся этих двух убеждений.

    Я обсуждаю здесь труд Роджера Шенка и его коллег из Йелльского университета (Шенк и Абельсон, 1977), поскольку знаком с ним лучше, чем с другими работами на эту тему, и поскольку он представляет из себя яркий пример работы, которую я хотел бы проанализировать. Однако дальнейшее обсуждение не зависит от деталей программы Шенка. Те же самые аргументы приложимы и к программе Винограда ШРДЛУ (Виноград, 1973), программе Вайценбаума ЭЛИЗА (Вайценбаум, 1965) и любой попытке симулировать с помощью машин Тьюринга феномен человеческого мышления.

    Вкратце программа Шенка может быть описана следующим образом: Цель программы — имитация человеческого умения понимать рассказы. Для человека характерно умение отвечать на вопросы о рассказе, давая в ответе информацию, которая прямо в рассказе не упоминалась. Представьте себе, что вы услышали следующий рассказ: “Человек пришел в кафе и заказал гамбургер. Когда ему принесли заказанное, гамбургер оказался подгоревшим дочерна, и разгневанный клиент выбежал из кафе, не заплатив по счету и не оставив чаевых.” Если вас спросят, съел ли тот человек гамбургер, вы, скорее всего, ответите: “Разумеется, нет!” Аналогично, если вы услышите следующий рассказ: “Человек пришел в кафе и заказал гамбургер. Когда ему принесли заказанное, гамбургер оказался превосходным, и довольный клиент, оплатив счет, оставил щедрые чаевые,” на вопрос “Съел ли он гамбургер?” вы, вероятно, ответите “Да, съел.” Машины Шенка могут отвечать на вопросы о ресторанах подобным образом. Для этого они снабжены “представлением” о той информации, которую люди имеют о ресторанах; поэтому на подобные вопросы эти программы способны ответить удовлетворительно. Когда в машину вводят рассказ и затем задают вопрос, подобный вышеприведенному, машина печатает ответ, который дал бы в похожей ситуации человек. Сторонники ИИ утверждают, что (1) при этом машина не только подражает человеческой способности, но в буквальном смысле слова понимает рассказанное и отвечает на вопросы, и (2) машина и ее программа объясняют человеческую способность понимать рассказы и отвечать на вопросы о них.

    Мне кажется, что ни одно из этих двух утверждений совершенно не следует из работы Шенка. Я попытаюсь это доказать.

    Один из способов проверить любую теорию разума состоит в том, чтобы представить себе, что было бы, если бы мой интеллект действительно работал так, как, согласно данной теории, работает любой разум. Давайте проверим теорию Шенка при помощи следующего мысленного эксперимента. Представьте себе, что меня заперли одного, дав мне большой китайский текст. Представьте себе, что я не знаю ни письменного, ни разговорного китайского (так это в действительности и есть), и что я не уверен даже в том, что смогу отличить китайское письмо от, скажем, японского или от бессмысленных каракулей. Для меня китайское письмо выглядит как бессмысленные каракули! Теперь представьте, что я снова получаю китайский текст, на этот раз вместе с набором правил, объясняющих, как соотнести этот текст с первым. Правила написаны по-английски, и я понимаю их, как понял бы любой носитель этого языка. Правила помогают мне соотносить между собой два набора формальных символов; “формальных” означает здесь то, что я могу идентифицировать эти символы исключительно по их форме. Далее, мне дают третий китайский текст, опять с инструкциями по-английски, позволяющими мне соотнести его с первыми двумя. Более того, они объясняют, как отвечать китайскими символами определенной формы на те или иные китайские символы, содержащиеся в третьем тексте. Я ничего не знаю о том, что люди, дающие мне все это, называют первый кусок “текстом”, второй — “рассказом”, а третий — “вопросами.” Они называют символы, которые я даю им после работы с третьим куском, “ответами на вопросы”, а набор правил, которые у меня имеются, — “программой”. Чтобы немного усложнить дело, представьте себе, что эти люди дают мне также рассказы по-английски, задают о них вопросы по-английски, и я отвечаю на них по-английски. Представьте также, что через некоторое время я так натренировался в работе с китайскими символами, а программисты — в составлении программ, что стороннему наблюдателю — то есть, наблюдателю, находящемуся вне комнаты, в которой я заперт, — мои ответы кажутся неотличимыми от ответов китайцев. Никто, глядя только на мои ответы, не предположил бы, что я не знаю ни слова по-китайски. Представьте себе также, что мои ответы на вопросы по-английски будут неотличимы от ответов других носителей языка, просто потому, что я сам — носитель английского языка. С точки зрения того, кто читает мои “ответы”, китайские ответы так же хороши, как английские. Однако, в отличие от английского, в случае китайского я произвожу ответы путем манипуляции с неинтерпретированными формальными символами. Я веду себя в этом случае, как компьютер; я произвожу действия с формально определенными элементами. При работе с китайским я становлюсь воплощением компьютерной программы.

    Сильная версия ИИ утверждает, что запрограммированные должным образом компьютеры понимают рассказы и могут в какой-то мере объяснить человеческое понимание. Благодаря нашему мысленному эксперименту мы можем теперь проанализировать эти утверждения.

    1. Что касается первого утверждения, из нашего примера совершенно очевидно следует, что я не понимаю ни слова в китайских рассказах. Все, что у меня есть, это вводные и выходные данные, неотличимые от тех, что производят сами китайцы. Какой бы формальной программой я ни был снабжен, я все равно не понимаю ни слова! Точно так же компьютер Шенка не понимает ни слова в рассказах, написаны ли они по-китайски, по-английски или на каком-либо другом языке, поскольку в случае китайского компьютер — это я, а в остальных случаях у компьютера есть только та информация, которая была у меня, когда я ничего не понимал.

    2. Что касается второго утверждения, что программа объясняет человеческое понимание, мы видим, что компьютер вместе с программой не создают достаточных условий понимания, поскольку они действуют, ничего при этом не понимая. Но помогают ли они пониманию? Одно из утверждений сторонников сильной версии ИИ заключается в том, что, когда я понимаю рассказ по-английски, я делаю точно то же самое, — или даже в большей степени — как когда я манипулирую китайскими символами. Разница в том, что в случае английского, который я понимаю, в голове у меня происходит большее количество формальных манипуляций, чем в случае китайского, которого я не понимаю. Я не доказал, что это утверждение ошибочно, но в приведенном примере оно кажется достаточно невероятным. Сторонники этого утверждения исходят из того, что мы можем создать программу с точно такими же входными и выходными данными, как у носителя языка, и что на каком-то уровни носители языка также могут быть описаны как воплощения некой программы. На основе этих двух предположений они заключают, что, хотя программа Шенка и не совершенна, это все же шаг вперед в нужном направлении. Думаю, что, хотя это эмпирически возможно, пока не было представлено ни одно доказательство того, что это верно. Наш мысленный эксперимент предполагает — но, разумеется, не доказывает — что компьютерная программа не имеет никакого отношения к моему пониманию рассказа. В случае с китайским, у меня имеется все, что может мне предоставить ИИ, и тем не менее, я ничего не понимаю; в случае с английским, я понимаю все, и у меня нет никаких оснований предположить, что мое понимание каким-то образом связано с компьютерной программой, то есть с вычислительными операциями на чисто формально определенных элементах. Если мы определяем программу как вычислительные операции на чисто формально определенных элементах, то из нашего примера вытекает, что сами по себе программы не имеют связи с пониманием. Они безусловно не являются достаточным условием понимания, и у нас нет ни малейшего основания полагать, что они являются его необходимым условием. Мы не можем заключить даже того, что они вообще способствуют пониманию. Обратите внимание на то, что сила этого аргумента — не в том, что разные машины могут иметь одинаковые входные и выходные данные, когда они работают по различным формальным принципам — суть совсем не в этом. Какие бы формальные принципы вы ни вложили в компьютер, они будут недостаточны для понимания, поскольку человек может следовать тем же формальным принципам, ничего при этом не понимая. Не существует никаких доказательств того, что подобные принципы необходимы или в какой-то мере полезны, поскольку не существует никаких доказательств того, что, когда я понимаю английский текст, я действую в соответствии с какой-либо формальной программой.

    Но что же есть у меня в случае с английским текстом такого, что отсутствует в случае с текстом китайским? Очевидный ответ состоит в том, что я знаю, что означает первый, и понятия не имею о значении последнего. Но в чем это заключается, и почему мы не можем дать это нечто, чем бы оно ни было, машине? Я еще вернусь к этому вопросу, но сначала мне бы хотелось продолжить мой пример.

    Мне приходилось представлять этот пример нескольким специалистам по Искусственному Интеллекту; интересно, что они не смогли сойтись в мнениях о том, как на него следует отвечать. Я получил самые разнообразные ответы; здесь я приведу основные из них (вместе с их географическим происхождением).

    Но сначала я хочу заблокировать обычные недоразумения, связанные с “пониманием”. В этих дискуссиях можно найти попытки дать сложнейшие, причудливые определения слова “понимание”. Мои критики указывают на то, что бывают различные степени понимания; на то, что “понимание” не является простым двучленным предикатом; на то, что существуют даже различные типы и уровни понимания и что закон исключенного третьего нельзя прямо применить к высказываниям типа “X понимает У”, поскольку во многих случаях это не является фактом, но требует принятия решения, и так далее. На все эти возражения мне хочется ответить: “Ну разумеется, разумеется. Но все это не имеет отношения к обсуждаемым вопросам. Существуют бесспорные случаи того, когда понимание имеет место, и бесспорные случаи того, когда никакого понимания нет; именно эти случаи нужны мне для моего доказательства.[4] Я понимаю рассказы по-английски, в меньшей степени, по-французски и в еще меньшей степени, по-немецки. По-китайски я не понимаю ничего. С другой стороны, моя машина и мой калькулятор не понимают ничего — это не их дело. Мы часто метафорически приписываем “понимание” и другие когнитивные предикаты машинам, калькуляторам и другим приспособлениям, но это ничего не доказывает. Мы говорим: “Дверь знает, когда нужно открыться, благодаря своим фотоэлектрическим элементам”, “Калькулятор может складывать и вычитать, но не способен умножать” и “термостат воспринимает изменения температуры”. Причина, по которой мы приписываем все это машинам, довольно интересна — мы наделяем их собственной интенциональностью.[5] Наши инструменты — продолжение наших целей, и мы находим естественным метафорически приписывать им интенциональность. Однако такие примеры не режут философский лед. То, как дверь “понимает инструкции” своего фотоэлемента, не имеет ничего общего с тем, как я понимаю английский. Если бы предполагалось, что компьютер Шенка понимает рассказы в том же метафорическом смысле, в каком дверь понимает инструкции фотоэлемента, а не так, как я понимаю английский, то вопрос не стоил бы обсуждения. Но Ньюман и Саймон (1963) пишут, что понимание компьютеров идентично пониманию человека. Мне нравится прямолинейность подобного утверждения, и именно такие утверждения я и буду рассматривать. Я попытаюсь доказать, что в буквальном смысле запрограммированный компьютер понимает столько же, сколько автомобиль или калькулятор, то есть совершенно ничего. Понимание компьютера не частично или неполно (как мое понимание французского или немецкого) — оно равно нулю.

    Перейдем теперь к ответам.


    1. Ответ систем (Беркли). “Верно, что один человек, запертый в комнате, не понимает рассказа — но он является частью целой системы, которая этот рассказ понимает. Перед человеком лежит толстый том, в котором написаны правила, у него полно бумаги и карандашей, чтобы делать вычисления, у него есть “банк данных” в виде китайских иероглифов. Но понимание не приписывается только этому индивиду; скорее, оно приписывается всей системе, частью которой он является.”

    Мой ответ на теорию систем очень прост. Пусть индивид усвоит все элементы системы, запомнит правила в книге и банк данных — китайских иероглифов, так что теперь он сможет производить все вычисления в уме. В таком случае индивид будет представлять всю систему, поскольку больше в системе ничего нет. Мы можем даже отказаться от комнаты и представить, что он работает на свежем воздухе. Так или иначе, он не понимает ничего по-китайски, а следовательно, ничего не понимает и система, потому что в системе нет ничего такого, чего не было бы в нем. Если он не понимает, то и система никак не может понимать, поскольку является лишь частью его.

    В действительности, мне неловко давать даже этот ответ на теорию систем, потому что эта теория с самого начала казалась мне малоубедительной. Человек не понимает китайского, но каким-то образом сочетание этого человека с кусочками бумаги может его понимать — странная мысль! Мне трудно представить себе, чтобы кто-нибудь, не одурманенный определенной идеологией, мог найти подобную идею хоть сколько-нибудь правдоподобной. И все же я думаю, что многие сторонники сильной версии ИИ в конце концов захотят сказать что-нибудь подобное; поэтому давайте поговорим об этом еще немного. Согласно одной из версий этого аргумента, хотя человек, усвоивший всю систему, и не понимает китайского так, как китайцы (поскольку он, например, не понимает, что рассказ повествует о ресторане, гамбургерах и т.д.), он действительно понимает его в качестве системы, манипулирующей формальными символами. Подсистему этого человека, манипулирующую формальными китайскими символами, не следует путать с его же подсистемой, манипулирующей английским.

    Таким образом, у человека имеется две подсистемы: одна понимает китайский, другая — английский, и “эти две системы почти не связаны между собой”. На это мне хочется ответить, что они не только мало чем связаны, но и совершенно непохожи друг на друга. Подсистема, понимающая английский (если мы на время согласимся говорить на жаргоне “подсистем”), знает, что речь идет о ресторанах и гамбургерах, знает, что у нее спрашивают нечто о ресторанах, что она отвечает наилучшим образом, делая выводы на основании содержания рассказа и так далее. Китайская подсистема ничего этого не знает. В то время как английская подсистема знает, что “гамбургеры” обозначают гамбургеры, китайская подсистема знает лишь то, что за “сквиггл-сквиггл” следует “сквоггл-сквоггл”. Она знает только то, что на одном конце вводятся некие китайские символы, которыми надо манипулировать согласно написанным по-английски правилам так, что на другом конце получатся иные символы. Весь смысл первоначального примера состоял в том, чтобы показать, что сама по себе подобная манипуляция символами не может быть достаточной для понимания китайского в буквальном смысле, поскольку можно сколько угодно писать “сквиггл-сквиггл” и “сквоггл-сквоггл”, не понимая при этом китайского. Не спасут дела и гипотетические подсистемы внутри человека, поскольку они находятся не в лучшем положении, чем был сам человек — у них нет ничего такого, что есть у англо-говорящего человека (или подсистемы). В описанном случае китайская подсистема на самом деле является лишь частью английской подсистемы, и эта часть занимается бессмысленной манипуляцией китайскими символами согласно правилам, написанным по-английски.

    Давайте спросим себя, что вообще вызвало к жизни ответ систем, то есть какие независимые основания имеются для того, чтобы предположить, что внутри того человека имеется некая подсистема, действительно понимающая китайский? Насколько я понимаю, единственное основание заключается в том, что в приведенном примере — те же входные и выходные данные, как и у говорящих по-китайски, и программа, соединяющая оба конца. Но весь смысл примеров и состоял в том, что этого не может быть достаточно для понимания в том смысле, в каком я понимаю рассказы по-английски, поскольку человек и все составляющие его подсистемы могут иметь правильную комбинацию входных и выходных данных вкупе с программой, и все еще не понимать ничего в буквальном смысле, в каком я понимаю английский. Единственным поводом, чтобы утверждать, что во мне должна иметься подсистема, понимающая китайский, является то, что у меня есть программа, помогающая мне пройти тест Тьюринга и одурачить китайцев. Но речь здесь идет именно о том, насколько адекватен тест Тьюринга! Наш пример показывает, что могут существовать две системы, каждая из которых способна пройти тест Тьюринга, но лишь одна из них действительно понимает, что делает. Утверждение, что, поскольку они обе прошли тест Тьюринга, обе должны понимать, не годится как аргумент против моего возражения, поскольку игнорирует тот факт, что подсистема, понимающая английский, сильно отличается от подсистемы, манипулирующей китайскими символами. Короче говоря, ответ систем, не приводя никаких аргументов, просто голословно утверждает, что система должна понимать китайский.

    Более того, этот ответ приводит к абсурдным последствиям. Если заключить, что во мне имеется некое понимание, поскольку имеются входные и выходные данные и программа между ними, то множество некогнитивных систем внезапно подпадут под рубрику когнитивных. Например, на определенном уровне переработкой информации занимается мой желудок. Этим он походит на компьютерные программы, но я не думаю, что стоит приписывать ему какое бы то ни было понимание.[6] Однако, если мы согласимся с ответом систем, то нам придется считать сердце, печень, желудок и т.п. понимающими подсистемами, поскольку эти подсистемы принципиально невозможно отличить от подсистемы, “понимающей” китайский. Возражение, что китайская подсистема в качестве входных и выходных данных имеет информацию, а желудок — пищу и продукты ее переработки, не помогает, поскольку с точки зрения действующего лица информации нет ни в том, ни в другом — ведь для него китайский — лишь набор бессмысленных закорючек! В случае с китайским, информация находится лишь в мозгу программистов и интерпретаторов, и ничто не мешает им считать информацией входные и выходные данные моих органов пищеварения.

    Последнее утверждение затрагивает некоторые независимые от этого аргумента проблемы ИИ, и нам стоит на минуту отвлечься и кое-что объяснить. Если сильная версия ИИ претендует на то, чтобы стать ветвью психологии, она должна уметь отличать ментальные системы от систем, таковыми не являющихся. Она должна отличать принципы, по которым работает разум, от принципов, по которым работают нементальные системы, иначе она будет неспособна объяснить специфику ментального. Различие между ментальным-нементальным не может быть только в мозгу наблюдателя; оно должно быть неотъемлемой частью самих систем, иначе любой наблюдатель сможет обращаться с людьми, как с неодушевленными предметами, а ураганы считать разумными существами. Однако в литературе по ИИ это различие до такой степени смазано, что в конце концов ИИ может потерять право называться исследованием когнитивного. Например, Маккарти пишет: “Можно сказать, что даже такие простые механизмы, как термостаты, имеют убеждения, а наличие убеждений, как нам кажется, является характеристикой большинства механизмов, способных к решению задач” (McCarthy, 1979). Любой, кто считает что сильная версия ИИ заслуживает называться теорией разума, должен подумать над тем, что следует из подобных утверждений. Нам предлагают принять за открытие ИИ утверждение о том, что висящий на стене кусок металла, которым мы пользуемся для регулирования температуры, имеет убеждения точно так же, как мы, наши супруги и наши дети, и более того, о том, что “большинство” других механизмов в комнате — телефон, магнитофон, калькулятор, электрический выключатель — тоже имеют убеждения в буквальном смысле слова. В этой статье я не собираюсь спорить с Маккарти, поэтому привожу это утверждение без доказательств. Изучение разума начинается с утверждения о том, что люди имеют убеждения, а термостаты, телефоны и калькуляторы — нет. Если ваша теория оспаривает это утверждение, вы получили контрпример и ваша теория оказывается неверной. Складывается впечатление, что сторонники ИИ, пишущие подобные вещи, думают, что могут себе это позволить, поскольку не принимают этого всерьез и не думают, что кто-либо относится к этому серьезно. Я предлагаю, по крайней мере на время, отнестись к этому с полной серьезностью. Что понадобилось бы для того, чтобы представить, что эта кучка металла на стене обладает настоящими убеждениями; убеждениями направленными и интенциональными; желаниями, могущими быть удовлетворенными; убеждениями, могущими быть слабыми или сильными; убеждениями нервными, тревожными или уверенными; догматическими, рациональными или полными предрассудков убеждениями — любым типом убеждений. Термостат исключается из кандидатов. Также не являются возможными кандидатами желудок, печень, калькулятор или телефон. Тем не менее, поскольку мы принимаем эту идею всерьез, заметьте, что ее истинность была бы смертельной для утверждения сильной версии ИИ о том, что она является наукой о разуме, поскольку теперь разум оказался бы повсюду. Мы же хотели узнать, что отличает разум от термостатов и желудков. Если бы Маккарти был прав, сильная версия ИИ никогда не смогла бы ответить на этот вопрос.


    2. Ответ роботов (Иель). “Предположим, что мы написали бы программу, отличную от программы Шенка. Представьте, что мы вставили бы компьютер внутрь робота. Этот компьютер не только принимал бы формальные символы в качестве входных данных и выдавал бы формальные символы в качестве выходных данных — он управлял бы роботом таким образом, что робот делал бы нечто, напоминающее восприятие, ходьбу, разнообразные движения, еду, питье — все, что вы хотите. В робота, например, может быть встроена телекамера, позволяющая ему видеть; у него могут быть руки и ноги, позволяющие ему “действовать”, и все это будет контролироваться его компьютерным “мозгом”. Подобный робот, в отличие от компьютера Шенка, будет способен на действительное понимание и другие ментальные состояния”.

    Первое, что бросается в глаза в этом ответе, это то, что он молча соглашается с тем, что понимание — это нечто большее, чем манипуляция формальными символами, поскольку этот ответ добавляет множество каузальных отношений с миром (Fodor, 1980). Наш ответ на это заключается в том, что добавление “моторных” или “сенсорных” возможностей не добавляет ничего к когнитивным или интенциональным возможностям первоначальной программы Шенка. Чтобы в этом убедиться, достаточно заметить, что тот же мысленный эксперимент приложим и в случае с роботом. Представьте, что вместо компьютера, помещенного в робота, вы поместите меня в комнату и снова, как и в первоначальном китайском эксперименте, дадите мне китайские символы и инструкции по-английски для соотношения одних китайских символов с другими китайскими символами и выдачи “на-гора” третьих китайских символов. Представьте, что, хотя мне об этом ничего не известно, некоторые китайские символы поступают ко мне из телевизионной камеры, прикрепленной к роботу, а некоторые китайские символы, произведенные мной, приводят в действие моторы внутри робота, двигающие его руками и ногами. Важно подчеркнуть, что я лишь манипулирую формальными символами. Я получаю “информацию” от “перцептуального” аппарата робота и даю инструкции его “моторному” аппарату, ничего об этом не подозревая. Я являюсь “гомункулюсом” этого робота, но, в отличие от традиционного гомункулюса, я не знаю, что происходит. Я не понимаю ничего, кроме правил манипуляции символами. Я утверждаю, что в этом случае робот лишен какой бы то ни было интенциональности; он просто передвигается в результате действия его электрических соединений и программы. Кроме того, представляя в данном случае эту программу, я также лишен относящихся к делу интенциональных состояний. Я только следую формальным инструкциям по манипуляции формальными символами.


    3. Ответ имитации мозга (Беркли и Массачуссеттский Технологический институт). “Предположим, что мы разработали программу, которая не представляет информацию о мире, подобную информации в текстах Шенка. Вместо этого программа в точности симулирует процесс нервной деятельности в мозгу китайца, когда тот понимает рассказы по-китайски и отвечает на вопросы о них. Машина принимает в качестве входных данных рассказы и вопросы о них, симулирует формальную структуру мозгов китайца, понимающего эти рассказы, и производит в качестве выходных данных китайские символы. Мы можем даже вообразить, что вместо одной-единственной программы в машине работают множество параллельных программ, подобно тому, как предположительно работает человеческий мозг в процессе понимания человеческого языка. В таком случае нам придется признать, что машина понимает рассказы. Если мы откажемся это сказать, не придется ли нам отказать в понимании и самому китайцу? На уровне синапсов, какая разница между программой нашего компьютера и программой мозга китайца?”

    Прежде, чем ответить на это возражение, я замечу, что это очень странное возражение для любого сторонника ИИ (или функционализма и т.п.). Мне казалось, что идея сильной версии ИИ состоит именно в том, что для понимания работы разума не обязательно понимать, как работает мозг. Я думал, что основная гипотеза сторонников этой версии состоит в том, что существует некий уровень мыслительной деятельности, на котором производятся манипуляции с формальными элементами. Именно это является основой разума и может быть реализовано в различных мозговых процессах, так же, как любая компьютерная программа может работать на различной аппаратуре. Сильная версия ИИ считает, что программа для компьютера — то же, что разум для мозга. Таким образом мы можем понять разум, не вдаваясь в нейрофизиологию. Если бы для занятий ИИ нам было бы необходимо понять, как работает мозг, то нам вообще не понадобилась бы такая наука, как ИИ. И все же такой близкий подход к работе мозга еще не достаточен, чтобы произвести понимание. Чтобы в этом убедиться, представьте себе, что вместо человека, работающего с формальными символами, в комнате сидит человек, оперирующий системой водопроводных труб, соединенных клапанами. Когда он получает китайские символы, он сверяется с написанной по-английски программой, и начинает открывать и закрывать определенные клапаны. Каждое соединение соответствует синапсу в мозгу китайца, и вся система настроена так, что после всех манипуляций с клапанами нужные китайские символы появляются с другого конца труб.

    Где в этой системе понимание? Она принимает в качестве входных данных китайские символы, симулирует формальную структуру китайских синапсов и выдает другой набор китайских символов. Но человек явно не понимает китайского, так же, как не понимают его водопроводные трубы; если мы примем гипотезу, кажущуюся мне абсурдной, что каким-то образом человек в сочетании с трубами начинает понимать, вспомните, что в принципе человек может проделывать все эти манипуляции с трубами в своем воображении. Проблема с симулятором мозга заключается в том, что он подражает не тому, чему следует. Пока он имитирует лишь формальную структуру синапсов и нейронного возбуждения, он не отражает того, что действительно важно в мозгу — а именно, его каузальные свойства и его способность порождать интенциональные состояния. То, что формальные свойства недостаточны для порождения каузальных свойств, мы показали на примере водопроводных труб. Мы можем вывести все формальные свойства из относящихся к делу нейробиологических каузальных свойств.


    4. Комбинированный ответ (Беркли и Стэнфорд). “Хотя сами по себе три предыдущих ответа не являются достаточно убедительным опровержением контрпримера китайской комнаты, взятые в совокупности, они весьма убедительны и решают дело. Представьте себе человекообразного робота с компьютером в виде мозга, расположенном в его черепной коробке, представьте, что программа этого компьютера в точности имитирует синапсы мозга, представьте, что поведение этого робота неотличимо от поведения человека. Теперь представьте все это как единую систему, а не как компьютер с входными и выходными данными. Безусловно, в таком случае вы должны будете согласиться с тем, что система имеет интенциональность”.

    Я совершенно согласен с тем, что в таком случае гипотеза о том, что робот обладает интенциональностью, кажется вполне рациональной — если мы больше ничего не знаем об этой системе. В действительности другие элементы этой комбинации, кроме внешнего вида и поведения, к делу не относятся. Если бы мы могли построить робота, чье поведение было бы в течение долгого времени неотличимо от человеческого поведения, мы могли бы приписать ему интенциональность. Нам вовсе не нужно было бы знать заранее, что его компьютерный мозг представляет собой формальную аналогию с человеческим мозгом.

    Но я не вижу, как это может помочь утверждениям сторонников сильной версии ИИ. И вот почему: согласно этой версии формальная программа с правильными входными и выходными данными является достаточным условием и составной частью интенциональности. Как писал Ньюэлл (Newell, 1979), основой ментального является деятельность системы физических символов. Но наше признание интенциональности робота в этом примере не имеет ничего общего с формальными программами. Оно основано на предположении, что если робот выглядит и действует достаточно похоже на нас, то мы должны предположить, пока не доказано обратное, что у этого робота есть ментальные состояния, подобные нашим; что эти состояния обуславливают его поведение и им выражаются; что робот имеет некий внутренний механизм, способный производить эти состояния. Если бы мы знали, как иначе можно объяснить его поведение, мы бы не стали приписывать ему интенциональность, в особенности если бы мы знали о наличии у него формальной программы. И именно в этом — смысл моего предыдущего ответа на возражение II.

    Представьте, что нам было бы известно, что поведение робота полностью определяется спрятанным внутри него человеком, который получает неинтерпретированные формальные символы от сенсорных рецепторов робота и посылает неинтерпретированные формальные символы его двигательному аппарату. Человек производит эти формальные манипуляции согласно неким правилам. Далее, представьте себе, что человеку ничего не известно о роботе — он знает лишь то, какое действие производить с данными бессмысленными символами. В этом случае мы рассматривали бы робота как хитроумное механическое приспособление. Гипотеза о том, что у этого приспособления есть разум, оказалась бы необоснованной и ненужной. У нас больше не было бы причины приписывать интенциональность роботу или системе, частью которой тот является (за исключением, разумеется, интенциональности человека, манипулирующего символами). Формальная манипуляция символами продолжается, входные данные соотносятся с выходными согласно правилам, но единственным реальным фокусом интенциональности является человек, и человек этот понятия не имеет ни о каком относящемся к делу интенциональном состоянии. Например, он не видит того, на что направлены глаза робота, он не намеревается пошевелить рукой робота и не понимает замечаний, которые робот слышит и отпускает. То же самое можно сказать о системе, частью которой робот и человек являются.

    Чтобы понять это последнее утверждение, сравним этот случай с теми, где мы естественно приписываем интенциональность членам некоторых других человекообразных групп, таким как различные обезьяны и приматы, и домашним животным, таким как собаки. Существуют, грубо говоря, две причины, по которым мы находим это естественным. Во-первых, мы не можем объяснить поведения животного, не приписав ему интенциональности. Во-вторых, мы видим, что эти животные сделаны из того же материала, что и мы сами — вот глаз, вот нос, вот кожа и так далее. Принимая во внимание последовательность поведения животного и предположение о том, что в его основе лежит каузальность, мы предполагаем, что поведение животного обусловлено наличием у того ментальных состояний и что механизмы, порождающие эти состояния, напоминают соответствующие механизмы человека. Мы безусловно предположили бы то же самое о роботе, если бы у нас не было оснований этого не делать; однако, если бы мы узнали, что его поведение — результат формальной программы и что действительные каузальные характеристики физического материала к делу не относятся, мы бы отказались от гипотезы интенциональности.

    Существуют еще два ответа на мой пример — поскольку они встречаются часто, их стоит обсудить, хотя они и не улавливают сути проблемы.


    5. Ответ другого разума (Иель). “Откуда вы знаете, что другие люди понимают китайский или вообще что-либо? На это указывает только их поведение. В принципе, компьютер может пройти тест на адекватное поведение не хуже человека; поэтому, если вы приписываете разумность человеку, вы в принципе обязаны признать разумность компьютера”. На это возражение вполне достаточно короткого ответа. Проблема состоит не в том, откуда я узнаю, что другие люди нечто понимают, но в том, что я приписываю этим людям, когда я уверен в их понимании. Основа моего аргумента в том, что это не могут быть лишь вычислительные процессы вкупе с выходными данными, поскольку и эти процессы и их результат могут существовать помимо когнитивных состояний. Притворяться, что при понимании отсутствуют другие чувства, не является ответом на мои доводы. В “когнитивных науках” предполагается, что ментальное реально и познаваемо, так же, как в естественных науках предполагается, что физические объекты реальны и познаваемы.


    6. Ответ многих жилищ. “Вся ваша аргументация предполагает, что ИИ имеет дело только с цифровыми и аналоговыми компьютерами. Но это всего лишь сегодняшняя технология. Каковы бы ни были те каузальные процессы, которые вы полагаете основными для интенциональности (если вы правы), когда-нибудь мы сможем создать механизмы, обладающие этими каузальными свойствами — это и будет искусственный разум. Поэтому ваши аргументы не направлены против способности искусственного разума производить и объяснять когнитивные состояния”.

    В действительности, у меня нет возражений против такого ответа, кроме одного: он делает сильную версию ИИ тривиальной, определяя искусственный интеллект как что-либо, что искусственно порождает и объясняет когнитивные состояния. Первоначальная гипотеза сильной версии ИИ была интересна тем, что она выдвигала четкий, хорошо определенный тезис: мыслительные процессы есть вычислительные процессы, манипулирующие формальными символами. Я пытался оспаривать именно это утверждение. Если утверждение изменяется, мои возражения, разумеется, становятся неприменимы.


    Теперь вернемся к вопросу, на который я обещал дать ответ. Предположим, что в первоначальном примере я понимаю английский и не понимаю китайского, и что машина, таким образом, не понимает ни того ни другого. Тем не менее, во мне может иметься нечто, что позволяет мне понимать английский, и отсутствовать нечто, позволившее бы мне понимать китайский. Нельзя ли дать эти свойства, какими бы они ни были, машине?

    В принципе я не вижу причины, по которой мы не могли бы дать машине способности понимать китайский или английский, поскольку в некотором важном смысле наше тело с нашим мозгом и есть такая машина. Но я решительно возражаю против того, что мы могли наделить подобным свойством машину, чья деятельность определяется только в терминах вычислительных процессов в приложении к формальным символам — то есть машину, эквивалентную компьютерной программе. Я понимаю английский и обладаю другими формами интенциональности вовсе не благодаря тому, что являюсь воплощением компьютерной программы (вероятно, я являюсь воплощением целого ряда программ). Насколько я знаю, мое понимание объясняется тем, что я принадлежу к определенному типу организмов с определенной биологической (то есть физической и химической) структурой, и эта структура в определенных условиях каузально способна порождать восприятие, действие, понимание, обучение и другие интенциональные феномены. Часть смысла моих доводов в том, что только то, что обладает подобной каузальностью, способно порождать подобную интенциональность. Может быть, другие физические и химические процессы могут производить точно такое же действие; например, марсиане имеют интенциональность, хотя их мозги сделаны из другого материала. Это эмпирический вопрос, подобный вопросу о том, может ли фотосинтез осуществляться с помощью вещества, химически отличного от хлорофилла.

    Основной смысл моего аргумента в том, что никакая чисто формальная модель сама по себе не будет достаточна для интенциональности, поскольку формальные свойства сами по себе не являются составляющими интенциональности и не имеют каузальных свойств, кроме свойства переходить к следующему формальному шагу в процессе работы машины. Любые другие каузальные свойства, которые может иметь данное воплощение формальной модели, не имеют прямого отношения к этой формальной модели, поскольку та же формальная модель может быть воплощена в механизме, не имеющем этих каузальных свойств. Даже если, по чудесному стечению обстоятельств, китайцы являются точным воплощением программы Шенка, мы можем снабдить той же программой англо-говорящих людей, водопроводные трубы или компьютеры, и никто из них не будет понимать китайского, несмотря на программу.

    В работе мозга важен не призрак формальности, появляющийся благодаря последовательности синапсов, а действительные свойства этих последовательностей. Все доводы в пользу сильной версии ИИ, которые мне встречались, обводят тени, отброшенные когнитивными процессам, и затем утверждают, что эти тени и есть сами процессы.


    В заключение я хочу сформулировать некоторые общие философские идеи, которые в неявной форме встретились в этом аргументе. Для ясности я сделаю это в форме вопросов и ответов, начав с классического вопроса:

    “Может ли машина думать?”

    Ответ на этот вопрос, разумеется, положительный. Мы и есть такие машины.

    “Да, но может ли думать искусственная машина, созданная человеком?”

    Если предположить, что возможно создать машину с нервной системой, нейронами с аксонами и дендритами и всем остальным, достаточно похожим на то, чем обладаем мы, ответ, очевидно, снова будет положительным. Если вы сможете повторить причины, вы сможете повторить и следствия. На самом деле возможно, что сознание, интенциональность и все остальное удастся получить, используя химические принципы, отличные от тех, на которых основан человек. Как я говорил, вопрос это чисто эмпирический.

    “Хорошо, но может ли думать цифровой компьютер?”

    Если под “цифровым компьютером” мы понимаем нечто, что может быть на определенном уровне верно описано как воплощение действующей компьютерной программы, то ответ снова будет положительным, поскольку мы сами — воплощение множества компьютерных программ, а мы способны думать.

    “Но может ли нечто думать, чувствовать и так далее, всего лишь будучи компьютером с соответствующей программой? Может ли работа программы — верной программы, разумеется — быть достаточным условием возникновения понимания?”

    Думаю, что это правильный вопрос, хотя обычно его путают с предыдущими. Ответ на него — отрицательный.

    “Почему?”

    Потому что сама по себе манипуляция формальными символами не обладает интенциональностью и не имеет смысла. Нельзя даже сказать, что это манипуляция символами, поскольку символы ничего в данном случае не символизируют. Говоря языком лингвистов, они обладают только синтаксисом, но лишены семантического наполнения. Кажущаяся интенциональность компьютеров находится в головах тех, кто их запрограммировал и использует, кто вводит некие данные и интерпретирует ответ.

    Цель моего примера с китайской комнатой в том, чтобы показать, что как только в систему вводится компонент, действительно обладающий интенциональностью (человек) и снабженный формальной программой, мы видим, что формальная программа не несет никакой дополнительной интенциональности. В данном примере она ничего не добавляет к способности человека понимать китайский язык.

    То самое свойство ИИ, которое казалось таким привлекательным — различение между программой и ее реализацией — оказывается роковым для гипотезы о том, что симуляция может быть идентичной копией. Различие между программой и ее реализацией на определенной аппаратуре повторяет различие между уровнем мышления и уровнем мозговой деятельности. Если бы нам удалось описать мыслительные процессы в виде формальной программы, возможно, удалось бы описать основные характеристики разума, не прибегая к интроспективной психологии или нейрофизиологии мозга. Однако уравнение “разум для мозга = программа для аппаратуры” имеет слабые стороны.

    Например, одна и та же программа могла бы иметь любые странные воплощения, некоторые из которых не имели бы интенциональности. Так, Вайценбаум (1976, гл. 2) описывает в деталях, как можно сделать компьютер из рулона туалетной бумаги и горсти маленьких камешков. Точно так же, программа, понимающая китайский рассказ, может быть воплощена в системе водопроводных труб или в англо-говорящем человеке, не понимающем китайского языка. Камни, туалетная бумага, водопроводные трубы и тому подобные материалы не могут иметь интенциональности, поскольку ею может обладать только нечто, приводимое в действие теми же каузальными силами, что и мозг. С другой стороны, хотя англо-говорящий человек и обладает нужным для интенциональности аппаратом, легко увидеть, что зазубрив программу, он не добавит себе интенциональности, поскольку его понимание китайского не улучшится.

    Во-вторых, программа чисто формальна, в то время как интенциональные состояния этим типом формальности не обладают. Они определяются своим содержанием, а не формой. Например, убеждение в том, что на улице дождь, определяется не как некая формальная структура, но как содержание мыслей, обладающее условием удовлетворения, направленностью (см. Сирл 1979) и тому подобными характеристиками. В действительности, само убеждение вообще не обладает формальной структурой в синтаксическом смысле, поскольку одно и то же убеждение может быть выражено множеством различных способов в различных языковых системах.

    В-третьих, как я уже говорил, ментальные состояния и события являются продуктами деятельности мозга, в то время как программа — не результат деятельности компьютера.

    Но если программы не являются составляющими ментальных процессов, почему такое количество людей убеждены в обратном?

    На этот вопрос у меня нет ответа. Идея о том, что компьютерная модель может быть тождественна реальному объекту, сомнительна уже потому, что компьютер ни в коем случае не ограничен симуляцией ментальных процессов. Никто не полагает, что компьютерная симуляция пожара может сжечь окрестные постройки или что компьютерная модель ливня промочит присутствующих насквозь. Почему же тогда мы должны считать, что компьютерная симуляция понимания что-либо понимает на самом деле? Иногда говорят, что компьютер очень трудно научить чувствовать боль или любовь, но боль и любовь ничуть не сложнее познания и других ментальных процессов. Для симуляции требуются всего-навсего правильные входные и выходные данные и программа, которая превращает первые во вторые. Это все, что делает компьютер. Принимать симуляцию за идентичную копию в случае боли, любви и познания ошибочно так же, как в случае пожаров или ливней.

    Тем не менее, существует несколько причин того, что ИИ должен был казаться — и кажется многим до сих пор — воспроизведением и объяснением феномена мышления. Нам не удастся развеять это заблуждение, пока мы не выясним причин, по которым оно возникло.

    Первая и, возможно, наиболее важная причина — это путаница с понятием “обработка информации”. Многие специалисты в области когнитивистики полагают, что человеческий мозг при помощи разума делает нечто, называемое “обработкой информации”, так же, как компьютер обрабатывает информацию при помощи программы. С другой стороны, пожары и ливни никакой информации не обрабатывают. Хотя компьютер может симулировать любые процессы, он находится в особом отношении к мозгу, поскольку правильно запрограммированный компьютер (в идеале программа должна быть идентичной программе мозга) занимается обработкой информации точно так же, как это делает мозг. Эта обработка информации и является квинтэссенцией разума. Проблема этого аргумента в том, что он основан на двусмысленности в понимании того, что считать “информацией”. Запрограммированный компьютер не обрабатывает информацию в том смысле, в каком это делает человек, когда он решает арифметические задачи, читает или пытается ответить на вопрос о прочитанном рассказе. Компьютер занимается только тем, что манипулирует формальными символами. То, что программист и интерпретатор выходных данных сопоставляют символы с явлениями действительности, находится вне компетенции компьютера. Повторяю, что компьютер обладает синтаксисом, а не семантикой. Таким образом, если вы напечатаете “2 + 2 =?”, компьютер напечатает в ответ “4”. Но он понятия не имеет, что 4 означает 4, или вообще что-нибудь означает. И дело не в том, что ему не хватает информации второго порядка об интерпретации символов первого порядка — скорее сами символы первого порядка вообще не имеют для компьютера никакой интерпретации. Все, что у компьютера имеется, это символы и еще раз символы. Таким образом, введение понятия “обработка информации” порождает дилемму: либо мы определяем этот процесс как нечто, обладающее интенциональностью, либо нет. В первом случае компьютер не обрабатывает информацию, а только манипулирует символами. Во втором случае компьютер, действительно, занимается обработкой информации, но делает это в том смысле, в каком обрабатывают информацию калькуляторы, пишущие машинки, желудки, термостаты, ливни и ураганы. Все они имеют некий уровень описания, на котором можно сказать, что они получают некие данные, трансформируют их и в результате выдают новую информацию. Однако в этом случае интерпретация входных и выходных данных как некой информации остается за наблюдателем. Между компьютером и мозгом не установлено здесь никакого сходства в терминах обработки информации.

    Во-вторых, ИИ изобилует остаточным бихевиоризмом или операционализмом. Поскольку входные и выходные данные у соответствующим образом запрограммированных компьютеров могут быть схожи с этими данными у людей, нам хочется приписать компьютерам также и соответствующие ментальные состояния. Но как только мы убеждаемся в концептуальной и эмпирической возможности того, что система может проявлять человеческие способности в какой-либо области, не выказывая при этом абсолютно никакой интенциональности, мы без труда преодолеваем это желание. Мой калькулятор умеет вычислять, но не обладает интенциональностью. В этой статье я пытался показать, что входные и выходные данные некой системы могут точно повторять входные и выходные данные китайца, но тем не менее не понимать ни слова по-китайски, вне зависимости от того, как она запрограммирована. Тест Тьюринга, бессовестно бихевиористский и операционалистский, типичен для этой традиции. Мне кажется, что если бы специалисты по ИИ полностью отказались бы от бихевиоризма и операционализма, это положило бы конец путанице между подражанием и идентичной копией.

    В-третьих, остаточный операционализм усугубляется остаточным дуализмом. Сильная версия ИИ имеет смысл только тогда, если принимается на вооружение дуалистическая гипотеза: там, где дело касается разума, мозг не важен. В сильной версии ИИ (как и в функционализме) важны только программы, и эти программы не зависят от их реализации в машинах: одна и та же программа может быть реализована в электронном компьютере, картезианской мыслительной субстанции или гегельянском мировом духе. Самое удивительное открытие, которое я совершил, обсуждая эти вопросы, состоит в том, что многие специалисты по ИИ были шокированы, когда я сказал, что феномен человеческого разума может находиться в зависимости от физико-химических свойств человеческого мозга. Однако если вы немного подумаете, то увидите, что я не должен был удивляться — ведь без той или иной формы дуализма сильная версия ИИ не имела бы никакого смысла. Сторонники этой версии пытаются воспроизвести и объяснить ментальные явления при помощи программ. Однако, поскольку программа полностью независима от ее реализации, этот проект может быть приведен в исполнение лишь в том случае, если разум не только концептуально, но и эмпирически независим от мозга. Если вы не верите в то, что разум можно отделить от мозга как концептуально, так и эмпирически — дуализм в сильной форме, — то вы не можете надеяться имитировать ментальные процессы путем написания и пуска в действие программ, поскольку программы должны быть независимы как от мозгов, так и от любой другой формы воплощения. Если ментальные процессы состоят в вычислительных операциях над формальными символами, из этого следует, что у них нет связи с мозгом. Единственная связь в таком случае заключалась бы в том, что мозг оказался бы одним из множества типов машин, на которых подобные программы могли бы работать. Эта форма дуализма отличается от традиционного картезианского варианта, утверждающего, что существуют два типа субстанций, картезианским его можно назвать из-за убеждения, что специфически ментальные свойства разума не связаны со свойствами мозга. Этот дуализм маскируется тем, что литература по ИИ содержит множество гневных тирад против “дуализма”; однако, авторы не замечают, что их собственная позиция предполагает сильную версию дуализма.

    “Может ли машина думать?” Мое мнение в том, что только машины и могут думать. Эти особые машины называется мозгами или тем, что имеет ту же каузальную природу. Именно поэтому сильная версия ИИ не может сказать многого о мышлении, поскольку она не говорит нам многого о машинах. По определению, речь там идет о программах, а программы — это не машины. Чем бы еще ни была интенциональность, это прежде всего биологический феномен, который, скорее всего, находится в такой же каузальной зависимости от специфической биохимии своего происхождения, как лактация, фотосинтез и любой другой биологический феномен. Никто не предполагает, что мы можем получить молоко и сахар при помощи компьютерной симуляции формальных аспектов лактации и фотосинтеза, но когда речь идет о разуме, многие люди склонны поверить в подобное чудо, благодаря глубоко укоренившемуся, подспудному дуализму. Они считают, что разум — результат формальных процессов и, в отличие от молока и сахара, не зависит от специфических материальных причин.

    В защиту подобного дуализма часто выражают надежду, что мозг по своей сути является цифровым компьютером (кстати, первые компьютеры часто называли “электронными мозгами”). Однако это нам не помогает. Разумеется, мозг — цифровой компьютер. Поскольку все на свете является цифровым компьютером, мозг — не исключение. Дело в том, что каузальная способность мозга порождать интенциональность не может зависеть от того, что на нем работает некая компьютерная программа, поскольку любая из программ может работать на другой машине, не имеющей ментальных состояний. Чего бы ни делал мозг, никакая программа сама по себе не достаточна для интенциональности.[7]

    Размышления

    Эта статья впервые появилась вместе с двадцатью восемью ответами на нее разных людей. Многие ответы содержали прекрасные замечания, но напечатать их здесь значило бы перегрузить нашу книгу; к тому же, некоторые из них были слишком техническими. Статья Сирля имеет то преимущество, что ее легко может понять человек, не обладающий специальными познаниями в области ИИ, неврологии, философии или других относящихся к делу дисциплин.

    Наша позиция диаметрально противоположна позиции Сирля, но мы находим в нем красноречивого оппонента. Мы не будем пытаться опровергать каждый из его доводов, а сконцентрируемся лишь на нескольких из затронутых им проблем. Косвенным ответом на остальные его аргументы являются остальные главы нашей книги.

    Статья Сирля основана на изобретательном примере “мысленного эксперимента китайской комнаты”. В этом эксперименте читателю предлагается представить себя в роли человека, вручную проделывающего те же шаги, которые предположительно проделывает хитроумная программа ИИ, когда она читает рассказы по-китайски и отвечает на поставленные вопросы настолько похоже на то, как это сделал бы человек, что может пройти тест Тьюринга. Нам кажется, что Сирл допускает серьезнейшую ошибку, предполагая, что человек на это способен. Принимая идею Сирля на веру, читатель оказывается незаметно втянутым в совершенно нереалистичную концепцию отношений между разумом и манипуляцией символами.

    Иллюзия, которую Сирл надеется вызвать у читателя (разумеется, он не думает, что это иллюзия!), зависит от того, удастся ли ему заставить читателя проглядеть огромную разницу в сложности этих двух систем на разных концептуальных уровнях. Как только это ему удается, остальное оказывается проще пареной репы. В конце читателю предлагается ассоциироваться с Сирлем, когда тот вручную имитирует существующую программу ИИ, которая может определенным образом отвечать на некие определенные вопросы в определенной области. Для человека имитация вручную этой или любой другой существующей программы искусственного разума, имитация, во всех деталях повторяющая действия компьютера, потребовала бы дней, если не недель или месяцев, чудовищно скучного, скрупулезного труда. Вместо того, чтобы это упомянуть, Сирл, не уступающий в искусстве отвлечения публики опытному фокуснику, переключает воображение читателя на гипотетическую программу, проходящую тест Тьюринга. Не упомянув об этом ни словом, Сирл перескочил на несколько уровней. Читателя снова приглашают влезть в шкуру человека, шаг за шагом имитирующего компьютерную программу, и “почувствовать отсутствие понимания” китайского. В этом — основа аргументации Сирля.

    Нашим (и Сирля, как выяснится в дальнейшем) ответом на это является, в основном, “ответ системы”. Мы считаем, что ошибочно приписывать понимание человеческому компоненту системы. Скорее, понимание — свойство всей системы в целом, что включает небрежно упомянутые Сирлем “клочки бумаги”. Это брошенное походя замечание показывает, как предвзятое мнение не дает Сирлю увидеть реальности. Думающий компьютер Сирлю так же отвратителен, как неэвклидова геометрия — ее случайному первооткрывателю, Джироламо Саккери, который полностью отказался от своего создания. То время — конец восемнадцатого века — еще не совсем созрело для принятия концептуального расширения, вызванного альтернативными геометриями. Однако примерно через пятьдесят лет неэвклидова геометрия была снова открыта и постепенно признана.

    Возможно, такая же судьба ожидает и искусственную интенциональность, если она когда-нибудь будет создана. Если в один прекрасный день появится программа, способная пройти тест Тьюринга, то Сирл, вместо того, чтобы восхищаться мощью и глубиной этой программы, будет, вероятно, продолжать настаивать, что ей не хватает некой чудодейственной “каузальной силы мозга” (что бы это ни означало). Чтобы подчеркнуть несостоятельность этого понятия, Зенон Пылишин в своем ответе Сирлю, напоминающем “Историю мозга” Зубова (глава 12), спрашивает, не описан ли аргумент Сирля в следующем отрывке.

    Если бы клетки вашего мозга одна за другой заменялись на чипы интегрированной сети, запрограммированные таким образом, чтобы функция входа и выхода каждого узла в точности повторяли функции замененного узла, вы продолжали бы разговаривать точно так же, как сейчас. Единственная разница заключалась бы в том, что ваша речь постепенно утратила бы всякое значение. То, что сторонним наблюдателям будет казаться словами, для вас стало бы просто шумами, которые вы издавали благодаря электронной системе.

    Слабость позиции Сирля в том, что он не говорит, в какой момент настоящее значение — настоящий вы — исчезают из системы. Он просто настаивает на том, что некоторые системы, благодаря их “каузальной силе”, обладают интенциональностью, а остальные — нет. Он колеблется, не зная, чему приписать эту силу. Иногда ему кажется, что мозг состоит из “правильного материала”, иногда — что причины в другом. Каждый раз причина в том, что наиболее подходит для целей аргументации: то это некая скользкая квинтэссенция, отличающая “форму” от “содержания”, то это некая другая квинтэссенция, лежащая в основе различия между синтаксисом и семантикой, и так далее.

    Защитникам ответа системы Сирл возражает, что человек в комнате (мы будем в дальнейшем называть его “демоном Сирля”) должен просто запомнить наизусть весь материал, представленный на “нескольких клочках бумаги”. Однако при всем желании невозможно вообразить, что человек способен это проделать! Программа на “нескольких клочках бумаги” воплощает целый разум и характер некоего существа, такого же сложного, как человек, в том смысле, что оно способно отвечать на вопросы о тексте так хорошо, что может пройти тест Тьюринга. Может ли какой-либо человек просто “проглотить” описание разума другого человека? Нам достаточно трудно запомнить один абзац текста, а Сирл предполагает, что его демон запросто запомнил миллионы, если не биллионы страниц, усеянных абстрактными символами, и может по требованию вызвать из памяти любой из них. Этот невероятный аспект ситуации описан легко и непринужденно. Сирл не ставит своей задачей убедить читателя в том, что этот аспект имеет смысл. Как раз наоборот, один из основных приемов в его аргументации состоит в том, что он старается завуалировать эти важные проблемы, поскольку иначе скептически настроенный читатель мог бы заметить, что почти все понимание должно находиться в биллионах символов на бумаге, и почти никакого — в демоне. Тот факт, что демон одушевлен, для эксперимента совершенно не важен — более того, он лишь вводит читателя в заблуждение; Сирл ошибается, придавая этому такое большое значение.

    Мы можем подтвердить этот аргумент, показав, как сам Сирл соглашается с ответом систем. Для этого нам понадобится сначала поместить мысленный эксперимент Сирля в более широкий контекст. В частности, мы хотели бы показать, что описанная Сирлем гипотетическая ситуация — член большой семьи подобных мысленных экспериментов, некоторые из которых приведены в других главах этой книги. Каждый член этой семьи определяется неким положением “ручек настройки” на генераторе мысленных экспериментов. Задача этого генератора — вызывать перед вашим “мысленным взором” различные типы ситуаций, симулирующих человеческую мыслительную деятельность. Каждый из этих экспериментов представляет собой некий “интуитивный насос” (по выражению Деннетта), раздувающий тот или иной аспект проблемы и подталкивающий читателя к определенным выводам. Мы выделяем приблизительно пять интересных “ручек настройки”, хотя не исключено, что кто-нибудь может увидеть больше.

    Ручка 1. Эта ручка контролирует физический “материал”, из которого будет построена очередная имитация. Настройка включает следующие параметры: нейроны и химические вещества; водопроводные трубы и вода; листки бумаги и символы на них; туалетная бумага и камешки; структура данных и процедуры и так далее.


    Ручка 2. Эта ручка контролирует уровень аккуратности, с которым данная система имитирует человеческий мозг. Градации настройки могут быть как угодно точными (вплоть до частиц внутри атомов), менее точными — на уровне клеток и синапсов или даже на уровне, с которым работают специалисты по ИИ и когнитивные психологи — на уровне концепций и идей, представлений и процессов.


    Ручка 3. Эта ручка контролирует физические размеры имитаций. Мы предполагаем, что миниатюризация позволит нам построить крохотную сеть водопроводных труб или компьютерных чипов, способную уместиться в наперстке; и, наоборот, любой химический процесс может быть увеличен до макроскопических размеров.


    Ручка 4. Эта критическая ручка контролирует размер и природу демона, который выполняет имитацию. Если это человек в натуральную величину, мы назовем его “демоном Сирля”. Если это крохотное, эльфоподобное создание, свободно умещающееся в нейронах или элементарных частицах, мы будем называть его “демоном Хогелэнда”, в честь Джона Хогелэнда, в чьем ответе Сирлю встречается эта идея. Настройка этой ручки определяет также то, является ли данный демон одушевленным.


    Ручка 5. Эта ручка контролирует скорость работы демона. Можно заставить его работать с умопомрачительной скоростью (миллионы операций в микросекунду) или чудовищно медленно (одна операция каждые несколько секунд).

    Теперь, с помощью этих ручек настройки, мы можем вообразить различные мысленные эксперименты. Одна из настроек даст вариант, описанный в главе 26, “Беседа с мозгом Эйнштейна”. Другая дает нам китайскую комнату Сирля. В частности, для китайской комнаты нам понадобятся следующие параметры настройки.

    Ручка 1. Бумага и символы.

    Ручка 2. Концепции и идеи.

    Ручка 3. Размер комнаты.

    Ручка 4. Демон человеческого размера.

    Ручка 5. Низкая скорость (одна операция каждые несколько секунд).

    Заметьте, что в принципе Сирль допускает, что имитация с подобными параметрами могла бы пройти тест Тьюринга. Он оспаривает только то, что бы из этого следовало.

    Существует еще один конечный параметр. Устанавливает его не ручка, но точка зрения, с которой эксперимент рассматривается. Давайте немного оживим скучноватый эксперимент с китайской комнатой, предположив, что симуляция китайца — женщина, а демоны, если они одушевленные — всегда мужчины. Теперь у нас есть выбор между точкой зрения демона и точкой зрения системы. Вспомните, что, согласно этой гипотезе, и демон, и симулированная женщина могут высказать свое мнение о том, понимают ли они, и что они при этом испытывают. Тем не менее, Сирль настаивает, чтобы мы рассматривали эксперимент только с точки зрения демона. По его мнению, что бы симулированная женщина ни утверждала (разумеется, по-китайски) насчет своего понимания, мы должны игнорировать ее заверения и доверять только демону внутри нее, который манипулирует формальными символами. Из этого вытекает, что Сирль допускает существование не двух точек зрения, а только одной. Если мы согласимся с тем, как Сирль описывает свой эксперимент, это утверждение становится весьма привлекательным, поскольку демон того же размера, что и мы, говорит на нашем языке и работает приблизительно с той скоростью, с какой работаем мы. Нам очень трудно идентифицировать себя с “женщиной”, чьи ответы появляются раз в столетие (если нам повезет!), и в придачу выражены в форме “бессмысленных каракулей”.

    Но если мы поменяем параметры настройки, то нам станет легче поменять точку зрения. Хогелэнд предлагает свой вариант настройки.

    Ручка 1. Нейроны и химические вещества

    Ручка 2. Уровень нейронного возбуждения.

    Ручка 3. Размер мозга.

    Ручка 4. Крохотный демон

    Ручка 5. Умопомрачительно быстрый демон.

    Хогелэнд хочет, чтобы мы представили себе следующий сценарий: мозг настоящей женщины, к сожалению, поврежден. Он больше не способен посылать трансмиттеры от одного нейрона к другому. К счастью, в ее мозгу поселился невероятно крохотный и невероятно быстрый демон Хогелэнда, который помогает нейронам сообщаться между собой каждый раз, когда это требуется. Этот демон “щекочет” соответствующий синапс нужного нейрона так, что для того это функционально неотличимо от действия настоящих трансмиттеров. Х-демон настолько быстр, что может перескакивать от синапса к синапсу в миллиардные доли секунды, никогда никуда не опаздывая. Таким образом, мозг этой женщины работает точно так же, как если бы она была здорова. Означает ли это, спрашивает Хогелэнд Сирла, что эта женщина все еще думает (то есть, обладает интенциональностью) — или же, говоря словами профессора Джефферсона, которые цитирует Тьюринг, она всего-навсего “подает искусственные сигналы”?

    Вы могли бы ожидать, что Сирл предлагает нам идентифицироваться с демоном и избегать Ответа Систем, что было бы равносильно идентификации с женщиной. Но в своем ответе Хогелэнду Сирл нас удивляет — на этот раз он предпочитает слушать ее и игнорировать демона, который посылает нам проклятия со своей крохотной колокольни, взывая: “Глупцы! Не слушайте ее! Она всего лишь марионетка, каждое движение которой полностью подчиняется моей воле! Она движется благодаря программе, записанной в ее нейронах, среди которых я летаю”. Но Сирл не внимает предупредительным крикам Х-демона. Он замечает: “Ее нейроны все еще обладают верной движущей силой; от демона им просто нужна небольшая помощь”.

    Мы можем установить соответствие между первоначальной ситуацией Сирла и этим новым положением дел. Теперь “нескольким клочкам бумаги” соответствуют все синапсы в мозгу женщины. Программе ИИ, написанной на этих “клочках бумаги”, соответствует вся конфигурация ее мозга; это равно гигантской инструкции, говорящей демону, когда и какие синапсы он должен трогать. Акту написания “бессмысленных каракулей по-китайски” соответствует акт прикосновения к ее синапсам. Представьте себе, что мы возьмем ситуацию в таком же виде, изменив только параметры размеров и скорости. Мы увеличим мозг этой женщины до размеров земного шара; таким образом, вместо крохотного демона мы получим демона размером с человека. Пусть этот новый демон действует с более или менее человеческой скоростью, вместо того, чтобы пролетать по мозгу тысячи миль за несколько микросекунд. С каким уровнем мы, по мнению Сирла, теперь должны ассоциироваться? Не будем гадать; заметим только, что если Ответ Систем был убедительным в прошлый раз, он должен оставаться таковым и теперь.

    Надо согласиться с тем, что мысленный эксперимент Сирла живо поднимает вопрос о том, что такое понимание языка. Подумайте над вопросом: “Какой тип умения манипулировать с письменными или устными символами языка равносилен настоящему пониманию этого языка? Попугаи, имитирующие английскую речь, не понимают английского. Записанный на пленку женский голос, сообщающий по телефону точное время, не является ртом системы, понимающей английский. За этим голосом нет никакой ментальности; он лишен ментального субстрата, хотя все еще звучит похоже на человеческий голос. Ребенок мог бы удивиться, как кто-либо способен выполнять такую скучную работу и делать это с такой аккуратностью. Это весьма позабавило бы нас. Другое дело, если бы этот голос был управляем гибкой программой ИИ, которая могла бы пройти тест Тьюринга!

    Представьте себе, что вы преподаете английский в Китае. Представьте также, что вы сознаете, что формулируете все свои мысли по-английски и только в последнюю минуту применяете к ним правила трансформации (на самом деле, это будут правила последней секунды), превращающие английские мысли в инструкции по движению вашего рта и голосовых связок странным, “бессмысленным” способом — и, тем не менее, все ваши ученики кажутся вполне удовлетворенными вашим уроком. Когда они поднимают руку, они издают экзотические звуки, которые, хотя они и кажутся вам совершенно бессмысленными, вы способны расшифровать. Вы быстро применяете обратную трансформацию и получаете лежащие за ними английские значения. Считали бы вы, что действительно говорите по-китайски? Что теперь вы лучше понимаете образ мыслей китайцев? Можете ли вы вообще вообразить себе подобную ситуацию? Может ли кто-либо хорошо говорить на иностранном языке при помощи такой системы?

    Обычный рецепт таков: “Вы должны научиться думать по-китайски”. Но в чем это заключается? Любой, кто это испытал, без труда узнает это описание: звуки другого языка вскоре становятся “неслышными” — вы слышите сквозь них, вместо того, чтобы слышать их, как вы смотрите сквозь окно, а не на него. Разумеется, вы можете, если сильно постараетесь, заставить себя слышать хорошо знакомый язык как чистые, неинтерпретированные звуки, так же, как вы можете, если захотите, смотреть на оконное стекло. Однако вам не удастся проделать оба трюка одновременно — невозможно слушать звуки сразу со значением и без значения. В большинстве случаев люди сосредотачиваются только на значении. Тех, кто учит иностранный язык из любви к его звучанию, это немного разочаровывает — и все же владение звуками языка, даже если человек уже не может воспринимать их “наивно”, — это прекрасное, радостное переживание. (Интересно было бы приложить тот же тип анализа к музыке, где разница между слушанием чистых звуков и пониманием их “значения” гораздо менее понятна, хотя и кажется вполне реальной.)

    Изучение иностранного языка предполагает выход за границы языка собственного. При этом новый язык вводится в среду, в которой происходит мышление. Мысли могут возникать так же легко (или почти так же легко) на новом языке, как и на родном. То, как новый язык постепенно, уровень за уровнем, погружается в мозг и, наконец, оказывается поглощенным нейронами, все еще остается огромной загадкой. Точно только то, что при этом ваша “подсистема родного языка” не выполняет для вас программу правил, позволяющих вам рассматривать новый язык как набор бессмысленных звуков и значков. Каким-то образом новый язык должен слиться с вашей репрезентативной системой — репертуаром идей, образов и тому подобное — так же тесно, как слит с ней ваш родной язык. Чтобы думать об этом точнее, необходимо выработать понятие уровней введения — мощное компьютерное понятие.

    Специалисты по компьютерам привыкли к тому, что одна система может подражать другой. На самом деле, это следует из теоремы, доказанной в 1936 году Аланом Тьюрингом: любой цифровой компьютер общего назначения может сойти за любой другой цифровой компьютер общего назначения; единственная разница между ними для стороннего наблюдателя будет заключаться в их скорости. Слово “подражать” обозначает симуляцию одним компьютером другого, в то время как “имитировать” обозначает моделирование других явлений — таких, как, например, ураганы, кривая роста населения, выборы или даже компьютерные пользователи.

    Основная разница заключается в том, что имитация почти всегда приблизительна и зависит от типа модели данного феномена, в то время как симуляция одним компьютером другого в каком-то смысле точна. Настолько точна, что когда, например, компьютер Сигма-5 симулирует компьютер другой архитектуры — такой, например, как DEC PDP-10 — пользователи не догадаются, что они не имеют дела с настоящим DEC. Внедрение одной архитектуры в другую порождает так называемые “виртуальные машины” — в данном случае, виртуальный DEC-10. За каждой виртуальной машиной всегда стоит некая другая машина. Это может быть машина того же типа или даже еще одна виртуальная машина. В своей книге “Structured Computer Organization” Эндрью Танненбаум использует понятие виртуальных машин, чтобы объяснить, каким образом большие компьютерные системы могут быть представлены как множество виртуальных машин, симулирующих одна другую — при этом настоящей машиной является та, что лежит в основании “пирамиды”. Так или иначе, уровни непроницаемы друг для друга. Аналогично, демон Сирля не мог заговорить с китайцем, частью которого он являлся. (Интересно было бы вообразить, какой могла быть их беседа; ясно только то, что для разговора им понадобился бы переводчик — ведь демон не знал китайского!)

    Теоретически возможно, чтобы два уровня сообщались между собой, но это по традиции считается дурным тоном; смешение уровней запрещено. Тем не менее возможно, что этот запретный плод — смешение двух уровней имплементации — как раз и возникает, когда человеческая “система” изучает иностранный язык. Второй язык не действует “поверх” первого, как некая программа-паразит; вместо этого он, как и первый язык, в большей или меньшей степени входит в саму структуру аппаратуры. Усвоение второго языка влечет за собой глубокие изменения в поддерживающей “аппаратуре” — разнообразные изменения в том, как возбуждаются нейроны. Как следствие, создаются новые способы для феноменов высшего уровня — символов — активировать друг друга.

    Подобным образом в компьютерной системе программа высшего уровня должна вносить изменения в “демона”, выполняющего свою программу. Это совершенно чуждо современному типу имплементации, при котором уровни располагаются строго один над другим по вертикали и каждый из них изолирован от других. Способность высшего уровня “загибаться назад” и затрагивать низшие уровни — свой собственный фундамент — это магический трюк, который, как нам кажется, близок самому сердцу сознания. Может быть однажды станет ясно, что это ключ к достижению все большей гибкости компьютерного дизайна и, в конце концов, разработке искусственного интеллекта. В частности, удовлетворительный ответ на вопрос о том, что такое “понимание”, безусловно потребует гораздо более точного определения того, как различные уровни системы манипуляции символами могут взаимозависеть и изменять друг друга. В целом эти идеи еще мало разработаны, и возможно, мы поймем их еще не скоро.

    В процессе этого довольно туманного обсуждения уровней вы могли начать задумываться над тем, что в действительности обозначает слово “уровень”. Это очень трудный вопрос. Пока уровни изолированны друг от друга, как в случае демона Сирля или говорящей по-китайски женщины, на этот вопрос ответить несложно. Но берегитесь, когда они начинают смешиваться! Сирль мог бы согласиться с тем, что в его мысленном эксперименте присутствуют два уровня, но он отказывается признать, что в нем есть две точки зрения — два реальных существа, которые чувствуют и “переживают некий опыт”. Его беспокоит то, что, как только мы допустим, что некая компьютерная система может переживать опыт, откроется ящик Пандоры и внезапно разум окажется повсюду — в урчании желудков, в печени, автомобильных моторах и так далее.

    Кажется, что Сирль полагает, что любой системе можно приписать убеждения и чувства, если эту систему удастся описать, как воплощение некой компьютерной программы. Разумеется, подобное звучит тревожно и могло бы привести к панпсихизму. В действительности, Сирлю кажется, что специалисты по ИИ невольно стали адептами панпсихического взгляда на мир.

    Сирль освобождается из собственной ловушки, утверждая, что все те “убеждения” и “чувства”, которые вы можете обнаружить в неживых предметах, когда вы начнете видеть разум повсюду, не настоящие, а “псевдо”. В них нет интенциональности! В них нет каузальной мощи мозга! (При этом Сирль предупреждает читателей, чтобы они не смешивали эти два понятия с наивно дуалистичным понятием души).

    Мы избегаем этой ловушки, утверждая, что никакой ловушки не существует. Неверно видеть разум повсюду. Мы говорим: в моторах автомобилях или в печени разума не больше, чем мозга.

    На этом стоит остановиться поподробнее. Если вы способны увидеть в урчании желудка всю сложность мысли, то что вам мешает интерпретировать танец пузырьков в газированном напитке как закодированный там фортепианный концерт Шопена? Дырочки в швейцарском сыре могут оказаться закодированной в нем историей Соединенных Штатов. Одновременно по-китайски и по-английски! Ведь, в конце концов, все написано везде! Бранденбургский концерт №2 Баха закодирован в “Гамлете” — а “Гамлета” можно прочесть (разумеется, если вы знаете код) в последнем куске праздничного пирога, что вы съели на своем дне рождения.

    Во всех этих случаях трудность состоит в том, чтобы определить код, еще не зная, что именно вы хотите прочесть. Иначе вы могли бы найти описание чьей-то мыслительной деятельности в бейсбольном матче или в травинке, произвольно построив некий код a posteriori. Но это не наука.

    Безусловно, разум может иметь различную степень утонченности, но любой заслуживающий этого названия разум существует только там, где существует развитая репрезентативная система. Не существует неизменного во времени отображения, которое обнаружило бы самокорректирующуюся репрезентативную систему в автомобильном моторе или в печени. Может быть, гудение мотора можно наделить ментальностью в том же смысле, в каком некоторые находят скрытый смысл в структуре Великих пирамид или Стоунхенджа, музыке Баха, пьесах Шекспира и так далее. Они фабрикуют притянутые за уши нумерологические схемы, которые могут быть изменены всегда, когда это понадобится их интерпретатору. Но мы не думаем, что Сирль намеревался описать нечто подобное (хотя и согласны с тем, что у него существовало намерение.)

    Разум существует в мозгу и может возникнуть в запрограммированной машине. Когда (и если) подобные машины будут созданы, их каузальная мощь будет зависеть не от материала, из которого они будут сделаны, но от их конструкции и от действующей в них программы. Мы узнаем о том, что у них есть каузальная мощь, если будем с ними разговаривать и внимательно выслушивать то, что они нам скажут.


    Д.Р.Х.

    23

    РЭЙМОНД М. СМОЛЛЯН

    Несчастный дуалист

    Жил да был на свете дуалист. Он полагал, что разум и материя — две разные субстанции. Он не ведал, как они взаимодействуют между собой, и считал это одной из “тайн” жизни. Однако он был уверен в том, что это субстанции совершенно разные.

    К несчастью, наш дуалист вел жизнь, полную страданий — не из-за своих философских убеждений, а совсем по другой причине. Он знал по опыту, что конца мучениям не предвидится никогда. Он хотел одного — умереть. Однако не хотел кончать жизнь самоубийством по следующим причинам: (1) он не хотел своей смертью причинять боль близким; (2) боялся, что самоубийство морально неоправданно; (3) опасался, что жизнь после смерти все же может существовать, и побаивался вечного наказания. Таким образом, бедняга-дуалист пребывал в отчаянии.

    И тут ученые открыли чудодейственное лекарство! Оно полностью уничтожало душу или разум пациента, но его тело при этом продолжало функционировать в точности как раньше. Перемену было невозможно заметить — тело продолжало вести себя так же, как если бы в нем все еще была душа. Никакой самый близкий человек не мог бы узнать о том, что пациент принял лекарство, если бы ему об этом не сказали.

    Думаете, такое лекарство в принципе невозможно? Но если представить себе, что оно все же возможно, согласитесь его принять? Вам не покажется, что это аморально? Что это равняется самоубийству? Запрещает ли Священное Писание использовать подобное лекарство? Безусловно, тело человека, принявшего это лекарство, может выполнить все свои земные функции. Еще один вопрос: представьте себе, что ваш супруг (или супруга) принял это лекарство, и вы об этом узнали. Вы будете знать, что у него (или у нее) больше нет души, хотя он (она) ведет себя точно так же, как если бы эта душа была на месте. Вы будете любить вашего спутника жизни меньше?

    Вернемся к нашей истории. Бедняга-дуалист, разумеется, был вне себя от счастья. Теперь он мог уничтожить себя (то есть свою душу), не беспокоясь об упомянутых соображениях. В первый раз за многие годы он отправился спать с легким сердцем, говоря себе: “Завтра с утра я пойду в аптеку и куплю это лекарство. Мои муки наконец-то кончатся!” С этой мыслью он спокойно заснул.

    В это время произошло нечто интересное. Друг дуалиста, знавший о его страданиях и о появлении нового лекарства, решил помочь ему избавиться от страданий. Ночью он пробрался в дом к спящему страдальцу и ввел ему в вену лекарство. Наутро тело — разумеется, уже бездушное — дуалиста проснулось и первым делом отправилось в аптеку за лекарством. Он принес его домой и перед тем, как принять, сказал: “Теперь я буду свободен!” Он ввел себе лекарство; когда прошло время, за которое препарат должен был подействовать, дуалист сердито воскликнул: “Проклятье! Эта штука совершенно не помогает! Наверняка душа у меня все еще есть — ведь я все так же страдаю…”

    Не значит ли все это, что с дуализмом что-то немножечко не в порядке?

    Размышления

    “О Seigneur; s’il y a un Seigneur, sauvez nom aeme, si j’ai une aeme.”


    “О Господи, если Ты существуешь, спаси мою душу, если она существует.”

    (Ernest Renan) (Priure d’un sceptique) ( ) (Эрнест Ренан) (Молитва скептика)

    Смоллян бросает вызов позиции Сирля, предлагая снадобье, убивающее интенциональность. Душа страдальца уничтожена, и тем не менее, для всех сторонних наблюдателей, он продолжает страдать. А как чувствует себя его внутреннее я? Смоллян не оставляет нам ни малейших сомнений на этот счет.

    Смысл этой короткой притчи в том, что она показывает логический абсурд подобного лекарства. Но почему? Почему душа не может расстаться с телом так, чтобы то продолжало функционировать нормально?

    Душа — это попытка преодолеть непреодолимую с помощью чувств пропасть между частицами и принципами. Промежуточных уровней там так много, и они настолько туманны, что мы не только видим в каждом человеке душу, но и не способны перестать ее видеть. “Душа” — это название, которое мы присваиваем неуловимому, но характерному стилю каждого индивида. Иными словами, душа это та несжимаемая сердцевина, которая определяет, каков ты и, следовательно, кто ты. Что представляет из себя эта несжимаемая сердцевина — набор моральных принципов и черт характера или нечто, о чем можно разговаривать в физических терминах, на уровне мозга?

    Нейроны мозга отзываются только на “местные” стимулы — местные как в пространстве, так и во времени. В каждое мгновение (как в “Игре Жизни”, описанной в Размышлениях о “Non serviam”) импульсы соседних нейронов складываются и данный нейрон либо возбуждается, либо нет. Тем не менее, это “местное” поведение каким-то образом складывается в Общий Стиль — в множество “глобальных” принципов, которые на уровне человеческого поведения соответствуют долгосрочным планам, идеалам, интересам, вкусам, надеждам, принципам и так далее. Каким-то образом все эти долгосрочные общие качества должна быть закодированы в нейронах так, чтобы из их деятельности возникало соответствующее глобальное поведение. Это можно назвать “сжатием” глобального в местное. Подобное кодирование множества долгосрочных целей высшего уровня в синапсические структуры миллиардов нейронов было частично проделано для нас миллионами наших предшественников на эволюционном древе. Мы многим обязаны не только тем, кто выжил, но и тем, кто исчез с лица земли, поскольку именно благодаря множеству ветвей древо эволюции смогло породить такое сложное создание, как человек.

    Возьмем более простое животное, такое, например, как новорожденный теленок. Теленок, которому всего час от роду, не только видит и умеет ходить, но и инстинктивно сторонится людей. Подобное поведение он унаследовал от далеких предков — “протокоровы”, в генах которых было закодировано именно такое поведение, выживали чаще, чем остальные. Это поведение, вместе с миллионами других удачных адаптаций, оказалось “сжатым” в нейронные схемы, закодированные в коровьих генах, и стало “встроенной характеристикой” каждого “сходящего с конвейера” теленка. Взятый сам по себе, набор человеческих или коровьих генов кажется почти необъяснимым чудом. Слишком много истории оказалось сжатой в нейронные схемы. Чтобы сорвать с покров таинственности, необходимо работать в обратном направлении, восстанавливая эволюционное древо, и не только те его ветви, что выжили. Однако, когда мы смотрим на корову, мы не видим за ней целого древа предшественников, более или менее удачливых, и удивляемся долгосрочным целям и задачам, закодированным в структуре коровьего мозга. Особенно удивительным нам кажется то, как миллионы в отдельности бесцельных местных нейронных импульсов у нее в голове складываются в стройную картину целенаправленного поведения — коровью душу.

    С другой стороны, человеческий разум и характер продолжают формироваться много лет спустя после рождения и в течение этого долгого периода нейроны усваивают информацию от окружающего мира и меняются, создавал набор стилей. Полученные в детстве уроки кодируются в подсознательные схемы активации нейронов, и когда все эти крохотные, сложившиеся в результате обучения схемы действуют в совокупности с с мириадами крохотных схем, закодированных в генах, человеческий наблюдатель увидит одну общую крупную схему — человеческую душу. Именно поэтому мысль о лекарстве, которое “уничтожает душу”, но оставляет в неприкосновенности все особенности поведения, абсурдна.

    Разумеется, под давлением душа — набор принципов — может частично уступить. То, что казалось “несжимаемым”, может развалиться, поддавшись жадности, славе, честолюбию, коррупции, страху, пытке или чему-либо еще. Так можно сломать “душу”. В романе Оруэлла “1984” приводится яркое описание механизма ломки души. Люди, мозги которых “промывались” сектантами или террористическими группировками, у которых они долгое время были пленниками, могут утерять глобальную связь мотивов, так аккуратно закодированных в их нейронах. И тем не менее существует некое сопротивление, тенденция возвращаться к первоначальному положению — центральной душе, самой сокровенной сердцевине — даже после самых чудовищных переживаний. Это можно назвать “гомеостазом духа”.

    Давайте перейдем к менее мрачным материям. Представьте себе вселенную без души, механистическую вселенную, лишенную свободной воли, сознания или наблюдателя. Эта вселенная может быть детерминистской или наполненной случайными, беспричинными событиями. Однако там достаточно законов для зарождения и развития устойчивых структур. Таким образом, эта вселенная оказывается полна различных самодостаточных замкнутых маленьких объектов, каждый из которых обладает внутренней репрезентативной системой, достаточно сложной, чтобы в нем возникло глубокое, развитое самосознание. В каждом из подобных объектов это породит (и здесь наблюдателям придется позволить себе снисходительную усмешку) иллюзию свободной воли — на самом деле, разумеется, это всего-навсего ледяная вселенная, а обитающие в ней создания — не более, чем роботоподобные существа, машины, подчиняющиеся правилам, следующие по детерминистским (или случайно-детерминистским) траекториям и тешащие себя иллюзией того, что они обмениваются значимыми мыслями, в то время как на самом деле они просто механически бормочут по очереди, испуская и поглощая длинные последовательности пустых, бессмысленных электромагнитных или акустических волн.

    Представив себе эту странную, полную иллюзий вселенную, давайте теперь взглянем на нашу вселенную и попытаемся увидеть человечество в этом свете. Мы могли бы обездушить всех в мире, так что они станут подобны зомби Смолляна или роботам Сирла, говорящим по-китайски, и будут так же лишены внутренней жизни, как стучащая пишущая машинка под управлением бесчувственного компьютера. Жизнь покажется жестоким розыгрышем по отношению к тем бездушным скорлупкам, которые ошибочно убеждены (хотя как может быть в чем-то убеждена кучка безжизненных атомов?), что обладают сознанием.

    Это было бы самым лучшим способом наблюдать за людьми, если бы не одно маленькое “но” — я, наблюдатель, и сам являюсь одним из них, и при этом бесспорно обладаю сознанием! Все остальные, насколько мне известно, просто ходячие наборы рефлексов, притворяющиеся разумными — все, но не я! После моей смерти эта картина станет правильной — но до того один из объектов останется особым, отличным от других, потому что он не одурачен! Или же… с дуализмом что-то немножечко не в порядке?

    Дуалисты считают, как сформулировал это Смоллян, что разум и тело — раздельные субстанции. Это означает, что мы имеем дело по крайней мере с двумя видами субстанций — физической и ментальной. Наш разум сделан из чего-то, не обладающего ни материальной массой, ни физической энергией; возможно, он даже не занимает места в пространстве. Этот взгляд настолько загадочен, так систематически избегает попыток разъяснения, что непонятно, как он может кого-либо привлекать. Одна из дорог, ведущих к дуализму, проходит через следующий (никуда не годный) аргумент:

    Некоторые факты не касаются свойств, обстоятельств и отношений физических объектов.

    Следовательно, некоторые факты касаются свойств, обстоятельств и отношений нефизических объектов.

    Почему этот аргумент ошибочен? Попытайтесь привести пример факта, не касающегося физических объектов. Это факт, что рассказчика в “Моби Дике” зовут Измаил, — но чего касается данный факт? Можно утверждать, что он имеет отношение к неким черным значкам на переплетенных листах бумаги — но это будет сомнительным утверждением. Можно с таинственным видом сказать, что этот факт не касается ничего. Можно, размахивая руками, заверять, что это абстрактный факт, наподобие того, что 641 — простое число. Но нам кажется, не найдется почти никого, кто стал бы утверждать, что этот факт касается совершенно реального, но нефизического человека по имени Измаил. Такой взгляд превратил бы писание романов в способ изготовления призраков; он принимает слишком буквально метафору о том, что герои книг живут своей жизнью, имеют собственную волю и могут восстать против их создателя. Это литературный дуализм.


    Примечания:



    4

    К тому же понимание предусматривает наличие мысленных (интенциональных) состояния и истинности (действительности, успеха) этих состояний. В этой дискуссии мы рассматриваем только наличие этих состояний.



    5

    Интенциональность является по определению чертой некоторых мысленных состояний, направляющей их на объекты и события в мире. Таким образом, убеждения, желания и намерения являются примерами интенциональных состояний, а ненаправленная тревожность и депрессия — нет.



    6

    См. Pylyshyn 1980.



    7

    Я в долгу перед множеством людей, которые обсуждали со мной эти проблемы и терпеливо пытались просветить меня в вопросах искусственного интеллекта. Особенно я благодарен Неду Блоку, Хуберту Дрейфусу, Джону Хогелэнду, Роджеру Шенку, Роберту Виленски и Терри Винограду.