Загрузка...



  • История о том, как в стройотрядах были труду рады, что тяжелая эта работа всем давалась кровью и по?том, и о том, что случилось пото?м
  • ПОСТ О ТОМ, ЧТО ДОБРЫЕ ДЕЛА МОГУТ БЫТЬ ТОЛЬКО У ЧЕСТНЫХ ЛЮДЕЙ
  • ПОСТ О ТОМ, ЧТО ЛОПАТОЙ ОТ ЗАРИ ДО ЗАКАТА МОЖНО ДОЛГО МАХАТЬ И СУДЬБУ ИСПЫТАТЬ
  • ПОСТ О ТОМ, ЧТО СТРОИЛИ В СССР СТРОИТЕЛИ СВЕТЛОГО БУДУЩЕГО
  • ПОСТ О ТОМ, КТО, КОГДА И КУДА ПОПАДАЛ В СТРОЙОТРЯДАХ, И О ТОМ, КАКИЕ ТАМ БЫЛИ НАГРАДЫ
  • ПОСТ О ПОСТУПЛЕНИИ В ОТРЯД, ГДЕ НЕТ ПУТИ НАЗАД, И О ЗАКАЛКЕ НЕ ИЗ-ПОД ПАЛКИ
  • ПОСТ О ТОМ, ЧТО РУКОВОДИТЕЛЬ ТОЖЕ СТРОИТЕЛЬ, И О ТОМ, КАК ЕМУ НЕ СТАТЬ В ЭТОМ МИРЕ СКОТОМ
  • ПОСТ О ТОМ, В КАКУЮ МЫ ШКОЛУ ИДЕМ, И О ТОМ, ЧТО МЫ В ШКОЛЕ НАЙДЕМ
  • Часть первая

    О ДЕЛАХ ЛЮДЕЙ

    История о том, как в стройотрядах были труду рады, что тяжелая эта работа всем давалась кровью и по?том, и о том, что случилось пото?м

    ПОСТ О ТОМ, ЧТО ДОБРЫЕ ДЕЛА МОГУТ БЫТЬ ТОЛЬКО У ЧЕСТНЫХ ЛЮДЕЙ

    Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!

    (Никита Хрущев)

    …в то время, как наши космические корабли бороздят просторы вселенной…

    (Из к/ф «Операция “Ы” и другие приключения Шурика»)
    ПОСТАНОВКА НЕКОЕГО ЧИПА, КОДА ЧЕЛОВЕКУ

    Как в советское время попадали на вершину власти: для этого обязательно надо было постоять на трибуне. Сначала для того, чтобы попасть в номенклатуру, чтобы получить партийный билет – хлебную карточку, как его называли в народе, – потом, в полном соответствии с идеологическими ритуалами, надо было во время праздников, приуроченных к той или иной дате в истории страны, с трибуны призывать к рекордам или просто славить путь к коммунизму. Редко кому из простых смертных доводилось подняться на вершину – трибуну Мавзолея Ленина у Кремлевской стены.

    14 апреля 1961 года на той трибуне, высоко подняв руки, как «герои» известной скульптуры «Рабочий и колхозница» Веры Мухиной, стояли два человека: Никита Сергеевич Хрущев, новый вождь Страны Советов, и старший лейтенант, ставший вмиг майором: ведь два дня назад он покорил космос. Пестрая людская лента выплескивалась на мостовую Красной площади, и все, не только демонстранты, вдруг увидели, – телевидение – великая вещь! – что катился людской вал по брусчатке не по приказу и разнарядке, а по зову сердца, радуясь и горланя во все горло то, что рвалось из души. В первый раз в российской истории вместе с традиционными кумачами о победах социализма над головами демонстрантов гордо реяли наспех состряпанные полотнища: «Ура Гагарину!», «Космос взят. Ура!». Людская стихия захлестнула сначала страну, а потом и всю планету: «миссия мира» первого космонавта облетела всю землю, и миллионы землян рукоплескали герою.

    Глосса о том времени от Михаила Задорнова

    …молодежь не знает и о той радости, которую мы испытали, когда узнали, что Гагарин полетел в космос. Они не видели, как вся страна выбежала из своих домов, школ, университетов на улицы. Выбежала сама. Стихийно. Ее никто не сгонял. Вот если бы сегодняшняя молодежь хоть раз испытала подобное, она бы прожила более счастливую жизнь. Ведь такие моменты жизни – это как постановка некоего чипа, кода человеку. Отныне он знает, что бывает такая радость. Когда мы выезжали на картошку или в строительные отряды, мы либо дружили, либо не дружили, кто-то кому-то мог нравиться, кто-то – нет, но у нас не было сегодняшней замены дружбы целесообразностью.

    О чем еще печалится сатирик Михаил Задорнов? О том, например, что именно теперь надо «говорить о наших замечательных людях, о тех родовых корнях, которые в нас заложены»; что «постоянное перечеркивание нашего прошлого привело нас к тому, что мы живем не своей жизнью. Регулярно отрубая корни, мы лишились живой воды»[5]. Прав он: стоит возвращать имена и дела тех, кто строил будущее нашей страны не за страх, а за совесть. Хотя, пока Гагарин совершал свою двухлетнюю всепланетную миссию мира, его сосед по трибуне Мавзолея привычно пожинал славу: «Президиум Верховного Совета СССР, отмечая выдающиеся заслуги Первого секретаря Центрального Комитета КПСС и Председателя Совета Министров СССР Никиты Сергеевича Хрущева… своим Указом наградил товарища Н.С. Хрущева орденом Ленина и третьей золотой медалью “Серп и Молот”»[6].

    «Первооткрыватель космической эры» – так с 1961 года называли Хрущева – в октябре 1961 года в свежеотгроханном Кремлевском дворце съездов с чувством произнес: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» Что и говорить, грандиозную он поставил задачу – план «развернутого строительства коммунизма», разработанный в соответствии со «строгими научными расчетами», надо было осуществить за 20 лет, срок жизни одного поколения. А чтобы строители не забывали о задаче партийного строительства, для них сочинили двенадцать заповедей «Морального кодекса» того человека, который своими руками построит коммунизм – иными словами, рай на Земле. Их стройные колонны, покидая Красную площадь, распадались, как река, на разные рукава и течения, а сами люди возвращались к привычной жизни и превращались в обывателей и рабочих, в том числе и несунов, толкачей и хамоватых чинуш.

    Одним из знаковых, как бы мы сказали сегодня, – по смыслу дел своих – и совершенно неизвестных людей той эпохи был друг Владимира Высоцкого – Вадим Туманов. Фронтовик, засланный за любовь к жизни в сталинские лагеря, вырвавшийся из лап смерти и прорвавшийся к свободе, да не в одиночку – еще сумевший выковать стойких к правде людей. Работали они у него не за страх, а за совесть: в тумановские артели, как писал «Московский комсомолец», был конкурс 60 человек на место, как в престижных творческих вузах. Работали экспедиционно-вахтовым методом, по 12 часов в сутки, без выходных. Но на каждом участке сауна, вкусная еда, чистая постель, обязательно врач. И жесткий сухой закон. За выпитую бутылку водки можно было потерять месячную зарплату и лишиться работы. Четырнадцать крупнейших предприятий-артелей, организованных Вадимом Тумановым, добыли в общей сложности 500 тонн золота – шестую часть всей старательской добычи по стране[7]. Но начинал Туманов с того, что, получив срок после Великой победы в Великой Отечественной – 25 лет за побеги, – организовал в 1954 году из заключенных на прииске «Челбанья» «скоропроходческую бригаду, рекорды которой никем не были перекрыты». «Мы придумывали и внедряли технические новшества, по-своему переделывали горное оборудование, добиваясь сумасшедшей производительности, – вспоминал он. – А главное, здесь впервые была принята предложенная мной новая схема организации труда и его оплаты – по конечному результату[8]. А потом эта схема стала применяться в студенческих строительных отрядах и тоже помогала людям строить будущее своими руками и зарабатывать неплохие деньги.

    ПОСТ О ТОМ, ЧТО ЛОПАТОЙ ОТ ЗАРИ ДО ЗАКАТА МОЖНО ДОЛГО МАХАТЬ И СУДЬБУ ИСПЫТАТЬ

    …радость – именно та основа, на которой я строю свой бизнес.

    (Ричард Брэнсон)

    Говорят, что труд убивает время; но сие последнее, нисколько от этого не уменьшаяся, продолжает служить человечеству и всей вселенной постоянно в одинаковой полноте и непрерывности.

    (Козьма Прутков)
    ДО 12 КУБОВ В ДЕНЬ – С ОГРОМНЫМ УДОВОЛЬСТВИЕМ

    Отец научного менеджмента Фредерик Тейлор в «Принципах научного менеджмента» (1911) писал: «Всякий средний человек усомнится в том, что очень много науки заключается в работе лопатой»[9]. Речь в книге шла о том, что внедрение научного менеджмента на заводах Вифлеемской стальной компании резко повысило производительность труда рабочих: в итоге лучшие из них вышли на максимальную дневную выработку (при нагрузке на лопату около 21 фунта – это около 10 килограммов). Сергей Воробьев, основатель компании «Ward Howell», вряд ли задумывался об этих научных тонкостях, впервые попав в стройотряд. Его, «маменькиного сынка «в среднем», поставили копать кембрийскую глину и делать опалубки для дорожных переездов на осушаемых под Питером нашей ПМК (передвижная механизированная колонна. – А.К.) полях, с которых должен был питаться на хрена там якобы построенный крупнейший свинокомплекс в Европе». Для справки: глина эта не только твердая, вязкая и тяжеленная, но и ценнейший продукт природы. Ее, например, использовали сто лет назад при строительстве мечети в Питере, делали плитку, а сейчас, когда уже доказаны ее великолепные лечебные качества, глину фасуют в тару для продажи и используют при производстве косметики.

    Так вот, по горячему утверждению Воробьева: «Это было лучшее время в моей жизни – я никогда в жизни своей так хорошо не работал, не был начальником и не имел дурных начальников». Действительно, над Воробьевым не было начальства, да и в отряде не было ученых вроде Тейлора, изучающих с хронометром в руках труд бойцов отряда[10]. Так что для увеличения производительности при изготовлении опалубки придумали бойцы отряда такую штуку: Воробьев своим авторитетом «запретил использовать на стройке рубанок, догадался, что щелеватая опалубка выдерживает гидравлический удар и в тех редких случаях, когда удается загнать самосвал так, чтобы построить желоб, чтобы в него лил, потому что эта “сволочь” приезжает, когда хочет, быстро “сплевывает”, подъезжать не хочет, и потом таскай лопатами или вообще – бетона нет, вот тебе песок, вот тебе цемент, иди, собирай железяки по округе… Короче, быстро разобрался: чем она щелеватее и ноздреватее, тем лучше, потому что тогда гидравлический удар не происходит… В результате вышли на рекордную производительность».

    Глосса о лидерстве от Воробьева

    После того как у меня в первом стройотряде опалубка разлетелась и я собирал в полуледяной воде остатки бетона, тогда же – я помню этот момент – и появился лидерский дух – я все жду такого от своих подчиненных, от других начальников, с которыми сталкиваюсь. Так неудачно получилось – мы заливали опалубку к обеду. Тут все приехали, включая мое руководство, руководство ПМК и совхоза. Они все столпились над нами с приятелем, а опалубка только что треснула, все расползается, все течет. Они там наверху все в белом, а мы внизу все в говне, в бетоне, в грязи. Два худосочных физика, прошу заметить.

    Они пытаются дать советы, пытаются нас материть, всем страшно.

    Я вышел в комбинезоне, весь в бетоне, поднял лопату наперевес и ответил встречным матом, сказал: «Уйдите все отсюда на три буквы!»

    Они спросили: «А что ты сделаешь?»

    Я сказал: «Не знаю, что я сделаю, но когда вы будете идти с обеда – все будет нормально».

    Сказали: «Ну смотри, сука, ответишь! За бетон ответишь! За все ответишь!»

    Я сказал, что отвечу.

    Не помню как, но мы все сделали, как-то все это говно отчерпали, ошибку, что с опалубкой допустили, усвоили. Физики, не дураки. Когда они шли с обеда, не знаю, где мы бетоном разжились новым: то ли сами сделали, то ли украли у кого-то.

    Типа, через два часа все уже было залито.

    Они спросили: «Как?»

    Мы сказали: «Так!»

    Уверен, что до сих пор стоят.

    Строили бойцы стройотрядов на совесть: и поныне стоят здания и сооружения в поселках Кип и Джаркурталь Омской области, построенные бойцами отряда Германа Грефа – «здания стоят, но обветшали. Ремонтировать – не на что»[11]. То же самое о своих стройках говорили мне мои собеседники. Например, Дмитрий Новиков, побывав на бывшей стройке в Тверской области, сказал об этом так: «Все стоит до сих пор. Объекты производственные ветшают, а жилье стоит до сих пор, люди живут». И Александр Назаренко вторит ему: «Мы ездили на Смоленщину. Туда мы съездили пять лет назад – и все стоит, фантастика»!

    Не так давно бойцы ССО «Смоленск-68» выкопали бутылку, заложенную в здание зерносклада, где трудились бойцы (это село Макшеево, что под Смоленском). Выкопали и прочитали, а потом опубликовали на сайте физического факультета МГУ оригинал обращения к потомкам: «Нашедшие сей сосуд! Знайте, что это строение есть зерносклад, возведенный студентами физического факультета Московского государственного университета. 22.VI – 20.VII – 1968 г.». Но самая главная подпись на письме – «это подпись декана физического факультета МГУ, профессора Фурсова Василия Степановича. Отчетливая подпись поставлена, как водится, с датой – 19.VII.68, знаменитой авторучкой с зелеными чернилами, которой подписывались все приказы о зачислении в студенты, а также и об отчислении с факультета»![12]

    ПОСТ О ТОМ, ЧТО СТРОИЛИ В СССР СТРОИТЕЛИ СВЕТЛОГО БУДУЩЕГО

    – Ребята, – сказал Вадик Зайцев, – я предлагаю сделать красное знамя и на нем написать: «Лучшему огороднику». Кто первый вскопает участок, у того на участке поставим знамя.

    (Николай Носов, «Огородники»)

    Я думаю, дело хорошее. Надо поддержать.

    (Н. С. Хрущев)
    «РОСКОШЬ» – НИЧЕГО НЕ ЗАРАБОТАТЬ
    Мы приехали, мы приехали,
    Не заставлены и не наняты.
    Нашей жизни здесь станут вехами
    Стройплощадки, дороги, фундаменты.
    (Сергей Семенов[13])

    Начало студенческой стройотрядовской эпопеи было не из приятных: с 1956 по 1958 год молодежь отправляли на целину принудительно. «В Казахстан шли потоки эшелонов из теплушек, набитых студентами. По два курса с каждого факультета всех вузов страны, – пишет Анна Амелькина из “Известий”. – Этот наскоро организованный отряд достигал полмиллиона человек, а само мероприятие больше походило на обязательный выезд на картошку. Жили в сараях, работали бесплатно. Недоедали, медицинского обслуживания не было. Высокие смертность и травматизм – погибал один студент на каждую тысячу»[14].

    Но такая картина была типичной для всех целинных строек. Профессор Василий Козлов в книге «Неизвестный СССР» пишет, например, о том, как в мае – июле 1959 года в Темиртау на строительство Карагандинского металлургического завода из различных областей и республик страны прибыло большое количество молодежи, преимущественно в возрасте 17–20 лет. «Руководство строительства не было готово к массовому приему рабочей силы. 2000 приезжих были размещены в брезентовых палатках так называемого палаточного городка. Причем в общих палатках вместе с молодежью оказались еще и семейные рабочие. Многие палатки были порваны и в дождливую погоду протекали. В них недоставало элементарного – стульев, столов, тумбочек для личных вещей. Воды не хватало даже для питья, не говоря уже об умывании». К бытовым неурядицам на новом месте добавлялся криминал, с которым власти не были в состоянии бороться. В итоге, как пишет Козлов, в ходе массовых беспорядков 109 солдат и офицеров получили ранения, в том числе 32 – из огнестрельного оружия, а среди участников волнений было убито 11 и ранено 32 человека (пятеро впоследствии умерли). Финал таков: «При подавлении бунта было задержано 190 человек, главным образом молодых рабочих в возрасте 18–21 года, прибывших на строительство всего за две-три недели до событий»[15].

    Кроме тех, кого везли на целину по оргнабору, централизованно, многие студенты, начиная с первого отряда физического факультета МГУ, отправлялись туда нелегально, без одобрения свыше. И вот в 1962 году, чтобы стать легальными отрядами, «студенты отправили письмо Хрущеву с рассказом об успешном опыте целинных строек. Подписали его пять командиров самых крупных ССО»[16]. Отнести письмо поручили Сергею Литвиненко. А он был парень не промах – успел в стройотрядах не только завоевать авторитет, но и обрести уверенный вид, благо заработки позволяли. «За пару летних месяцев можно было получить зарплату, равную 12 стипендиям. Тратили их по-разному. Но большинство откладывали, чтобы купить одежду и книги. Ведь стипендия-то была мизерная, – откровенничал он. – Я, например, приехал в Москву из городка Кропоткин, что на Кубани, практически в одних сапогах. На студотрядовские рубли купил себе хороший свитер, первый в жизни костюм»[17]. Но в ЦК КПСС на встречу с вождем Страны Советов Литвиненко пошел «в своей вечной ковбойке и отутюженных брюках», пошел за одной только резолюцией самого главного человека в СССР и получил ее: «Я думаю, дело хорошее. Надо поддержать. Н.С. Хрущев»[18].

    Поддержала почин студентов и творческая интеллигенция. Михаил Шатров написал пьесу «Лошадь Пржевальского», ставшую основой фильма «Моя любовь на третьем курсе». К фильму, вышедшему на экраны в 1976 году, Александра Пахмутова написала на слова Николая Добронравова две песни: одну про стройотряды и студенческий максимализм, другую про любовь. Вторую распевали все, не только бойцы ССО, потому что слова:

    В небесах отгорели зарницы,
    И в сердцах утихает гроза.
    Не забыть нам любимые лица.
    Не забыть нам родные глаза…

    брали за душу и волнуют ее до сих пор. Не будем рассуждать о том, могут ли понравиться эти слова нынешнему поколению. Лучше тому же поколению напомнить, что не все, что было тогда, – плохо. Тогда, да и сейчас, к деньгам, например, относились по-разному. Вот Михаил Задорнов считает, что деньги – «это помет дьявола. Я согласен, что этот помет нужен, чтобы удобрять землю»[19]. Но ведь он не одинок в таком отношении к тому, что для многих является символом жизни. Бертран Гобен, автор чудесной книги о семье Мюлье «Кто создал Auchan, Atac, Leroy Merlin?», пишет, ссылаясь на одного из членов этого могущественного клана северофранцузских миллионеров: «Деньги – как навоз: когда они сложены большой кучей, она плохо пахнет, но, разложенный в полях, навоз позволяет собирать богатые урожаи»[20].

    Студенческие строительные отряды работали не только на стройках пятилеток, но и в полях, в том числе в чистом поле; студенты отправлялись не только на целину, но и в тайгу, Заполярье, на Дальний Восток. И не только деньги мотивировали ребят: Максим Сотников напоминает о том, что на физфаке и химфаке МГУ было два уникальных стройотряда. «Один реставрировал Кижи на протяжении двадцати лет, другой – Соловецкий монастырь, – неспешно говорит он, смакуя кофе. – Думаю, что они сохранились до наших времен. Студенты, которые ездили в реставрационные отряды, были уникальны, они были из другого теста: наверное, более качественного, чем мы. Ребята там практически ничего не зарабатывали. Они там не строили зданий, они все время реставрируют, чтобы камешек не упал – запихивают раствор, меняют бревнышки, такая неблагодарная и невидимая работа. Молодцы, ребята! Я их всегда уважал, но не мог себе позволить такую “роскошь” – ничего не заработать. В наших стройотрядах обычная мотивация: половина – это тусовка, половина – это деньги».

    Возможно, Сотников прав. Хотя лично я сомневаюсь, что так просто, как яблоко, можно «разделить» дело, которое увлекало много лет и стало, в конечном итоге, частью биографии и жизни. Как тут не сослаться на мемуары Ричарда Брэнсона: «Я могу честно сказать, что никогда не затевал ни одного дела только ради денег. Если они – единственный мотив, то лучше оставить это занятие. Бизнес должен увлекать, он должен быть в радость и, наконец, он должен выявлять ваши творческие задатки»[21]. В том же духе высказался Александр Назаренко, основатель и руководитель проекта «Берег веры»: «Нельзя всю жизнь вести только проекты в бизнесе, от этого голова съедет, становишься машиной по производству денег». И добавил, что у него постоянно возникает «желание сделать то-то хорошее, полезное, нужное».

    ПОСТ О ТОМ, КТО, КОГДА И КУДА ПОПАДАЛ В СТРОЙОТРЯДАХ, И О ТОМ, КАКИЕ ТАМ БЫЛИ НАГРАДЫ

    Ленточка перерезана! И вот первый поезд идет по новому мосту! А за ним идут строители – ведь мост еще не достроен…

    (Из телепрограммы новостей, рубрика «Нарочно не придумаешь» журнала «Крокодил»)

    Почти всякий человек подобен сосуду с кранами, наполненному живительною влагою производящих сил.

    (Козьма Прутков)
    УЧИЛСЯ В СОВЕТСКИЕ ВРЕМЕНА, А ДЕНЬГИ СТАЛ ЗАРАБАТЫВАТЬ ПРИ КАПИТАЛИЗМЕ

    Правоту поговорки «Яблоко от яблони недалеко падает» подтверждает вот что: рядом с Сергеем Воробьевым, не как партнер по бизнесу, а как серийный предприниматель, часто по делу оказывается Андрей Коркунов, которого судьба тоже забросила в ССО. «Я всегда говорю, что мне повезло: учился в советские времена, а деньги стал зарабатывать при капитализме, – отметил он в одном из интервью. – Одним из самых ярких впечатлений прошлого для меня являются стройотряды, которые научили меня работать. Так как учиться нужно было всегда, то они не лишены смысла и сегодня, особенно для молодежи. Причем деньги здесь проблемой не являются, потому что даже во времена СССР мы получали в два-три раза больше, чем люди на обычной работе. Конечно, отряды были разные. Кто хотел более комфортных условий, те оставались в московских стройотрядах. Кому хотелось еще больше комфорта, вообще уезжали в Болгарию. Однако за деньгами и романтикой отправлялись на Дальний Восток. Мало того, насколько мне известно, сегодняшними олигархами как раз и стали те самые люди»[22].

    С мнением об олигархах можно поспорить, ведь не только Михаил Ходорковский, Олег Дерипаска, Владимир Лисин и другие строители капитализма побывали в стройотрядах. Но то, что они там проходили школу выживания, – это точно. Например, основатель смоленской кооперативной фирмы «Ровесник» Валентин Щукин, когда учился в институте, каждое лето выезжал в стройотряды на заработки. В 1977-м, будучи командиром отряда, как писал «Эксперт», получил за работу десять тысяч рублей («Волга» тогда стоила девять восемьсот). Кое-кому это очень не понравилось, и на него напустили ОБХСС. Проверка подтвердила абсолютную законность заработков бойцов щукинского отряда. В итоге ЦК ВЛКСМ объявил Валентина лучшим командиром ССО и премировал месячной поездкой в Швейцарию. Первый визит за рубеж вызвал у советского провинциала настоящий шок[23].

    Но шок испытывали не только советские граждане, попадая в капиталистические страны. Многие, просто попав в стройотряды из тины советского застоя, круто меняли свою жизнь. «Все изменилось в 10 лет, когда не стало отца, – рассказывал Михаил Абызов о своем шоке юности газете “Ведомости”. – Мир перевернулся за один день. Я взялся за учебу, начал заниматься спортом – среди молодежи стал одним из самых перспективных по биатлону в Белоруссии. Мне хотелось самостоятельности, да и семья нуждалась в деньгах, в 14 лет пошел разнорабочим в типографию, потом на пивзавод. Первые серьезные деньги – 3000 руб. – заработал в стройотряде Минского мединститута, который работал в Тюмени с 1987 года… В стройотряд попасть было непросто. Пришлось идти в местное отделение милиции и просить справку, что я трудный подросток. Справку давать не хотели: приводов в милицию не было, к тому же я был комсоргом школы и считался образцово-показательным. Пришлось уговаривать, сказал: семье деньги очень нужны»[24]. После стройотряда Абызов как победитель физико-математической олимпиады попал в физико-математический интернат № 18 при МГУ, где с ним жили будущие основатели МДМ-банка Евгений Ищенко и Андрей Мельниченко. Из знаменитой школы Колмогорова попал в МГУ и Александр Назаренко. «Мы ездили каждый год, добиваясь всегда результата, – вспоминает он. – Вон он лежит – знак качества, он у меня всегда с собой. Какой смысл ездить куда-то и не добиваться результата»?

    Других результатов – уже в личной жизни – добивались многие стройотрядовцы. Вот и Владимир Путин в ответ на вопрос о любви в стройотряде однажды честно признался: «Про любовь в стройотрядах скрывать не буду. Но отдельно расскажу. Конечно, была»[25]. Леонид Меламед, который одним из первых в своем институте организовал «круглогодичные стройотряды, от работы этой получил не только финансовый выигрыш, но и личный – уехав летом на заработки на Камчатку, студент вернулся оттуда уже с молодой женой, медиком по образованию»[26].

    Похожая история приключилась с Максимом Сотниковым. Он вспоминал: «Честно говоря, очень не хотел ехать в стройотряд», – но ребята уговорили. На мой наивный вопрос: «И не жалеете?» – он рассмеялся, и позже стала понятна причина смеха: «Мне еще понравился наш комиссар, такая девушка была бойкая. Через два года женился на ней, и вот уже вместе 35 лет. Моя жена очень хорошим штукатуром была, государственную награду получила после работы в Тульской области – чемпионкой области стала, а сама – обыкновенная студентка, она этому научилась в ССО». А вот Александр Назаренко знаком с женой с детского сада – вместе они вот уже более 40 лет. Выпускница Белорусского университета тоже несколько лет ездила с ним в отряд «Гренада», где была очень хорошей поварихой, одним из ключевых бойцов в составе отряда. «Отряд был важнейшим звеном проверки будущих отношений в семье, – уверяет он, – сразу же после окончания трудового семестра в 1986 году сделал ей предложение».

    Глосса о муже и ССО

    Ольга Сумина, жена экс-губернатора Петра Сумина, вспоминала: «Цветы дарил – и сейчас на каждый праздник дарит обязательно, бывает, и просто так. В рестораны в студенческие годы водил. Деньги он зарабатывал всегда, с самого первого курса: и в стройотряде, и сторожем работал, зимой с крыши цирка снег счищал. Не только на рестораны хватало, главное – он еще семье помогал. У Петра было пятеро сестер и один брат. Для меня это было так удивительно! Я-то росла избалованным ребенком. Мама сидела с нами, детьми, хозяйство вела бабушка, папа всех кормил. А Петр Иванович с семи лет уже работал на сенокосе.

    Первый свой велосипед купил “на грибы” – собрал грузди и сдал заготовителям. Так всю жизнь и работает. В 1969 году, когда мы закончили институт, я сразу Наташу родила и поехала домой к родителям, а он – в стройотряд, деньги зарабатывать. Он очень быстро сделал карьеру. Через пять лет после окончания вуза уже работал секретарем горкома комсомола»[27].

    Генеральный директор новосибирского Муниципального банка Владимир Женов со своей будущей женой Татьяной также встретился в стройотряде. «Стройотряд – это даже не кусок жизни, это – жизнь, – так вспоминал он о своей юности. – Там я набирался организационного, экономического опыта, опыта работы с людьми. Стройотряды давали чувство самостоятельности, очевидный результат и некий объединяющий дух: доверия, дружбы, коллективизма. Со многими из стройотрядовцев на всю жизнь сохранилась дружба. Они достигли многого в жизни, и стройотряд, в этом я уверен стопроцентно, им в этом помог». И им Женов посвятил такие строки:

    Стройотряд – это жизнь без бантиков,
    Это роба, пропахшая потом,
    Иностранное слово «романтика»
    Здесь по-русски звучит «работа»[28].

    «Стройотрядное братство очень дорогого стоит, и значительная часть нашего курса прошла через это», – созвучно вспоминает о годах, проведенных в ежегодных летних стройотрядах, министр иностранных дел России Сергей Лавров[29]. И своими стихами – а он с детства их пишет – уносит нас в другое измерение, где душа человека одна-одинешенька.

    С Рождества и до Пасхи —
    Срок безжалостно быстр.
    Сжат в библейские сказки
    Целой жизни регистр.
    Вот родился, вот пожил,
    Вот распят невзначай,
    Вот воскрес волей Божьей
    И возносишься в рай[30].

    ПОСТ О ПОСТУПЛЕНИИ В ОТРЯД, ГДЕ НЕТ ПУТИ НАЗАД, И О ЗАКАЛКЕ НЕ ИЗ-ПОД ПАЛКИ

    Если хочешь быть красивым, поступи в гусары.

    (Козьма Прутков)

    Я вчера закончил ковку, и два плана залудил,

    И в загранкомандировку от завода угодил.

    Копоть, сажу смыл под душем, съел холодного язя

    И инструкцию прослушал, что там можно, что нельзя.

    (Владимир Высоцкий)

    В стройотряды студенты попадали по-разному, хотя, как вспоминает Максим Сотников, «в то время практиковались такие “добровольно-принудительные” мероприятия. Почти обязательно надо было ехать в ССО со своей учебной группой: были такие понятия, как “ленинский зачет”, летняя практика, навыки, в том числе и общения, и работы в коллективе». «Для нас это была хорошая школа – мы жизнь не знали и не нюхали, – поясняет Андрей Арофикин. – Узнали, как работает страна – сезонно-аврально; поняли, что стройки в основном ведутся летом и в эти сезоны это была целая индустрия, хорошо структурированная, действующая на неформальных договоренностях, привлекающая студентов как рабочую силу и дававшая им возможность хорошо зарабатывать». Побывав после первого курса в отряде, работавшем в Краснодарском крае, он осознал, что ССО к тому же – «очень большая теневая система, которая, наряду с полезными функциями, кормит вокруг себя кучу всяких теневых предпринимателей: они собирали паспорта, развозили их для трудоустройства в разные колхозы, нанимали шабашников… При этом всегда же должны быть люди университетские во главе – в этом случае тоже был мастер с какого-то факультета».

    Вот у Сергея Воробьева в питерском Политехе «как-то особой обязаловки не было, все в общем и целом добровольно стремились». «Тех, кто ехал на овощи, не уважали, стремились попасть на стройку: молодые ехали в область, а ветераны движения ехали по стране, – рассказывает он. – Были отряды с отдыхательным настроем, с большей ставкой на совместный отдых, – работа не суть. Были совсем рваческие банды, эти в основном на выезд ездили, в области им совсем делать было нечего. Соответственно, я осмысленно выбрал отряд, который был мне сродни по духу: делать дело – много и хорошо, но при этом о душе и совести не забывать». Воробьев не пояснил, как осмысленно выбирать отряд, где душе и сердцу хорошо, а я, слушая его живую речь, проскользнул мимо этой мысли. Она ведь центральная и помогает ответить на вопрос о карьере любого человека, и о жизни его, и о том, кто и как будет окружать человека вне зависимости от того, какое у него образование, социальное положение, и привычки, и даже хобби.

    Глосса о попадании в отряд от Назаренко

    Как было со стройотрядами? Мы не случайно в них попадали: тебя «просили» участвовать в общественной жизни. «Просили» довольно жестко: либо ты едешь в стройотряд, либо должен где-то отработать месяц, денег не заработать, типа отмазаться. Соответственно, все, кто принимал решение ехать в студенческое движение, нацеливались на жесткий практицизм: поеду, заработаю денег и куплю себе новые джинсы, что по тем временам было довольно дорого. Дальше ты втягивался в процесс, тебя наблюдали старшие. Как относиться к процессу, к любому? Если относиться так – опять меня достали, опять эта нагрузка, – это один подход. Совсем другой подход – раз уж попал сюда, то посмотрю, как кирпичи кладутся, как дерево обрабатывается; как вопросы решаются с местным населением, с прорабами. Те, кто хотел связями заниматься, – те превращались в командиров и комиссаров. Комиссар – второй человек в команде. А дальше втягиваешься, становится интересно».

    Дмитрий Новиков попал в этот «процесс» сознательно, еще до поступления в университет. «Во-первых, мне мама много рассказывала об этом, и я понимал, что после первого курса поеду, – неспешно повествует Дмитрий. – Во-вторых, мой отец в молодости ездил на целину и был руководителем целинного отряда, когда работал на заводе в Красногорске. И я, конечно же, не мыслил другого варианта. В наши стройотряды конкурс был 10 человек на место. Это было труднее, чем на факультет поступить». Вот так, оказывается: барьеры на входе в отряд были огромные, но кандидатам не надо было заполнять широкополосные анкеты психологов и слушать порой неуместные вопросы кадровиков: а как вы отнесетесь к тому, что начальник вспылит и при всех обматерит вас? Таких начальников стоит как огня избегать, их только силовые структуры терпят, и то по скудоумию власти. Но и туда всякие полиграфы добрались.

    Глосса о поступлении в отряд от Новикова

    Сначала строгий отбор – собеседование, когда кандидат сидел перед ветеранами, ездившими в отряд в прошлые годы, ему задавали самые разные вопросы, а потом отбирали по 2–3 человека на место. Отбор начинался в феврале, а в апреле обычно организовывали небольшие работы на стройке в Москве, чтобы проверить кандидатов в деле и заработать начальные деньги на продукты с собой на лето и на разные орграсходы. По итогам этих работ отбирали тех, кто действительно едет. В отряде обычно было до половины ветеранов и остальные новички. Помню, очень волновался – возьмут меня или нет. Мне еще тогда не повезло – в феврале на первом курсе была полостная операция (результат прошлых неумеренных занятий спортом), а в начале апреля надо было уже выходить на работу по вечерам, носить раствор, кирпич и т. п. Помню, боялся, что швы разойдутся, и составил себе специальную программу занятий спортом, чтобы за полтора месяца после операции суметь восстановиться и не выпадать из общего ритма работы – поехать очень хотелось, хотя и риск был. Но в итоге обошлось – меня взяли в старейший отряд факультета ВМиК «ГНОМЫ», а швы на животе остались на месте.

    Если кто-то сомневается в том, что барьеры на вход в отряд существовали – вот вам откровения очевидца. Мумин Азамхужаев, генеральный директор ООО «Катерпиллар СНГ», начинал свой путь в ССО в Ташкенте, откуда отряды направлялись по всему СССР. Став после перевода из своего университета студентом МГУ, он на старших курсах решил поехать в стройотряд снова, но удалось ему это с трудом. «Там же была очень хорошая система – в стройотряд вы не могли попасть, если вас не принимают, – поясняет он. – Вот новичок пришел. Кто может за него поручиться? Кто его знает? Они не сразу меня взяли. Сказали – он два года ничего не делал. Взрослый… Командир отряда за меня поручился». Из стройотрядов он «вышел с убеждением в том, что большинство хочет делать хорошую работу, только надо создать соответствующие условия. В ССО, как правило, те, кто плохо работал, в следующее лето не приезжали».

    Попав в отряд, любой боец сперва получал, как сказал мне Максим Сотников, навыки рабочих специальностей. «Я еще в то время заметил, что после первых стройотрядов можно просто говорить: научился держать рубанок в руках, кирпичи правильно складывать, – поясняет он и добавляет. – Самый главный навык – терпеть, когда трудно, держаться, когда уже невмоготу, и, конечно же, первые навыки самостоятельной хозяйственной деятельности». Но это не все: для ребят «это был такой концентрированный сгусток времени – месяц, два – куда мы ездили и надо было очень тяжело работать. И вот эта тяжелая, повседневная работа, где нельзя было сачковать, деформировала людей, деформировала отношения, и выживали в этой работе только те люди, которые действительно чем-то отличались от других, были чуточку сильнее, выносливее. Но я заметил такой парадокс, – уточняет Сотников, – не все друзья, с которыми дружишь в университете, как бы по жизни, по учебе, по свободному времяпровождению, становятся друзьями в стройотряде. Для нас это был образ жизни – была учеба и был стройотряд. Учеба – одно, стройотряд – все, что было вне учебы. Я уверен, что у ребят было то же самое. Вне учебы мы “жили в ССО”. Даже иногда в зимние каникулы – кто-то ездил кататься на лыжах или посещал своих родителей – мы даже зимой вырывались на десять дней срубить какой-нибудь “срубик” и заработать немного денег».

    И вот здесь надо сделать пояснение и по поводу «концентрированного сгустка времени», и по поводу образа жизни. Я слегка опешил, когда мне Сотников неторопливо начал рассказывать, что они «с женой на двоих прожили 30 лет в общежитии МГУ, да если еще сына взять…». И все это время он рвался в стройотряды. «Почему я ездил так много в стройотряды? – без пафоса говорит он, делая небольшую паузу в беседе. – У нас же физфак 6 лет, все эти годы ездил, потом ушел на освобожденную работу, и тоже выбирался хотя бы на месяц в стройотряд, потом опять вернулся в науку, опять ездил, потом меня избрали первым секретарем комитета комсомола МГУ, и опять ездил, потом ушел с головой в ядерную физику и, пока все это не развалилось, опять ездил. Лет, наверное, двенадцать-тринадцать был в стройотрядах, начиная от бойца и заканчивая командиром».

    Мумин Азамхужаев обратил мое внимание на интересный феномен – школу общежития, которую он прошел вместе со школой ССО. «Может быть, это непосредственно не связано со стройотрядами, более-менее активные позиции в жизни с нашего курса занимают не москвичи, которые жили в комфортных условиях, – мягко и неторопливо говорит он. – Даже Дима Новиков не является исключением – он половину времени пропадал у нас в общежитии. Те, кто жил в более комфортных условиях, оказались немножко не готовы к тому, что пришло потом. Когда меня из Ташкента сюда направили, я никого не знал, брат мне дал один телефон на крайний случай. Я прилетел, доехал на автобусе до Киевского вокзала. Тогда автобусы такие ходили. На Киевском вокзале оставил чемодан в камере хранения и поехал устраиваться в общежитие МГУ. Как принято – никто не ждал особо. На четвертый день я наконец-то получил комнату. А до этого я спал на вокзале. Как было принято – милиционер ходил и не давал спать. Только глаза закрыл сидя, он тебе: “Сидеть можно – спать нельзя!” Спать хотел ужасно. Многие, кто приезжал из провинции, через такие вещи проходили. Это учит, наверное».

    И еще одно пояснение по поводу жизни в ССО для нынешнего читателя. Школа жизни в стройотрядах была не для слабаков. И дело не в том, что спортсмены и активисты выживали там легче, – именно в буднях таились ежедневные проверки на прочность.

    Глосса о буднях от Новикова

    Мы сами занимались снабжением, организацией производства. Жили в бараках (рядом была зона), мы их отремонтировали. Печки сделали, стекла вставили. Условия были своеобразные: все приходилось [делать] самим. Вплоть до того, что мне пришлось научиться скот резать: барана резал, свинью, правда, это было жуткое дело. Ребята сами учились класть кирпичи, плотничать. Ветераны передавали опыт, но мы были предоставлены сами себе. У нас не было ни мастеров, ни наставников. У меня была строчка в бюджете в банке и возможность от имени директора совхоза это тратить – ни прораба, ни мастеров, никого не было, все строили сами.

    Новиков не придумывает ничегошеньки. Так было почти везде: «Практически с нуля и мы всегда начинали, – вторит ему Андрей Арофикин. – Приезжаешь в лес, кончается узкоколейка, дальше ее надо строить. Подгоняешь вагончик, кидаешь ветку, загоняешь пару вагончиков для жилья. Своими руками строишь кухню. И все».

    Мумин Азамхужаев со своим отрядом попал в Ржевский район Тверской области. «Вроде близко к Москве, а глухота страшная, – вспоминает он. – Наш отряд работал в совхозе “Рассвет”, где летом единственный путь – паром через Волгу. Другого не было пути. Как-то мы паром утопили – перевозили стройматериалы. Туда можно было и грузовик загнать, надо знать, как балансировать. Короче, неделю, пока паром поднимали и чинили, связи никакой не было, хлеб привозили на лодках. Зато прилетали вертолетчики в совхоз “Рассвет” – потому что во всей округе всю водку раскупили, и водка осталась только у нас. Они прилетали на вертолете за водкой».

    Кстати, водка – жидкая валюта, как и спирт, но он был в дефиците, – всегда помогала решать практически все вопросы жизни любого стройотряда. У Сергея Воробьева с ней, с этой валютой, была такая занятная история. Представьте себе, пожалуйста, питерского юного интеллигента с коломенскую версту, которого судьба забросила в сибирскую деревню Верхняя Алтатка, где тогда КАТЭК (Канско-Ачинский топливно-энергетический комплекс) строился, «тот, что сейчас СУЭКУ («Сибирско-Уральской алюминиевой компании») достался». Поехал он на месяц и получил ответственное задание в духе «пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что»: его «выгнали на шабаху и сказали: иди, возьми что-нибудь. Денег не дали практически, поэтому я ходил пешком по сибирской жаре, побрился сразу налысо. Вернулся – при нынешнем росте 187 сантиметров обычно вешу плюс-минус 90 килограммов, а оттуда вернулся и весил 55». А там, на месте, все «практически не разговаривали цивилизованным языком, я разговаривал местным языком, чтобы меня уважали и понимали. Мы нашли шабаху, в окружении кавказских бригад отбились как-то, взялись сдуру доделывать деревянный жилой дом, когда все дорогие работы уже сделаны, – жарко объясняет он свой подвиг. – Это ж уметь надо, это самое сложное и не самое денежное. Каким-то мистическим образом мы включились в этот процесс». Правда, финансы поджимали – «до получения первых денег было 50 рублей на четверых на неделю, получается 7 рублей на четверых в день, тоже, кажется, не так мало, но 362 же сразу ушло, а тебе и на оставшиеся на взятки что-то тоже надо, тут пять копеек, тут десять, а кругом эти – армяне с кавказцами, которые даром слово не чихнут. Как-то надо жить, а мы – худосочные студенты-физики». А с едой было худо: «Баклажанная игра, томатный сок, бутылка водки на всех – три мальчика и одна девочка, супчик какой-то, хлеб, естественно. Какими-то пирожками удавалось разжиться. Мы поняли, что так жить нельзя, а работали мы часов по 14 в сутки, сколько могли».

    Глосса о Васе от Воробьева

    Тут у нас состоялось братание с Васей. К сожалению, не очень хорошо получилось, к концу второго месяца его таки забрали лечиться в вытрезвитель. Ну а что делать, кушать-то хотелось. Короче, мы ему купили бутылку на свои. За это Вася наконец-то взял погреб своей бабули и привез нам как следует: сала, варенья и капустки квашеной. В колхозной столовой – что там было жрать? Наконец-то совершился прорыв: как в фильме «Судьба человека», я поделил все на равные порции – положил сало на хлеб, впился зубами и просто потерял сознание. Понял, что нельзя сразу много жрать. Зато в первый раз увидел, что такое настоящий алкаш: Вася выпил «Стрелецкую», сказал, что его не берет, у нас было полбутылки водки, мы ему дали рюмочку.

    Он сказал: «Это что?»

    Мы ему дали стакан.

    Он показал – вот! Была сиротская кружка пол-литровая, он туда вылил, выпил разом, сказал, что уже лучше, занюхал хлебушком. Увидел лосьон «Москито» от комаров, высосал его через дырочку, что вообще невозможно было сделать. Сказал: «Хорошо!»

    После этого пошел нас учить стелить полы, сказав, что только питерские лохи-физики могут стелить полы по одной досочке без щелей. Это никому не надо! Вася одновременно подклинивал по 10–11 досок сразу, как-то прыгал на доски, и все у него стелилось. Показал нам, как это надо делать, объяснив, что не надо сарай строить по нивелиру, что чем косее он будет, тем лучше, вся моча стечет. Вася наконец-то сходил под себя и упал, и лег человек отдохнуть.

    Надо ли говорить о том, как Питер встретил заматеревшего студента! А он, кстати, сразу пошел в главную питерскую баню – она была со сверчками на дровах. «Там только очень серьезные мужчины были, – описывает он свой поход и себя не забывает. – Лысый, в каких-то мелких шрамах и порезах, в синяках, но без наколок. Разговаривал исключительно “по матушке”. Мужики из парной ушли на всякий случай, когда мы с другом пошли париться».

    Так что побывали бойцы ССО везде, и даже на братских стройках в странах социализма. Максим Сотников так и сказал: «Бойцы работали в Казахстане, на строительстве Зейской ГЭС, и на сборы урожая ездили, и на реставрационные работы, ребята с психфака и истфака ездили в Чернобыль, работали с населением, а в самом начале перестройки у нас и научные отряды были – автоматизировали и компьютеризировали даже АвтоВАЗ». И тут я вспомнил свою встречу с Петром Зреловым, одним из основателей группы компаний «Диалог», который и принимал ребят на автозаводе. В университете организовали дочку компании – «Диалог-МГУ», там был и учебный центр, где студенты повышали квалификацию. «Договор был с институтом, мы ВМК помогали. Партнерские были отношения, – пояснил Зрелов. – Студенческий отряд – это… это был феноменальный эксперимент».

    Глосса об эксперименте от Зрелова

    Камазовская аудитория, она не воспринимала их первоначально, и вот они приехали – я помню, что это была первая закупка 30 компьютеров, приехали 30 студентов – студенческий отряд (смеется). Каждый получил по персональному компьютеру. По тем временам это было феноменально! У нас ПК были наши – не работающие, а они получили импортные айбиэмовские компьютеры и работали днем и ночью – засыпали с клавиатурой на груди. И они работали всего 50 дней, по-моему. Они заработали… это были студенты ВМК. Поняли, зачем им учиться на ВМК. И в конце, когда они уезжали, они же приехали, боялись всего, концерт: около общежития, в котором они жили, стояла вереница черных «Волг» директоров заводов, которые просили их еще остаться, готовы были ходатайствовать перед руководством университета, чтоб они доделали то, что начали… Это была революция на КамАЗе, персонально-компьютерная революция.

    Почему студенты засыпали с клавиатурой на груди? Почему символ эпохи – черные «Волги», – мог унести их туда, где волшебным образом для них создавались отличные условия работы и, соответственно, оплаты трудов? Можно ли себе представить, как столяр с рубанком засыпает на верстаке? Или как художник спит с мольбертом на груди, а музыкант со скрипкой? А что будет в руках врача, кроме допотопного стетоскопа? А у чиновника на груди будет лежать срочная бумага, а в пальцах ручка? Если они заснут, то никакой трагедии не произойдет, разве что во сне каждый может перевернуться и выпустить из рук свой инструмент. А что, если заснет машинист скорого поезда и уткнется носом в пульт управления? Короче, спать на работе могут все, кроме тех, кому доверено вести нас всех за собою, будь то транспорт или спасение душ.

    В каких снах оказывались студенты? О чем мечтали, просыпаясь? О том, чтобы удовлетворить потребности, начиная с физиологических, а также о том, чтобы повысить свой материальный уровень. Вот, например, Владимир Лисин заработал первые деньги в стройотряде на БАМе в 1975 году, где бойцы «расчищали зону затопления Зейской ГЭС, валили нестроевой лес, пилили, складывали древесину в штабеля. Заработали хорошие деньги». (800 рублей.) «Это были большие деньги. Тогда машина стоила тысячи четыре или пять. Рублей», – поясняет Лисин и добавляет, что деньги потратил на одежду и аппаратуру[31]. А Владимир Путин заработал первые деньги после поездки в стройотряд в Коми АССР. В интервью «Известиям» он сказал: «Первое пальто я себе купил. До этого ничего серьезного у меня из вещей не было»[32], а остальное было «благополучно спущено в Гаграх»[33].

    Мумин Азамхужаев мог, конечно, поступить так же, но побывал в Сочи только в 2009 году, первый раз в жизни. «Всегда была возможность провести время по-другому, а не ездить все время в стройотряды, – пояснил он мне причину такой “экономии”. – Я думаю, что люди ездили в стройотряды немножко за другим: возможностью себя проявить, возможностью поработать в коллективе, было чувство принадлежности к чему-то. Конечно, обсуждали, кто сколько денег заработает, это само собою, но я не думаю, что это было основным мотивирующим фактором». Как сказать: вот Рубен Вардянян после работы в первом же летнем студенческом стройотряде заработал свою первую тысячу рублей, а его «отец получал 300 рублей в месяц». «Я был студентом, а мой отец был профессором, и при этом моя зарплата была в несколько раз выше», – пояснил он[34].

    Но среди бойцов стройотрядов были и те, кто мог честно заработать не на роскошь, на средство передвижения. Александр Назаренко так сказал о таких заработках: «Мы могли заработать на автомобиль за три года. В олимпийский год мы пять месяцев работали – заработали на автомобиль “Москвич”. По тем временам это безумные средства».

    Но «безумные средства» требовали безумного напряжения сил. Вот что вспоминает Владимир Путин: «Я работал в Коми АССР. Мы дома ремонтировали, рубили просеку под ЛЭП, работали много – часов по 12. Я был рядовым бойцом и за полтора месяца получил около 900 рублей», – сказал премьер, отметив, что средняя зарплата по стране тогда была 200 рублей.

    «…Работали в труднодоступных районах, в тайге, топором молотили и бензопилами по 12 часов… Вкалывали с утра до ночи. Знаете, сколько там комаров? У костра не очень посидишь. Намазаться средством от комаров невозможно, потому что нужно топором махать – пот течет, все разъедает, а не намазаться – они сжирают заживо», – вспоминал Путин[35]. «Основное впечатление от первого года – все время хотелось спать. Режим был жесткий», – почти о том же вторит Дмитрий Новиков и продолжает, как всегда не спеша, о том, что заработали «прилично, но не очень много: что-то около 600 рублей чистыми после всех вычетов за питание и прочее за 50 дней. Это, в общем, было неплохо, сопоставимо с зарплатой старшего научного сотрудника в МГУ за такое же время, но потом мы зарабатывали в разы больше». Важнее другое: он, по собственному признанию, «сначала мало что умел – больше всего любил просто копать, мешать раствор и работать на пилораме, “физики” хватало, а тонкая работа была не по мне, но все-таки научился делать многое – мы строили деревянные жилые дома с нуля».

    Строили бойцы не только новые дома и другие строения: многие из них выстраивали свою жизнь именно в отрядах, которые сильно отличались от всего, что было в СССР, где партийная пропаганда, навязывая светлое будущее, призывала народ не обращать внимания на скучное и пресное настоящее. Командир первого в истории страны студенческого отряда Сергей Литвиненко неспроста откровенничал, что у них, отрядов, было два существенных отличия от всей остальной обязаловки: «Во-первых, там можно было честно заработать большие деньги. А во-вторых, это были, несмотря на кондовые советские времена, этакие островки свободы. В том числе и экономической»[36]. «В стройотрядах были важны, – уточняет старшего товарища по университету Дмитрий Новиков, – и деньги (почти для всех – ведь в хорошие годы мы очень много зарабатывали), и дух товарищества, и жизненный опыт. Но для меня и, наверное, для многих, – убежден он, – самой важной была возможность самореализации. Мне было важно доказать самому себе, что у меня и моих товарищей и головы хорошо работают, и руки “как надо пришиты”, и вообще, что “мы можем”, можем что-то сделать». Если в стройотряде все работало слаженно, то и на заработки студенты не жаловались: «поработав летом в отдаленных селах, рядовой комсомолец мог привезти домой до тысячи рублей – их вполне хватало на то, чтобы с ног до головы “упаковаться в фирму”»[37].

    Схожую линию поведения подметил Сергей Воробьев. По его мнению, «в стройотрядовском движении разные люди были, в том числе и те, что ехали за максимизацией доходов. Мы не совсем были такие – были где-то посередине: надо было много и хорошо поработать, но и нужно было чтить разумно уголовный кодекс». Как это в духе Остапа Бендера, втолковывающего Воробьянинову о том, как надо работать: «Действовать смело. Никого не расспрашивать. Побольше цинизма. Людям это нравится. Через третьих лиц ничего не предпринимать. Дураков больше нет. Никто для вас не станет таскать бриллианты из чужого кармана. Но и без уголовщины. Кодекс мы должны чтить».

    Глосса о заработках от Новикова

    …это был бизнес. Мы делали много, работали по 14–16 часов в сутки. Не пили, выгоняли за кружку пива. Мне самому пришлось выгонять людей буквально за одну пьянку. Зарабатывали много. В разные годы по-разному, но в хороший год могли заработать на полмашины за два месяца – 2000 рублей. Я заработал на кооперативную квартиру за годы ССО, кроме того, что я на жизнь что-то тратил. Начиная со второго курса денег у родителей не брал вообще: стипендия, плюс что-то от стройотряда, плюс что-то откладывал. На первом курсе аспирантуры я купил квартиру себе сам.

    Если кто-то подумает, что заработки бойцов ССО не влияли на переплавку душ, то это не так. Бойцы становились другими и действительно строили будущее, но для конкретных людей и не по программе очередного съезда правящей партии. По зову души. Но такие люди есть везде на планете: легендарный Ричард Брэнсон с детства не мог усидеть на месте, атмосфера дома приучала к постоянному труду. «В нашей семейной работе был великий смысл: когда бы мы ни попадали в поле зрения мамы, мы не должны были бездельничать, – читаем мы в его воспоминаниях. – При попытке улизнуть, ссылаясь на другие дела, мы получали обвинение в эгоизме. В результате мы выросли с четким пониманием того, что интересы людей надо ставить выше собственных»[38]. И еще одно важное обстоятельство: родственники семьи Брэнсонов тоже не били баклуши, а тетя Клэр была такой же предприимчивой, как мама. «Она близко к сердцу приняла информацию о положении уэльсских горных овец, которым тогда угрожала опасность вымирания как биологического вида, и купила несколько этих черных овец, – читаем мы там же. – Она, в конечном итоге, развела большое стадо и сумела лишить их звания “вымирающих”. Затем организовала ферму, которую назвала The Black Sheep Marketing Company, и начала продавать керамику с изображением черных овец… вскоре все деревенские пожилые женщины вязали из черной овечьей шерсти платки и свитера… спустя сорок лет марка по-прежнему конкурентоспособна»[39].

    Вот так в Британии восстановили «вымирающих» овец и дали работу пожилым женщинам. Теперь это называется социальным предпринимательством, а тогда мало кто обращал внимание на то, как простые люди относились к бойцам: помогали, чем могли. «Везде хорошо относились, – вспоминает Андрей Арофикин, – к студентам всегда было теплое отношение, даже бедные старушки старались что-то приготовить… Образ бедного студента был». «Сразу по определению к нам был позитив, – почти о том же говорит Александр Назаренко. – Мы еще ничего не сделали. Не уронить марку было просто: если ты начинал работать, а не безобразничать… Так что отношение местного населения было ровно-уважительное. Конечно, отрицательно относились, когда были ЧП – сел за руль трактора и заехал в канаву. Чего тут хорошего: трактор не так легко вытащить. Или пошел на пилораму и отрезал себе что-то. Это ЧП районного масштаба. В этом отношении мы мешали им. Но, с другой стороны, мы решали колоссальные задачи, которые не мог пробить никто, кроме нас».

    Вот так и сказал: «пробить». Не «решить», не «разрулить», не «договориться», а именно «пробить». Это какую силу надо иметь, чтобы пробить в советской бюрократии нужное решение.

    Глосса о пробивании от Назаренко

    Мы заключили договор на строительство коровника или телятника. Деревня Катынь.

    – Где у вас кирпичи, цемент?

    – Какие кирпичи, какой цемент?

    – У нас с вами договор, мы у вас рабочая сила, а вы должны нам все предоставить!

    – Командир, о чем ты говоришь! Значит, так: цемент есть у Васьки, надо к нему поехать, но прежде, чем ты поедешь к Ваське, поедешь к Петьке, у него возьмешь минвату, поедешь к Ваське, поменяешь минвату на тазы, а вот эти тазы отвезешь Кольке, ему они очень нужны, он тебе отгрузит цемент. Понял?

    Чем занимался я – брал все соответствующие бумажки, накладные, доверенности, в которых я должен был разобраться, ехал к Петькам, Васькам и Колькам и с ними сидел. С документами в бухгалтерии разобрались, выписали накладную. Взяли тринадцать кубов. Приехали, никого нет, ни сторожа, ни охраны. Нам надо то ли тридцать, то ли сорок кубов, что-то такое. По этой же накладной второй раз приехали, загрузили опять минваты. Но мы же не себе везли, нам же нужно было телятник сделать. Мы три раза загрузили по одной накладной. Когда все вывезли, я пошел к директору и сказал, что, получается, мы по одной накладной вывезли в три раза больше. Вот она лежит, можно все проверить. Мы все понимали, что если мы не построим дом, не доделаем телятник, не проведем реконструкцию до конца, то это будет близко лишь к половине стоимости объекта.

    Приходилось увертками, конфетками для этих секретарш, чтобы прорваться, ожиданиями – сижу в приемной, меня выкинуть нельзя, а он выйти не может, потому что, мимо проходя, я у него спрошу. Вот эти все «методы» хозяйствования. Задача была – добиться результата. Бессмысленно мне приезжать в Катынь, не привезя с собой цемент.

    На доброго дядю, президента, премьера, царя и так далее бойцы не рассчитывали, а сам Назаренко придумал, как улетать с ненужных совещаний на своем самолете. Все проходило по такому сценарию: одни командиры на собраниях районного штаба детально излагали, что им надо, их «направляли к главному инженеру штаба, а там, как правило, пустота и ничего нету». А если Назаренко спрашивали о том, что ему нужно, чаще всего его ответ был такой: «Мне нужна фанера». «Ты же коровник строишь», – удивлялись товарищи, и получали звонкий ответ: «Я хочу смастерить самолет и быстренько улететь из этого штаба. Там у меня дела и ребята ждут, когда я привезу кирпич. А я сижу здесь». Так что главным было для него Дело с большой буквы: «Когда ты доводишь все это до конца, – объяснил он мне, – то получаешь вот такой значок качества от всех проверяющих, то и поощрения максимально возможные. Во-первых, провожали со всяческими почестями, во-вторых, мы зарабатывали очень немало».

    КОПАЙТЕ ЛУЧШЕ ЛОПАТОЙ. КАК ЛЮДИ

    Зарабатывать бойцам помогали обычные трудодни колхозные, нареченные в стройотрядах КТУ – коэффициентом трудового участия. Александр Леонтьев, возглавлявший штаб студенческих отрядов МГТУ им. Н.Э. Баумана, говорит в одном интервью о заработках: «Инженер получал тогда 120 рублей в месяц, а мы получали за 44 дня по 3000 рублей и больше». – Поясняет, что такое система КТУ: «В конце смены отряд собирался и выставлял каждому человеку КТУ всеобщим голосованием. У кого-то, кто не бегал, а ходил, КТУ был 0,5. А командир мог получить КТУ-2, т. е. 6000 рублей. Люди, приезжая с таких отрядов, могли купить себе автомобиль. Поэтому финансовая сторона играла не последнюю роль, но в этом и было искусство. Это система, в которой был и интерес, и романтика»[40].

    Искусством финансов, судя по мнению Максима Сотникова, полностью овладел Дмитрий Новиков: «Среди командиров Дима Новиков знаменит был тем, что они ездили на Север и привозили какие-то безумные зарплаты за трудодень! Количество трудодней было не очень большое, но зато за день выходило то ли 40, то ли 85 рублей. Эти показатели не скрывались, все восхищались». К этому мнению стоит добавить пост Алексея Коровина, командира одного из отрядов: «Мало было ребят, которые отсиживались и филонили. Невыгодно. Каждый работяга влиял на зарплату других… Эта система называлась КТУ – коэффициент трудового участия – самая честная система начисления оплаты за твой труд. Система очень проста. После выполнения всех заказов, после 2,5 месяцев, мы собрались в одной комнате. Командир называл человека и предлагал определенный коэффициент, который, по его мнению, заслуживает этот человек. После этого велось обсуждение, и высказывались другие участники и сам оцениваемый. Коэффициенты “гуляли” от 0,8 до 1,5. Все зависело от вклада. Казалось, что споров будет много, но я уже сказал про честность Севера – ребята соглашались с коэффициентами, понимая и оценивая сами свою работу. Этот коэффициент умножался на среднюю оплату и на количество отработанных дней. И получалась зарплата каждого». Алексей Коровин честно признается: «После стройотряда я несколько раз пытался построить аналогичную систему оплаты у себя в компании… но тщетно»[41].

    Честно говоря, до мая 2010 года я не знал, кто из нынешних предпринимателей применял метод КТУ в новой экономике. А тут как набат: прокурор Валентина Ковалихина интересовалась у Михаила Ходорковского, каким образом распределялись пакеты акций в «Групп МЕНАТЕП Лтд.», почему не все акционеры «ЮКОСа» были в то же время акционерами «Групп МЕНАТЕП Лтд.» и почему «у Ходорковского было больше всех акций, а у кого-то меньше всех». «Выслушав последний вопрос, Ходорковский рассмеялся и поинтересовался, за кого из собственников болеет лично прокурор, – пишет Газета. ру и продолжает: – Пакеты акций, рассказал подсудимый, распределялись в соответствии с принципом советских стройотрядов, которые прошла вся команда Ходорковского. Учитывался коэффициент трудового участия (КТУ), который варьировался от 1 до 1,5. Половина акций находилась в бенефициарном владении Ходорковского. “У нас была философия, согласно которой управление крупными промышленными объектами должно быть у тех, кто ими фактически управляет”, – пояснил подсудимый причину своей большой доли в “Групп МЕНАТЕП Лтд.”. Кроме того, он отметил, что бенефициарное владение – это совсем не то же, что просто владение. В 2001 году американские юристы предложили исправить сложившуюся практику, и было произведено разделение доли Ходорковского. Акционерами “Групп МЕНАТЕП Лтд.” становились те, кто мог увеличить стоимость именно этой компании, у которой был не только «ЮКОС» и которая, в отличие от «ЮКОСа», продолжает существовать в настоящее время. А люди, ценные для «ЮКОСа» (около 40 тыс. его сотрудников), именно его акции и получали, пояснил Ходорковский»[42].

    В переписке из тюрьмы с Валерием Панюшкиным Ходорковский отмечает особо: «…Стройотрядами горжусь до сих пор: работал “бойцом” под Москвой, бригадиром в Молдавии, мастером, командиром на БАМе. Работал по-настоящему, без дураков, на самой грязной работе, очень были нужны деньги. Лето давало “приварок” на весь год к стипендии и работе, на которой работал весь год (дворником). Особенно когда появилась семья. Даже на “картошке”, где я был командиром, – заставил председателя моему отряду заплатить. Беспрецедентный случай! За работу!..»

    Глосса про пруд и селитру

    В начале восьмидесятых годов, зимой, в каникулы Михаил Ходорковский, будучи уже бригадиром, кажется, строительного отряда, поехал в колхоз, где летом предполагалось трудиться его отряду. В колхозе надо было выкопать пруд для разведения зеркального карпа. Работа была тяжелая, большая и малооплачиваемая, потому что кто же станет хорошо оплачивать земляные работы. Показывая молодому бригадиру Ходорковскому свое коллективное хозяйство, председатель завел юношу, между прочим, на склады, и склады колхозные были завалены селитрой – ее использовали как удобрение, кажется, или инсектицид.

    – О! – сказал Ходорковский. – Селитра. А давайте мы вам пруд копать не будем? Давайте мы вам его взорвем?

    – Что значит, взорвем? – председатель, вероятно, живо представил себе пруд, взрываемый молодыми балбесами из Менделеевского института, вздымающиеся к небу столбы воды и летящего по небу зеркального карпа.

    – Ну, несколькими направленными взрывами сделаем большую яму. Пара дней уйдет на подготовку взрывов, пара дней на то, чтобы потом все выровнять. За пять дней будет у вас пруд, а мы потом вам что-нибудь еще построим.

    – Чем взорвем? – председатель смотрел на молодого бригадира, и не нравилось, вероятно, председателю, как горел у молодого бригадира глаз совершенно неуместным комсомольским задором.

    – Да вон же сколько селитры.

    Тут бригадир Ходорковский принялся объяснять председателю, что его строительный отряд – это не просто студенты, а студенты-химики, что сам он, Михаил Ходорковский, дипломник и отличник, на военной кафедре специализируется по взрывному делу, что из селитры и нескольких еще простых веществ, каковые наверняка найдутся в колхозе, очень даже легко можно сделать взрывчатку, выкопать шурфы, заложить, и ка-а-ак…

    – Не надо, – резюмировал председатель, потому что был мудрый человек и с большим жизненным опытом. – Копайте лучше лопатой. Как люди.

    Все следующее лето бригадир Михаил Ходорковский вместе с бойцами своего строительного отряда копал лопатой пруд, который можно было устроить за пять дней…[43]

    Мудрый председатель хотел, наверное, как премудрый пескарь Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, прожить «таким родом с лишком сто лет. Все дрожал, все дрожал». «Неправильно полагают те, кои думают, что лишь те пескари могут считаться достойными гражданами, кои, обезумев от страха, сидят в норах и дрожат, – поучал великий писатель. – Нет, это не граждане, а по меньшей мере бесполезные пескари. Никому от них ни тепло, ни холодно, никому ни чести, ни бесчестия, ни славы, ни бесславия… живут, даром место занимают да корм едят»[44].


    Вот если бы все руководители стройотрядов так же отсиживались в своих кабинетных норах, бойцы непременно бы перестали трудиться не за страх, а за совесть. И перестали уважать таких горе-руководителей.

    ПОСТ О ТОМ, ЧТО РУКОВОДИТЕЛЬ ТОЖЕ СТРОИТЕЛЬ, И О ТОМ, КАК ЕМУ НЕ СТАТЬ В ЭТОМ МИРЕ СКОТОМ

    БИ: Ну, вот у вас, на Земле, как вы определяете, кто перед кем сколько должен присесть?

    ДЯДЯ ВОВА: Ну, это на глаз.

    УЭФ: Дикари!

    («Кин-дза-дза»)

    Бабу-ягу со стороны брать не будем – воспитаем в своем коллективе.

    («Карнавальная ночь»)
    СТРОЙОТРЯД ОТСЕИВАЛ РУКОВОДИТЕЛЕЙ

    Каждый россиянин, миновавший сорокалетний рубеж, помнит, как всем ученикам школы обязательно предлагали написать сочинение с простым вопросом: «Кем ты хочешь стать?». И вариантов ответов – а это было, надо понимать, просто сочинение по литературе вкупе с русским языком, – было с гулькин нос. Примеры героических профессий, конечно, мелькали на экранах, но в космонавты мало кто записывался, а уж в повара – а это профессия ничуть не хуже, чем у космонавтов, – и подавно не записывались прилюдно, хотя все знали: у плиты прокормиться можно нехило. Так вот, именно в это время неспешно вызревали другие герои, из мира материального, сдобренного сатирой великого Аркадия Райкина: всякие завскладами, начальники начальников и так далее. А выше всех стояли, конечно, директора: именно они открывали все праздничные собрания, именно из их рук трудящиеся получали ценным подарки и путевки в светлую жизнь – чаще всего это были новые квартиры.

    Интересно, что многие из бывших бойцов ССО с детства мечтали стать начальниками: например, экс-министр финансов Алексей Кудрин сначала мечтал быть летчиком, потом директором: не важно чего – главное, чтобы директором, – так о нем писал в 2000 году журнал «Профиль»[45]. И Михаил Ходорковский «“отчетливо”, с детства хотел стать директором завода. В общем, это неудивительно: родители всю жизнь работали на заводе, детский сад – заводской, пионерлагерь – заводской, директор завода – везде главный человек»[46]. Но директоров в советское время назначали, и чаще всего по партийной линии; они отвечали за все, если что не так – расплачивались партийным билетом («хлебной карточкой») и теряли в конечном итоге все, начиная с квартиры, служебной машины и дачи.

    В стройотрядах всех командиров выбирали. По крайней мере в линейных. «В то время тебя могли назначить командиром или комиссаром стройотряда, но если ты не был реальным лидером стройотряда, если ты не мог другим бойцам сказать “делай как я”, то максимум один год ты бы съездил командиром, – пояснил выборы руководителя Максим Сотников и добавил: – Стройотряд отсеивал руководителей. Ты должен был быть примером во всем: и в работе, и в быту. Тогда люди за тобою шли».

    Александр Назаренко получил рекомендацию стать руководителем на третьем курсе. О выборах он говорит так: «Это была закрытая довольно вещь. Все понимали, кто лидер в группе. У нас было три лидера – все трое и стали руководством отряда. Утверждалось все это сначала в комитете комсомола, а потом на парткоме – ведь на местах потом надо было обращаться к власти. А как ты будешь обращаться к власти, если у тебя за спиной нет поддержки? Это нормальная процедура, как я сейчас понимаю. Тогда это выглядело смешно, даже характеристики какие-то были».

    С Мумином Азамхужаевым произошла в стройотряде и вовсе необыкновенная история. После третьего курса ташкентского госуниверситета его выбрали комиссаром отряда и послали квартирьером на стройку. Там он пробыл чуть ли не четыре месяца и, «чтобы уехать раньше, уехал с “хвостами”, так было принято. Три экзамена, кажется, не досдал, получил разрешение осенью досдать. Поблажки были там такие, тем более что я был ленинским стипендиатом. Связи не было, мы жили в глухом месте. Пришла телеграмма: брат написал, срочно позвони. Пошел пешком десять километров в почтамт, позвонил». Оказалось, что выделили место на перевод в МГУ, родители двух сокурсников «похлопотали, чтобы им места пробить в Москву на перевод. Вдвоем они хотели ехать. На всякий случай запросили три места. Три места и дали». Так что он быстро вернулся, «за два дня сдал три хвоста, взял чемодан и поехал в Москву». Об опыте ССО он говорит сам так: «Сказать, что получил деловую жилку, я не могу. Для этого, наверное, какие-то предпосылки нужны. Откровенно скажу, я не предприниматель, а чиновник. Поэтому работаю в большой компании. Если бы я был предпринимателем, я бы, скорее всего, работал на себя». Мумин Азамхужаев не стал предпринимателем, зато именно в стройотряде понял, что означает слово «лидерство».

    Глосса о лидерстве от Азамхужаева

    Лидерство – это когда вы находите способ убеждать и работать с людьми, даже когда они не должны вам ничего. И показывать пример не словом, а делом. Только тогда вам поверят и последуют за вами. Мне приходилось выходить из разных сложных ситуаций. Правда, больше было таких ситуаций, когда нужно было показывать пример. Когда в совхозе «Рассвет» мы паром утопили, материалы закончились, работа стояла. Я был мастером, взял машину и поехал объездной дорогой на ЗИЛ-131, как сейчас помню, в другой отряд за краской и олифой. Мы с водителем пробивались сначала через брод, потом по лесной дороге. А там за день или два ураган прошел, и вся дорога была завалена деревьями. И мы рубили, пилили, оттаскивали. Пробились. По-моему, мы приехали в отряд Дмитрия Новикова, он в это время там не работал, был в зональном отряде. Они удивились, откуда мы приехали. Мы взяли краску и олифу, вернулись, и в тот день в отряде был праздник… Схожие моменты у меня были потом, в моей профессиональной деятельности. Они некую основу, фундамент лидерства заложили.

    Подобные моменты в профессиональной деятельности были и у Сергея Воробьева. Но школа лидерства у него оказалась куда суровее, чем у Мумина Азамхужаева: судьба забросила его строительный отряд на Мангышлак, где «все уродовались на 60-градусной жаре – столбик упирался в тени в 55, – яичницу можно было жарить на камнях». Там он решил «поставить эксперимент и проверить, сколько стоит стройотрядовское движение, и попытаться посчитать от экономии. Понимал, что ниже тарифов мне заплатить не удастся. Соответственно, получил запись в трудовой книжке – прораб – начальник участка, полную материальную ответственность, помимо уголовной, за все объекты». И все бойцы, по его словам, «готовились к построению капитализма в отдельно взятом ПМК, ведь оно перешло на хозрасчет». Но оказалось, что это никого не интересует. А ведь готовились к рекорду целый год: «У меня были студенты 60-летнего возраста, – вспоминает Воробьев, – я брал прорабов, крановых, взял бригаду шабашников, бывших студентов, во главе с 60-летним прорабом, вез пэтэушников знакомых, чтобы были настоящие крановые, трактористы». «Естественно, ничего не готово, были обещания – вот тебе стройматериалы, вот объекты, но нет ни техники, ни инструментов, ничего, – грустно сообщает он. – Не вылезаешь из райкома партии и обкома, пишешь какие-то письма от своих иностранцев в Организацию Объединенных Наций: типа, если нам работу не обеспечите, то вам тут всем кирдык».

    Кирдык наступил не принимающей стороне, а отряду – в нем началась настоящая эпидемия: «Из 58 человек 28 слегло и, соответственно, – сначала думали, что это грипп, потом выяснилось, что это брюшной тиф, но, как человек отболевший, я думаю, что это был не столько тиф, сколько паратифозная инфекция». В итоге отряду пришлось «держать круговую оборону, не сдавать своих в местные лечебницы». «Я сын врачей, меня лечили из Питера по телефону в редкие сеансы связи. Троих первых по гриппу мы упустили в больницу, остальных я не сдал, – продолжает Воробьев, попутно объясняя причину заболевания. – Нас изолировали кольцом, не хотели выпускать назад в солнечный Петербург. Как-то я шум поднял, короче, благодаря нам страна узнала не только о том, сколько стоит стройотрядовское движение, потому что стройотряд стоял на хозрасчете; но и о том, что тиф не побежден после революции, как некоторые думали, и там детская смертность – одна треть. Нам наш главный врач областного отряда питерского, хороший был парень, но алкаш и бабник, забыл дать телеграмму, где нам было велено сделать прививку. Нас же обычно всегда бессмысленно кололи. Когда было надо, нам ее не укололи. Мы и заболели».

    Как бы то ни было, при бесплатной медицине почти месяц большинство бойцов «прожило при средней температуре тела 39. С тобой практически ничего не происходит – у тебя просто высокая температура, ты жрешь левомицитин горстями и ждешь, когда наступит прободение желудка, кровавый кал со слизью и смерть. Он особо не лечится, но мы как-то продолжали фунциклировать, никто не сбежал, и еще особо не выпускали. Мы как-то работали, температура ходила от 37 до 42. Все привыкли». И тут после первого месяца Воробьев понял, что партия проиграна, и сказал: «Снимайте меня».

    «Они сказали: “Нет, ты нас сюда привез, ты нас отсюда и увезешь!” У меня было несколько мастеров спорта по плаванию, мы жили на берегу Каспия. Тело 39, ты реально не понимаешь, что происходит. Вот был сход. Они сказали: “Нет, ты – наш герой, в Кокчетаве все было хорошо, там ты мог позволить все, что угодно. Здесь хоть копейку лишнюю возьмем, здесь же в песке и останешься вместе со змеями и скорпионами, верблюдами”».

    Финал эпопеи по установлению рекорда – переводу отряда на хозрасчет – печален. По прилету бойцов «насильно отлавливали и запихивали в боткинские бараки. В частности, меня запихали. У меня мать врач, сначала мамашу выгнали с работы, потом папашу стали выгонять, потому что контакт с больным, а я сидел дома, не сдавали. Некоторых запихали доболевать рядом в питерских инфекционных бараках».

    Глосса о лидерстве от Воробьева

    Школа лидерства уникальная: на сильных факультетах идиотов не держат, они вылетают. Начнешь слишком много играть в КВН или в стройотряды ездить – тоже вылетишь или станешь вечным студентом. Соответственно, была естественная фильтрация. Постоянная. И народ в общем умный ехал на такое тяжелое дело и, в общем и целом, опасное для жизни. Худо-бедно у командиров – уголовная ответственность, мастер за подпись тоже мог сесть. Ты в молодые годы вот это право первой подписи понимаешь очень хорошо – шкурой. Когда первый раз стал мастером, это в области было, я приехал в Политех в читальный зал и так же, как я брал физику, обложился ЕНИРами и СНИПами, и погружался, вот у меня гора такая была (показывает стопку бумаг – метр от стола. – А.К.), готовился. Зато через неделю совхозное начальство было от меня в восторге: сказали, какой умный мальчик, приходи к нам работать!

    Соответственно, дивная была система, и до какого-то момента, пока ты не сильно высовывался, в общем и целом она хорошо работала, она была на дело заточена. Вот если ты начинал менять систему… а я же не думал систему менять, просто действовал как чукча: вот эти выбирают, я их интересы и буду защищать; но если мне нужно, чтобы они выжили, – я их не сдам в больницу, где нет одноразовых шприцов, чтобы их кто попало лечил от тифа. С ума сошли, что ли? Соответственно, зачем худосочных девочек ставить на тяжелые работы и стройки и всяких прочих ботаников? Зачем тех, кому нужны деньги, заставлять работать на хлебозаводах, дурацких субботниках или авралах за копейки?

    БУДЕТ ПАУЗА – ПЕРЕДОХНЕМ

    Как-то не вяжется образ руководителя стройотряда с рядовым советским начальником, привыкшим к авралам и победным рапортам. Хотя, наверное, были люди совестливые, помогающие обычным гражданам переживать трудные времена тотального дефицита.

    Но уникальность руководителей стройотрядов была в том, что приходилось им гармонизировать свою работу, прямо как русская тройка, где коренник и пристяжные слаженно должны нести экипаж. Так что во всех линейных стройотрядах три руководителя играли ключевую роль, причем все вместе. «Задача командира – организовать, договориться и обеспечить поставки всего, чего надо, – пояснил мне Александр Назаренко. – Задачи второго человека – работа с внешними и приезжающими комиссиями, работа с персональным составом, чтобы не напивались, следили за гигиеной, не совсем дурью маялись, а книжки читали… Мы же просветительскую работу большую вели – в деревню Мазальцево приезжает отряд Московского университета. Какое отношение было – самое лучшее. Инженер – это производство. Нужно было все производство организовать». Инженер в отряде, поправлю Назаренко, – это мастер по терминологии стройотрядов, где фактически он выполнял роль прораба обычных советских строек.

    Глосса о мастере от Новикова

    Расскажу один случай. По характеру работа была не сахар, в большинстве – тяжелая, особенно вначале – только бетонирование и кладка. Техники никакой, подъемных кранов и машин с готовым бетоном нам, естественно, никто не давал, поэтому все руками, лопатами, ведрами, носилками. Нормой считалось, когда все делалось бегом, никаких перерывов, только технические. Что такое технический перерыв, что такое правильный темп работы и вообще про выносливость человеческого организма мне в первый год работы очень доступно объяснил мастер нашего отряда. Происходило все примерно так: делается фундамент дома. На объекте, так получилось, были одни новички, все работаем, дурака вроде не валяем. Приходит с другого объекта мастер, ветеран отряда, смотрит пару минут, потом молча включается, делает все то же самое, только бегом. Поскольку начальник бегает, и мы вроде вынуждены. Тем более тот, кто с ним в паре носилки носит, пешком просто уже не может. Проходит так часа два. Мы думаем уже о перерыве, спрашиваем об этом начальника. А он отвечает, что никаких перерывов, работаем. И так же продолжает бегать. Проходит еще полтора часа. Один из нас не выдерживает, подходит, говорит примерно следующее: «Нельзя же в таком темпе работать, сердце не выдержит или еще что-нибудь случится, так и умереть можно». Мастер на это совершенно серьезно, без тени улыбки отвечает: «Ничего, не умрешь, что-нибудь быстрее закончится: или песок, или цемент, или вода, будет пауза – передохнем, а пока все есть – давай работать».

    Вот такая история о мастере. Андрей Арофикин вспоминал, что с большим трудом им давались именно управленческие навыки: «По этой узкоколейке паровоз пойдет – присылали мастера, который все время следил за технологией строительства дороги, вымерял все. Трактора-трелевщики, как правило, шли впереди. Подгоняли вагоны и насыпь делали руками, фактически это был ручной труд. Навыки самые полезные управленческие – это навыки переговоров со всеми доступными инструментами по компенсации (имеется в виду оплата труда. – А.К.).

    Труд управленческий давал полезные навыки переговоров об условиях и оплате труда с заказчиками со всеми доступными возможностями по компенсации.

    Это огромная польза для дальнейшей жизни. Именно в переговорах шлифовалось искусство закрытия нарядов – в конечном итоге это и помогало добиваться высоких заработков. «При всей относительной простоте способов оплаты труда – куча гибкости в оплате нарядов, при применении коэффициентов, – пояснил мне ситуацию с нарядами Арофикин. – Если находишься в отрыве от базы – дополнительные коэффициенты; за то, что проживаешь в командировке, – то же самое». Александр Назаренко называет это отношениями между «экономическими» работниками. «Это можно было голову вывернуть, потому что во всей этой суете и поставках ты еще должен был закрывать по сути, а не по тому, что написано, – разъясняет он смысл таких отношений. – Там глупости были полные, например, если написано «строительство дома», то ты дом должен был чуть ли не бесплатно делать – стоимость материала почти никто не считал. Пример самый характерный – погрузка кирпича с подъемом на высоту не менее трех метров. По СНИПам было два метра. Я говорю: как можно поднять кирпич на бортовую машину, поднимая на два метра? Невозможно. Как минимум три метра или два с половиной. Не получается. И так далее. Битва основная шла: приезжали проверяющие, вычеркивали эти наряды; а мы с пеной у рта доказывали, что вычеркивать нельзя, нужно это закрывать.

    Вот пример: в СНИПах написано, что должен быть погрузчик! Но его нет! Как мы погрузим? Либо мы будет искать этот погрузчик и никогда не погрузим, либо мы это делаем вручную и делаем это как умеем».

    Максим Сотников «к концу своей деятельности достиг совершенства в написании нарядов по ЕНИРам (единым нормам и расценкам) и даже читал лекции, знал, где и как можно смухлевать, где можно приписки делать». «Я изучил, наверное, вот такую стопку документов (показывает руками, как и Сергей Воробьев, стопку под метр высотой. – А.К.), – обстоятельно говорил он. – Целое было искусство: одну и ту же работу можно было описать разными способами и дважды или трижды получить за это зарплату. А мы были квалифицированнее местных сметчиков и прорабов. И так нам удавалось протащить, что называется, большую цену. Мы учились планировать деньги: там впервые появлялись “живые” деньги – не собственные карманные, а общие. Ты должен был их распланировать: что-то на питание, что-то на работу. И сдержать себя, чтобы не положить в карман, обманув своих товарищей по труду».

    Именно Сотников сказал о том, о чем мало говорили мне его коллеги: «Там нам приходилось и, что называется, отвечать за чужие жизни. К сожалению, именно со стройотрядами связаны мои первые потери друзей, знакомых. Провожали их в последний путь». Схожее страшное событие перечеркнуло навсегда путь в стройотряды для Сергея Воробьева, хотя в 1988 году, «на излете движения, я же продолжал новые формы, у меня за год доходы бойцов поднялись в два раза. Каждый поехал туда, куда хотел. При этом все разнарядки были выполнены. Я достаточно ясно сказал обкому комсомола, что шаг вправо, шаг влево – я вот этот один процент вам платить перестану. Я вам все сделаю, но сам. Мы как большая артель: и в колхозе мы все это попробовали, на добровольности все пошло. Короче, в 1988 году поставили, по-моему, первый в стране стройотряд через центр НТТМ – только по безналичному расчету». До этого финансирование стройотрядов шло по-разному, в зависимости от статуса отряда и места пребывания.

    Глосса Воробьева о потере бойца

    Так неудачно получилось, что именно в нем в воскресенье потонул боец при переправе через Иртыш. Это было в Семипалатинске. Я сидел в Питере как зам по ССО института, как спрут следил за своими орлами: туда в зону поехали два моих ближайших стройотрядовских друга. Отряд был не с моего факультета, но один из ветеранов движения. Именно в нем на переправе через Иртыш погиб мальчик, который, скорее всего, при девочках постеснялся признаться, что он плохо плавает. В лодку общую для тех, кто не умел плавать, не пошел. Через неделю труп нашли.

    Нашли тут же и на Воробьева управу: «Тут ЦК обрадовалось – со мною весь год пытались свести счеты: я был классически выбранный снизу, никогда никому ни в какое место не смотрел, соответственно, выполнял волю тех, кто меня избрал. Действовал исходя из своего разумения: как же сделать так, чтобы волки были сыты и овцы целы, бойцы накормлены и страна получила максимум валового продукта и с достойным качеством». Но все обошлось, закончилось удачно, хотя Воробьев «выпимши и по беспределу пришел на заседание и обкома комсомола, и райкома комсомола», надо было не наговорить лишнего. «Я покаялся за смерть человека и сказал, что там были мои лучшие друзья, наверное, они сделали все, что можно было сделать… Что делать? Мы вместе скорбим, – не рисуясь сказал он. – Виноватых нет, я никого не подставляю, и так далее. Но при этом у меня было что сказать в адрес системы, но так как тогда реально кто-то был бы подставлен, если бы я полез на рожон, я знал, что им моей крови одной будет вполне достаточно». Его «ушли» с руководящей должности. «Самое смешное – из комсомола исключить не смогли, потому что они не могли снять с должности, я же был на выборной должности, надо, чтобы меня снизу снимали, а райком отказался меня снимать, – улыбается Воробьев. – Я помню свою речь. Приехала кодла из обкома меня снимать. Объясняли, что боец потонул, потому что в стройотряде не было должности комиссара.

    Я говорю: а что – комиссар по должности, по-вашему? Вот стройотряд, которому 20 лет, вот их стройотрядовская культура – творчество и песни, вот их комиссар. Вы что, всерьез считаете, что это от того, что у него написана такая-то должность? Или вы всерьез считаете, что до сих пор нужно идеологически руководить производством стола или стула? Вы что, рехнулись, что ли? От этого стул становится лучше? Он как был говно, так и останется говном! У нас Калининский район, пролетариев было много… Пролетарии обхохотали. Эти уехали несолоно хлебавши. Дальше института не сослали».

    БЕСПЛАТНОГО ТРУДА НЕ БЫВАЕТ

    Закалили Сергея Воробьева стройотряды, заматерел он – как, впрочем, и почти все командиры. Это было потому, что все эти годы происходила, по его мнению, «естественная фильтрация лидерства – к 20 годам ты герой, и всем все про тебя понятно, и шила в мешке не утаишь. Это было настоящее движение снизу, настоящая меритократия». Меритократия вытолкнула в люди и Андрея Арофикина, которого на экономическом факультете МГУ звали просто – банкир. Так вот, и ему пришлось пройти свою школу лидерства. «Когда я уже был комиссаром, один из командиров не справился и в большом леспромхозе не выстроил отношения с директором, – вспоминает он. – Это был центр района на реке. Ребята объявили забастовку, и половина народу собирались уезжать. На «Ракете», на которой они собирались уехать, я приехал к ним, и в течение суток действовал в основном убеждением и разговорами с директором, решил вопрос – народ остался. Хотя в итоге у них не получилось хорошо выступить, но, по крайней мере, не было скандала большого – было бы ЧП, отъезд с нарушением договора».

    Командирами в отрядах выбирали, как правило, студентов старших курсов. А что делать, если тебе исполнилось только 18 лет? В этом возрасте Майкл Делл сказал своим родителям, прилетевшим специально в Техасский университет Остина, чтобы отговорить сына заниматься бизнесом: «Я хочу конкурировать с IBM»[47].

    Дмитрий Новиков с того же возраста в течение пяти лет избирался командиром отряда, где «все время приходилось быть на высоте, чтобы люди действительно уважали и принимали как руководителя. Я стал командиром, в общем, неожиданно для самого себя, – считает он. – На второй мой год в ССО, в 1983 году, была большая смена состава – многие ветераны окончили университет, а кто-то и не мог быть командиром по разным причинам, и меня, 18-летнего мальчишку, выбрали командиром». А я все же добавлю, что лидерские качества, закаленные с детства, проявились в первом отряде – и ребята выбрали лучшего из лучших. Зато пришлось Дмитрию попотеть. «Первый год командиром до сих пор помню как непрерывный стресс – очень трудно было научиться и руководить своими ребятами, и выстраивать отношения с заказчиками – председателем колхоза и прорабом, которым было за 60 лет. Они были для меня людьми просто из другого мира, – вспоминает он и признается откровенно: – Дров тогда наломал – страшно вспомнить, но ничего, в итоге как-то выбрался из всего». А тут еще мама стала «командиром», правда, кооператива.

    Глосса Новикова о маме и о яблоках

    Вот такой случай: я был в стройотряде командиром. Это было большое испытание. Мы там активно трудились и много чего понастроили, и мне казалось, что мы там чуть ли не чудо совершили. Я чувствовал себя полным героем. Приехал домой. В этот же год у меня мама стала председателем кооператива, никто не хотел, а она согласилась. В кооперативе прогнили трубы, и надо было ремонтировать теплотрассу. Это была целая проблема в те времена: надо было с райисполкомом договориться о трубах, собрать деньги. Мама все сделала. Я был поражен, ведь я какие-то дома построил. Я же строил такие дома в Нечерноземье! А увидел, как почти то же самое сделала тихая, интеллигентная женщина.

    Но меня поразили два момента. Ей в первый же день, когда я приехал, позвонил председатель райисполкома и просто поблагодарил за завершенные работы. Казалось бы, кто она ему? Он сказал: Зоя Сергеевна, с вами впервые, по сравнению с другими, приятно было работать. Обычно – конфликты, скандалы, претензии. А тут о взятках речь вообще не шла. Второе – в тот же день пришел бригадир рабочих, подарил мешок яблок и сказал: «Зоя Сергевна, вы – человек. Вот от нашей бригады – яблоки»! Она умела очаровывать людей.

    Люди делали то, что ей нужно было делать, и испытывали удовольствие от общения.

    Что это у вас за привычка, молодой человек, умирать при каждом удобном случае?!

    (Бабушка из фильма «Осторожно, бабушка!».)

    Иной читатель крякнет, прочитав финал глоссы Дмитрия. И напишет в блоге или брякнет в курилке, что такое попросту невозможно. Что ж, и фильму «Осторожно, бабушка!» (1960), где Фаина Раневская блистательно сыграла роль бабушки молодого директора Леночки, также достается от пользователей Интернета: безымянные авторы пишут обычно одно и то же – фильм, дескать, провальный. А на самом деле комедия удалась, в ней в очередной раз высмеяли чиновников, показали хождение обычных людей по нудным бюрократическим мукам. Дмитрию, как командиру отряда, тоже пришлось помотаться – правда, не по городу, как в фильме, а по целой стране: «Материалы для стройки я доставал почти по всей стране, до Архангельска доезжал». Стройкой, напомню, называлось строительство поселка в совхозе «Осуга» Ржевского района, где за несколько лет отряд построил «десятка три домов (квартир), и половина жителей переехала в новые дома, и новые люди в деревню приехали».

    Глосса о чистом поле от Новикова

    Хорошо помню, как молодой директор совхоза привел меня в чистое поле на окраине деревни и сказал: «Вот здесь через 2 месяца должны быть дома. Помочь тебе ничем я не могу, финансирование есть, но ни прораба, ни техники, ни приличного жилья для вас нет. Сможете? Что тебе надо?» Я ответил: «Назначай меня прорабом, давай право подписи любых документов, давай чековую книжку – и все будет». Так и договорились. Поселились мы в бараке, где до нас жили зэки с соседней «химии» (зоны облегченного режима), и который мы сами же минимально отремонтировали. Заказанные дома мы в тот год построили, а в следующие годы построили еще больше. Мы научились лучше работать, и нам доверяли все больше объектов. Директор, который потом стал моим другом, рассказывал, что поначалу все-таки у него были сомнения, но его окончательно убедил один случай. В конце того первого года мы почти все сделали, но осталось наклеить обои в домах, а уже подошло 1 сентября, надо было на учебу. Мы оставили пару ребят, которые должны были все доделать вместе с будущими хозяевами построенных домов, но хозяева на радостях предложили ребятам уехать, а сами «прогудели» эти обои. Получилось, что дома не доделаны, и мы вроде виноваты, хотя и косвенно. Директор как-то мне в Москву позвонил по другому вопросу, но и про это сказал, в общем, ни на что не надеясь, ведь мы уже всю зарплату получили и уехали. Но мы собрали отряд, все ребята скинулись, купили обои в Москве в магазине и послали тех двоих провинившихся отвезти «утерянное». Даже тогда мы уже понимали, что репутация очень важна.

    Надо полагать, что «мы» относится не только к командирам отряда, но и к рядовым бойцам, потому что после «этого случая доверие было полным – на следующий год, когда мы в итоге построили еще больше, директор, по сути, вообще мне задал только один вопрос в конце сезона – сколько надо ребятам заплатить, чтобы они были довольны. Я назвал нужную сумму, а он и говорит: “Согласен, пишите, что хотите, а я подпишу любые бумаги, которые ты напишешь, читать и проверять после тебя ничего не буду”. Это был один из важнейших уроков для меня, что доверие – ключевое условие успеха».

    Максим Сотников тоже говорил о доверии, но по-своему. Рассказывая о том, как они ездили в архангельскую тайгу – «в то время леспромхозы были “боевые” единицы, – они были богатыми – у них были прямые договора с заграничными покупателями. Хоть и было советское плановое хозяйство, в леспромхозы завозили, чуть ли не напрямую, хорошую одежду, мебель и так далее. Заработки были высокие у лесорубов. Суровая жизнь была». Задача отрядов состояла в том, чтобы «строить и ремонтировать дома для этих людей». «Как-то я себя поймал на мысли, что через некоторое время мы, студенты МГУ и других вузов, были носителями навыков наших предков, – поясняет он. – Именно мы знали и передавали опыт: как правильно строить дом, как только с топором и коловоротом можно построить сруб. Потому что местные жители это уже делать не могли: либо это было не их специальностью, либо они сильно деградировали на почве алкоголизма. Если вначале на нас смотрели с иронией – мол, студенты приехали “деньгу зашибать”, то через некоторое время, когда мы повысили свою квалификацию, построили не один поселок чуть ли не с нуля, то отношение начало меняться. Нас стали уважать. И плотники, и местные рабочие нас очень уважали: мы знали все премудрости столярного и плотницкого дела».

    Именно от общения с такими людьми появлялся бесценный опыт руководства крупными коллективами, который так пригодился в дальнейшей жизни, фактически старшие товарищи стали наставниками студентов. «Моим лучшим учителем по бизнесу до сих пор был и остается мой прораб в Кокчетаве, – говорит Сергей Воробьев. – Когда я первый раз поехал командиром на выезд, он меня двум вещам научил. Я ему всегда говорил: “Мало-мало, это дай, это дай, власть дай!” Он уже был старый, больной человек, ему уже взятки не нужны были. По-отечески ко мне относился, а мы его апельсинами закармливали. Он мне сказал первое: “Сергей, я не видел человека, который бы сказал много”. Это раз. И второе, он отучил меня говорить “спасибо” до того: сначала сделаешь, что в человеческих силах, потом услышишь, иначе будешь врать. И выясняется, что у тебя сил много». О том, что такое человеческие силы, поведал мне Дмитрий Новиков, рассказывая, как он в далеком 1986 году привез родителей в свой отряд – они «отдыхали на Верхней Волге, рядом с тем местом, где мы работали».

    Глосса о гранях возможного от Новикова

    И как-то раз я взял их с собой на объекты показать, что мы построили за те 6 лет, что я проработал в ССО. Построили мы действительно много, по сути несколько небольших поселков, жители нас искренне благодарили, и т. д. и т. п. Я был искренне горд, и мне, как любому сыну, уважающему своих родителей, хотелось услышать их похвалу. Помню, мама охала и ахала, а отец, хоть и смотрел с уважением, но восторгов не высказывал. Я его спросил что-то типа: «Отец, а ты что молчишь, ведь мы действительно много сделали, ведь мы работали на грани возможного – по 14–15 часов в день в течение двух-трех месяцев?» Я тогда действительно считал, что такая работа – это нечто совершенно исключительное. На что отец ответил: «Да, вы построили действительно много и хорошо, и вы действительно молодцы, и два месяца без выходных по 14 часов – это действительно трудно, но насчет грани возможного даже не знаю, как тебе сказать… Понимаешь, во время войны мы, мальчишки, которых еще не брали в армию, в эвакуации четыре года работали на заводе по 12 часов без выходных, а в воскресенье был пересменок – работа по 18 часов. Да еще мы и в вечерней школе учились после работы. И никто это и трудностями не называл…» Тут я очень ясно понял относительность всех оценок того, что такое трудно, и запомнил этот пример на всю жизнь.

    Другой пример, но уже из жизни Сергея Воробьева, лично для меня стал важным и поучительным, – речь шла об отношении к святыням России. Однажды он, «как молодой стройотрядовский лидер, был удостоен чести соорганизовывать субботник на Пискаревском кладбище – это самое святое место для петербуржцев. Там лежит почти миллион человек». Так вот, он, «будучи наивным зеленым мальчиком, но пытливым, увидел, кто конкретно и какая сволочь положила за наш бесплатный труд себе в карман. Произвело неизгладимое впечатление. Увидел, кто эти работники ЖКХ. С тех пор следил, объяснял комиссару: бесплатного труда не бывает, либо мы взяли натурой, если не хотим деньгами, либо мы строго проследили, куда ушли эти деньги».

    ПОСТ О ТОМ, В КАКУЮ МЫ ШКОЛУ ИДЕМ, И О ТОМ, ЧТО МЫ В ШКОЛЕ НАЙДЕМ

    Что нам стоит дом построить?

    Нарисуем – будем жить!

    (Пословица из СССР)

    Не ворует мельник: люди сами носят.

    (Прибаутка)
    СПЕШИТЕ! ЛУЧШАЯ АТТРАКЦИЯ МИРА!

    Чем поражает сегодня творчество Аркадия Аверченко? Точностью в предсказании светлого будущего! Особенно в отношении тех, кто может за него заплатить. В рассказе 1922 года «Город Чудес» он описал то, что с нами происходит сегодня. «…Получив соответствующее разрешение, компания американских миллионеров-предпринимателей выпустила на купленный за чертой города участок земли целую тучу архитекторов, инженеров и, главное – специалистов по всем отраслям предполагаемого предприятия – самым мельчайшим. Весь участок был обнесен высочайшим забором, и только на южной стороне ограды были проделаны монументальныя ворота с огромной вывеской, на которой горела и сверкала всеми цветами радуги огненная надпись:

    – “Город Чудес”.

    А ниже:

    – “День пребывания в Городе Чудес и осмотра его стоит 5 миллионов руб. Спешите! Лучшая аттракция мира! Важно для русской “взыскующей града” души!!”»[48].

    Сегодня, в отличие от суровых 20-х, в наши не менее отчаянные дни строит настоящий «Город Чудес» Герман Греф там же, где и писал Аверченко, в Подмосковье. Греф однажды обмолвился: «Я не верю в чудеса, я не верю в Деда Мороза, я пишу записки сам себе. Я с детства привык к тому, что Дед Мороз – это я сам, поэтому я предпочитаю апеллировать к самому себе и не ждать чудес ниоткуда»[49]. Лукавит Греф, потому что рядом с его «Городом Чудес»[50] строит «Город волшебников» – кузницу руководящих кадров для бизнеса «Сколково». В сентябре 2009 года Дмитрий Медведев, как писала «Комсомольская правда», открыл не просто школу, а «школу миллионеров». Прибывшие туда дружелюбные к власти бизнесмены держали марку перед журналистами:

    – А вы собираетесь тут лекции читать? – обратилась «КП» с вопросом к Леониду Меламеду, партнеру – учредителю школы и члену наблюдательного совета госкорпорации «Роснано».

    – Меня призывают, но я пока не нахожу в себе смелости! Не уверен, что у меня есть чем поделиться с трудящимися. Впрочем, могу про инновации рассказать.

    – Ну а вы, Герман Оскарович? – спросила «КП» у главы Сбербанка Грефа (он входит в попечительский совет).

    – Буду! – радостно сообщил он.

    – И на какую же тему?

    – А на какую заставят, на такую и буду! Это обязанность организаторов и членов попечительского совета.

    – Неужели и Абрамович придет? Он же ненавидит публичные выступления!

    – Это он перед журналистами выступать не любит, а тут будет! – обнадежил Греф[51].

    Вот и получен ответ, сам собою, просто.

    ЭТО МОЯ ГОРДОСТЬ!

    Названия деловых начинаний моих героев – а начинали они в то же время, что и Меламед, – разные: от знакомой многим сети правовой информации «КонсультантПлюс» и «Клуба 2015» до компании среднего бизнеса «Комстрин» и других, менее заметных компаний. Но они, герои, таковы, что не любят себя выпячивать. «Я один из тех, кто создал крупнейшую российскую выставку “Образование и карьера”, – как-то буднично сказал мне Александр Назаренко и добавил: – Это моя гордость! Мы в Гостином Дворе дважды в году проводим выставку, за два-три дня ее посещают примерно 200–300 человек. Это один из моих проектов. Сейчас там есть дирекция, которая это ведет, себе они на жизнь зарабатывают, обеспечивают все, но о развитии там речь не идет. Важная и полезная веха». Вот так, просто о большом деле. Сейчас он с друзьями борется за выживание журнала «Квант». «Цена вопроса по меркам нынешнего бизнеса смешная, – непривычно горячится он в беседе. – Это бренд, и есть люди, которые готовы за мизерную плату это делать, но это задача государства, в том числе организация олимпиад, работа со школьниками. Это не Сколково, для государства это – карманные деньги».

    Так же просто и понятно Назаренко изложил то, о чем толкуют ученые мужи в школах бизнеса и на публичных лекциях, где публика платит за это бешеные деньги. Речь идет о сути любого бизнеса, хоть малого, хоть большого, хоть государственного, хоть криминального (это я уже от себя – криминальный бизнес в школах бизнеса носит безобидное название «Корпоративная разведка»).

    Во-первых, Назаренко подробно остановился на понятии «собственник». «Если ты хочешь сделать что-то действительно важное не только для себя, но и еще полезное, то ты, несомненно, должен быть собственником, – считает Назаренко. – Не обязательно разворачивать дело в масштабах всей страны или всей вселенной. Насколько счастливы люди в разных странах – простые владельцы пивного заводика и маленькой фирмочки. Они счастливы абсолютно. Это их дело, и не надо пытаться это мультиплицировать, как “Будвайзер”, на все страны, все континенты и города. Но кому-то интересно это. Собственник – самореализация. Это, на мой взгляд, очень важный посыл. И пока молодой человек – а мы были все молодые, прежде чем стали маститыми, – не нашел себя, у него эта энергия прет, он ищет, он доказывает, что он это может, доказывает это прежде всего самому себе».

    На второе место Назаренко ставит человеческие отношения – это «работники – забота о них, социальная защита, чтобы они от тебя не уходили»; это – «глубокая ответственность за людей». «Дима Новиков в этом смысле меня восхищает, – сказал он. – Он так заботится о своих людях, я ему говорю: ты о своей семье так не заботишься.

    – А как он заботится о работниках? – спросил я наивно.

    – Ни в коем случае не переносит офис в другой конец Москвы, офис должен быть рядом с метро. Люди должны полноценно отдыхать, и так далее… Мощнейший социальный пакет в современных условиях, когда люди – это материал, это планктон, все, что угодно, но только не человек. Это вызывает глубокое уважение. Поэтому собственник – это в первую очередь возможность самореализации. Я про себя могу сказать: расстаюсь с людьми крайне тяжело, через не могу».

    На третье место Назаренко поставил проблему своих заработков, не зарплат или гонораров с бонусами; это – проблема: «когда человек зарабатывает деньги, он их берет; когда он собственник – он их вкладывает. А это две принципиально разные позиции. Вот любого спроси: сколько ты лично вложил в это дело? – горячится он. – Я столкнулся с этим ярко, когда организовывали клубы, сначала колмогоровский, а потом выпускников МГУ. Я сказал: все, кто берет, – в сторону. Здесь только те, кто дает. Тогда клуб получится. Вот точно так же и собственники: когда начинается новое дело, и собираются три человека, и два готовы давать, а третий брать – этого надо исключить немедленно. Только те, кто готовы давать, пусть мало, пусть сколько могут, но готовы давать, – и нужны. Это принципиальная разница.

    Можно быть суперменеджером, топ-менеджером, но это все берущие, а раз берущие, значит, думающие о чем? Как решить свои корыстные и, может быть, не очень корыстные, но в первую очередь свои проблемы, а потом уже остальные. Соответственно, главное для руководителей – их дела и результаты их дел».

    Напомню читателю, что Назаренко – математик высшей пробы. Поэтому его диагноз болезней российского бизнеса так непохож на уловки ушлых консультантов, готовых вылечить все, до чего могут дотянуться. «Главная ошибка большинства наших нынешних российских компаний – статика, – считает Назаренко. – Придумывается модель существования, жизни, но при этом – модель статична, а жизнь динамична.

    Ребенок родился – мы не знаем, кем он будет, он будет Эйнштейном, или Карузо, но в динамике развития: как мы его учим и так далее, – мы можем получить и Эйнштейна, и Карузо, а можем получить этих из Кущевки. Любая модель должна быть динамической, а большинство ставят задачи статической модели, и пока они ее выполняют, жизнь ушла вперед.

    Динамические модели строить на порядок сложнее: нужно учитывать не только ближайшие факторы, нужно учитывать предыдущие факторы, демографические, много чего надо учитывать».

    ТАКОЙ КОМАНДИР – ПРЕЗИДЕНТ

    Ключевая фраза «модель существования» – по-хорошему меня зацепила, ведь я к этому времени уже неплохо стал разбираться в сути разных бизнес-моделей. Ученые подчас описывают их так витиевато, что студентам, чтобы разобраться в их основах, надо зубы точить об учебники не один месяц. А тут в одном интервью – и все по порядку, и даже по-научному строго. И еще одно откровение Назаренко напомнило мне слова Михаила Задорнова: о том, что в то время по всей стране шла «постановка некоего чипа, кода человеку». У Назаренко получился такой стройотрядовский «код»: «каждый командир линейного отряда – комиссар – мастер – вот эта тройка точно состоялась как предприниматели или очень крупные менеджеры. Очень ценимые и высокооплачиваемые. Примеров масса, все, кого я знаю из командиров, – это состоявшиеся люди, – пояснил он. – Еще раз повторю – школа была в чем: просто трудились много, но мастер отвечал за производство, комиссар отвечал за отношения с людьми, быт и так далее. Фактически те же функции, что мы сейчас видим на государственном уровне: кто такой командир – президент, кто такой мастер – премьер-министр, кто такой комиссар – законодательный орган, Госдума. Вот триумвират. Вся эта цепочка непрерывна. Пока ты не побыл мастером, ты никогда не станешь премьер-министром, а до этого шаги – министр, замминистра, руководитель отрасли. Если эти шаги человек проходит, то он будет прекрасным министром, понимающим нужды отрасли, людей и так далее».

    Но лучше получалось у тех, кто прошел школу стройотрядов, особенно если в новом бизнесе рядом оказывались проверенные друзья. Вот, например, Сергей Воробьев мне сказал: «Первый бизнес у меня начался со стройотрядовскими друзьями исключительно. Первые творческие коллективы, первый кооператив. Потому что мы в бою были». Он же, кстати, пояснил популярно и со знанием дела, в чем суть предпринимательства.