Загрузка...



Оценивая опыт

На горячей скале под палящим солнцем женщины из деревни раскладывали необработанный рис, который хранился на складе. Они принесли огромные связки его к плоской, с уклоном, скале, и два вола, которые были привязаны к дереву, теперь наступали на рис, чтобы выдавить зерно. Долина была вдали от всякого города, и огромные тамариндовые деревья давали глубокие тени. Через долину пыльная дорога пролегала до деревни и за ее пределы. Коровы и бесчисленные козы покрыли склоны. Рисовые поля были глубоко в воде, и белые рисовые птицы перелетали на ленивых крыльях от одного поля к другому. Они казались бесстрашными, но были застенчивы и не позволили бы кому-то приблизиться к ним. Манговые деревья начинали цвести, а река со своей чистой бегущей водой создавала веселый шум. Это была приятная местность, и все же бедность нависала над всем этим подобно чуме. Добровольная бедность — это одно, но вынужденная бедность — это совсем другое. Сельские жители были бедны и болезненны, и хотя теперь существовала медицинская амбулатория, и продовольствие было распределено, но ущерб, вызванный столетиями лишений, нельзя было стереть за несколько лет. Голодание — это не проблема одного сообщества или одной страны, а целого мира.

Вместе с заходящим солнцем с востока пришел нежный бриз, а от холмов веяло силой. Эти холмы были небольшими, но достаточно высокими, чтобы придавать воздуху мягкую прохладу, столь отличавшуюся от равнин. Звезды, казалось, свисали вниз очень близко к холмам, а иногда можно было услышать кашель леопарда. Тем вечером свет позади темнеющих холмов, казалось, придавал большее значение и прелесть всем до единого. Когда вы сидели на мосту, сельские жители, идущие мимо домой, внезапно прекращали говорить, и возобновляли свою беседу только, когда исчезали в темноте. Видения, которые ум способен вызывать, настолько пусты и глупы, но когда ум не занят строительством из его собственных материалов — памяти и времени — возникает то, что не имеет названия.

Телега с волом, с горящим фонарем, приближалась по дороге, каждая часть закрепленного сталью колеса медленно касалась твердой земли. Извозчик спал, но волы знали свой путь домой, они прошли мимо, а затем также были поглощены темнотой. Стало очень тихо. Вечерняя звезда была прямо на холме, но вскоре и она исчезнет из вида. Вдали кричала сова, и все до одного в мире ночных насекомых были оживлены и заняты. Но все же неподвижность не нарушалась. Она все содержала в себе: звезды, одинокую сову, бесчисленных насекомых. Если прислушиваешься к ней, то теряешь ее, но если принадлежишь, она приветствует тебя. Наблюдающий никогда не может иметь эту неподвижность, он посторонний, смотрящий в нее, но он не принадлежит ей. Наблюдающий только переживает, он никогда не является переживаемым, непосредственно самим явлением.

Он путешествовал по всему миру, знал несколько языков и был профессором и дипломатом. В своей юности он побывал в Оксфорде и, совершив довольно напряженный жизненный путь, ушел на пенсию до наступления положенного возраста. Ему была знакома западная музыка, но он любил больше всего музыку своей собственной страны. Он изучал различные религии, и был под особым впечатлением от буддизма, но в конце концов, добавил он, избавился от их суеверий, догм и ритуалов, по сути, все они твердили об одном и том же. Некоторым из ритуалов была присуща красота, но финансовые вопросы и приукрашенность овладели большинством религий, а сам он был свободен от всех ритуалов и догматических преувеличений. Он немного занимался передачей мыслей на расстоянии и гипнозом и был ознакомлен с ясновидением, но никогда не рассматривал их как саму по себе цель. Можно было развивать расширенные способности к наблюдению, больший контроль над любым вопросом и так далее, но все это казалось ему довольно-таки примитивным и очевидным. Он принимал некоторые наркотики, включая самые новейшие, которые на некоторое время давали ему интенсивность восприятия и переживания сверх поверхностных ощущений. Но он не придавал большую важность этим опытам, поскольку они никоим образом не показывали значение этого, то, что он чувствовал, было вне всех эфемерных вещей.

«Я попробовал различные виды медитации, — сказал он, — и на целый год отошел от всякой деятельности, чтобы побыть одному и медитировать. В разное время я читал то, что вы говорите относительно медитации, и был очень поражен этим. Прямо с детского возраста само слово „медитация“, или его эквивалент на санскрите, производило очень странное впечатление на меня. Я всегда находил необыкновенную прелесть и восхищение в медитации — это одна из немногих вещей в жизни, которыми я действительно наслаждался, если можно использовать такое слово по отношению к столь глубокой вещи как медитация. То удовольствие не покидало меня, а усилилось и расширилось с годами, и то, что вы сказали о медитации, открыло новое блаженство для меня. Я не хочу спрашивать у вас о медитации что-нибудь еще, потому что я читал почти все, что вы до этого сказали о ней, но мне хотелось бы поговорить с вами, если можно, о случае, который произошел совсем недавно».

Он сделал паузу на мгновение, а затем продолжил.

«Из того, что я вам сказал, вы поняли, что я не тот человек, который создает символические образы и поклоняется им. Я тщательно избегал всякого отождествления с выдуманными религиозными концепциями или понятиями. Каждый читал или слышал, что некоторые из святых, или, по крайней мере, некоторые из тех, кого люди назвали святыми, имели видение Кришны, Христа, Мать как Кали, девы Марии и так далее. Я могу понять, как легко можно было загипнотизировать себя с помощью веры и вызвать определенное видение, которое могло бы радикально изменить поведение в жизни. Но я не желаю быть под гнетом любого заблуждения, и, сказав все это, я хочу описать кое-что, что случилось несколько недель назад.

Наша группа из нескольких человек довольно часто встречалась, чтобы поговорить о серьезном, и однажды вечером мы довольно-таки горячо обсуждали удивительное сходство между коммунизмом и католицизмом, когда внезапно в комнате появилась сидящая фигура в желтой одежде и с бритой головой. Я сильно испугался. Я протер свои глаза и посмотрел на лица моих друзей. Они совершенно не обращали внимания на фигуру и были так заняты обсуждением, что не заметили моего молчания. Я встряхнул головой, покашлял и снова потер глаза, но фигура была все еще там. Я не могу передать вам, какое прекрасное лицо у нее было, его красота было не просто из-за формы, а из-за чего-то бесконечно большего. Я не мог оторвать своих глаз от того лица, и, поскольку это было слишком много для меня, и я не желал, чтобы мои друзья заметили мое молчание и мое поглощенное удивление, я встал и вышел на веранду. Ночной воздух был освежающ и холоден. Я походил туда-сюда и снова вошел. Они все еще разговаривали, но атмосфера в комнате изменилась, а фигура была все еще там, где и прежде, усевшись на полу, с ее необыкновенной, чисто выбритой головой. Я не мог продолжать обсуждение, и через время все мы разошлись. Когда я шел домой, фигура пошла передо мной. Это было несколько недель назад, и она все еще не оставляет меня, хотя и утратила то могущественное внутреннее качество. Когда я закрываю глаза, она здесь, и кое-что очень странное случилось со мной. Но прежде, чем я перейду к этому, что значит мое переживание? Является ли это самопроекцией из подсознательного прошлого, без моего осознания и сознательной воли, или это что-то полностью не зависимое от меня, не имеющее отношения к моему сознанию? Я много размышлял над этим вопросом, но оказался не способен обнаружить его суть».

Теперь, когда вы получили такой опыт, ценен ли он для вас? Действительно ли это важно для вас, если можно поинтересоваться, и уцепились ли вы за него?

«В некотором роде, предполагаю, что да, если отвечать честно. Это дало мне творческий подъем, не то, чтобы я пишу поэмы или рисую, но это переживание вызвало глубокое чувство свободы и умиротворения. Он ценен для меня, потому что вызвал глубокое преобразование внутри меня. Несомненно, он жизненно важен для меня, и я не терял бы его любой ценой».

Вы не боитесь ее потери? Вы сознательно преследуете ту фигуру, или же это — бессмертное существо?

«Я предполагаю, что опасаюсь ее потери, потому что я постоянно размышляю о той фигуре и всегда использую ее, чтобы вызвать желанное состояние. Я никогда прежде не думал об этом таким образом, но теперь, когда вы спрашиваете, я понимаю то, что делаю».

Действительно ли это живая фигура или же память о сущности, которая пришла и ушла?


«Я почти боюсь отвечать на этот вопрос. Пожалуйста, не считайте меня сентиментальным, но это переживание очень многое значит для меня. Хотя я и пришел сюда, чтобы поговорить с вами об этом вопросе и понять его суть, теперь же я чувствую себя довольно неуверенно и не желаю его исследовать, но я должен. Иногда это живая фигура, но чаще всего это воспоминание прошлого переживания».

Вы видите, насколько важно сознавать то, что есть, и не оказаться пойманным в ловушку того, что хотелось бы. Легко создать иллюзию и жить в ней. Давайте терпеливо вникнем в проблему. Жить прошлым, как бы ни было оно приятно, поучительно, предотвращает переживание того, что есть. То, что есть, вечно ново, а ум обнаруживает, что это чрезвычайно трудно и утомительно не жить тысячами дней вчерашних. Из-за того, что вы цепляетесь за это воспоминание, вы отклоняете живое переживание. Прошлое имеет окончание, а жизнь вечна. Память о той фигуре очаровывает вас, вдохновляет вас, придавая вам ощущение облегчения, это мертвое, дающее жизнь живому. Большинство из нас никогда не знает, что значит жить, потому что мы живем мертвым.

Могу я заметить, сэр, что предчувствие потери чего-то очень драгоценного вползло в вас. В вас возник страх. Из-за одного этого опыта вы привнесли в жизнь несколько проблем: жадность, страх, бремя опыта и пустоту вашего собственного бытия. Если ум сможет освободить себя от всех побуждений впитывать в себя с жадностью, то переживание получит совершенно иное значение, и тогда страх полностью исчезнет. Страх — это тень, а не явление само по себе.

«Я действительно начинаю понимать, что я делал. Я не оправдываю себя, но поскольку опыт был напряженным, таким же было и желание удержать его. Как трудно не пойматься в ловушку глубокого эмоционального опыта! Память об опыте так заманчиво убедительна, как сам опыт».

Наиболее трудно отличать переживание настоящего и память, не так ли? Когда переживание становится памятью, прошлым? В чем скрыто тонкое различие? Вопрос ли это времени? Времени нет, когда есть переживание настоящего. Каждый опыт становится движением в прошлое, настоящее, состояние переживания, неощутимо перетекает в прошлое. Каждый переживаемый сейчас момент секундой позже становится памятью, прошлым. Это процесс, который всем нам знаком, и, кажется, это неизбежно. Но так ли это?

«Я с интересом слушаю, как вы раскрываете проблему, и я больше чем восхищен тем, что вы говорите об этом, потому что я осознаю себя только как ряд воспоминаний, на любом уровне моего бытия. Я — это память. Возможно быть, существовать в состоянии переживания? Это именно то, что вы спрашиваете, не так ли?»

Слова имеют тонкие значения для всех из нас, и если на мгновение мы сможем пойти за пределы этих ссылок и их реакций, возможно, мы доберемся до истины. У большинства из нас переживание всегда становится памятью. Почему? Не является ли это постоянной деятельностью ума принимать или поглощать, или отталкивать, или отрицать? Разве он не держится за то, что радостно, поучающе, существенно и не пытается устранить все, что не является полезным для него? И может ли он когда-либо быть без этого процесса? Конечно, это напрасный вопрос, как мы выясним в самой постановке его.

Теперь давайте пойдем далее. Это активное или пассивное накопление, этот процесс оценки ума становится цензором, наблюдателем, переживающим, думающим, эго. В момент переживания переживающего нет, но переживающий возникает, когда начинается выбор, то есть когда проживание момента закончено и начинается накопление. Жадно впитывающее побуждение заслоняет проживание, переживание, делая из этого прошлое, память. Пока есть наблюдатель, переживающий неизбежно будет жаждать вобрать процесс накопления в себе, пока есть отделенная сущность, которая наблюдает и выбирает, пережитое всегда будет процессом становления. Бытие или переживание возникает, когда отделенной сущности нет.

«Как отделенной сущности прекратить быть?»

Почему вы задаете этот вопрос? «Как» — это новый способ приобретения. Мы теперь обеспокоены приобретением, а не тем, как достичь освобождения от нее. Свобода от чего-то никакая не свобода вообще, это реакция, сопротивление, которое только порождает дальнейшее противостояние. Но давайте возвратимся к вашему первоначальному вопросу. Была ли фигура вашей собственной проекцией, или же она возникала без вашего влияния? Была ли она независима от вас? Сознание — сложное дело, и было бы глупо дать определенный ответ, не так ли? Но можно понять, что узнавание основано на создании условий для ума. Вы изучили буддизм, и, поскольку вы сказали, что он впечатлил вас больше, чем любая другая религия, поэтому произошел процесс создания условий. Те созданные условия, возможно, спроецировали фигуру, даже притом, что сознательное мышление было занято совсем другим вопросом. Также, ваш ум, стал острым и чувствительным из-за образа вашей жизни и из-за обсуждений, которые вы вели с вашими друзьями, возможно, вы «видели» мысль, одетую в форму буддиста, как кто-то другой мог бы «видеть» ее в христианской одежде. Но была ли она самоспроецированной или какой-то другой, это не жизненно важно, не так ли?

«Возможно, и нет, но она мне многое показала».

Правда? Она не показала вам работу вашего собственного ума, и вы стали пленником того опыта. Любой опыт приобретает значение, когда с ним приходит самопознание, которое является единственным освобождающим или объединяющим фактором, но без самопознания опыт — это бремя, ведущее ко всякого рода иллюзиям.