Загрузка...



  • Предисловие автора
  • Собрание первое
  • Собрание второе
  • Хун Цзычэн «Вкус корней»

    Вот книга, которая способна дать, пожалуй, самое верное и в своем роде даже полное представление о тысячелетней мудрости Китая — о традиционных жизненных идеалах, представлениях о добре и красоте, о темах размышлений и чувстве юмора, о самом способе мировосприятия. Глубина и строгость мысли автора, свежесть его наблюдений и, главное, безупречная искренность суждений заслуженно принесли ей славу лучшего сборника афоризмов в Китае. Впрочем, о личности автора, которого звали Хун Инмин (литературное имя Хун Цзычэн), сохранились весьма скудные и по большей части лишь косвенные сведения в аннотированном указателе к крупнейшему книжному своду старого Китая, «Полному собранию книг по четырем разделам» (XVIII в.)

    Хун Цзычэн упоминается как автор сборника жизнеописаний буддийских и даосских святых под названием «Чудесные деяния бессмертных и будд». Там же сообщается, что Хун Цзычэн жил во времена правления императора Ваньли (1573–1619) и что он носил прозвище «Человек Дао, вернувшийся к Изначальному». Такое прозвище свидетельствует о принадлежности Хун Цзы-чэна к даосской школе или, по крайней мере, о его симпатиях к даосизму. Впрочем, словосочетание «человек Дао» было традиционным самоназванием буддийских монахов Китая, а во времена Хун Цзычэна оно вошло в обиход народных сект, приверженцы которых, не принимая формально монашеского сана, придерживались правил монашеской жизни в миру.

    Уже составители «Полного собрания книг по четырем разделам» не знали в точности, откуда был родом Хун Цзычэн. Некоторые косвенные свидетельства позволяют предположить, что он родился в провинции Сычуань, а впоследствии поселился в низовьях Янцзы — центре культурной жизни тогдашнего Китая. Известно также, что его учителем был авторитетный ученый и писатель Юань Хуань (1533–1606), автор ряда нравоучительных книг. Юань Хуань был большим поклонником даосизма, носил прозвище «Человек Дао, постигший Обыкновенное», но, подобно многим современникам, полагал, что «три учения» Китая — конфуцианство, буддизм и даосизм — по-разному выражают общую для всего мира истину. По-видимому, в молодости Хун Цзычэн пытался сделать карьеру конфуцианского ученого и лишь в зрелую пору жизни обратился к даосизму и буддизму.

    Во всяком случае, в аннотации к буддийскому разделу «Чудесных деяний бессмертных и будд» некий почитатель буддизма по имени Фэн Мэнчжэнь сообщает: «Господин Хун Цзычэн в юные годы мечтал о суетной славе, а на склоне лет занялся созерцанием пустоты». Разочарованность миром официозной конфуцианской учености, который издалека кажется возвышенным и блестящим, а вблизи оказывается нестерпимо пошлым и косным, прорывается во многих изречениях «Вкуса корней». Таким образом, в творчестве Хун Цзычэна отразилась весьма типичная для литераторов старого Китая судьба: быть конфуцианцем по образованию, но буддистом и даосом по мировоззрению.

    Книга Хун Цзычэна создавалась, по-видимому, в первое десятилетие XVII века и была закончена не позднее 1612 года, когда умер Юй Кунцзянь, автор предисловия к ней. Название сборника навеяно, скорее всего, сентенцией ученого Ван Сяньминя, гласящей: «Тому, кто разжевывает корни овощей, любое дело по плечу». Слышится в ней и призыв к познанию радостей безыскусной, чуждой роскоши и фальши высшего света жизни, ведь овощи — пища бедняков. Русское название книги, надеемся, достаточно ясно выражает главный пафос заметок китайского моралиста и созерцателя. В англоязычной литературе сборник Хун Цзычэна обычно именуется как Сга$$-КоогЛа11<. Французская переводчица книги М. Валетт-Эмери, предпочла сохранить ее оригинальный, но, к сожалению, несколько неуклюже звучащий для современного уха заголовок «Ргоро$ $иг 1а гаапе с!е$ 1едите$», «Касательно корней овощей» (см. библиографию в конце предисловия).

    Впервые афоризмы Хун Цзычэна были изданы с предисловием Юй Кунцзяня в 1624 году в качестве приложения к даосской энциклопедии «Восемь книг об укреплении жизни».

    Изречения разделены на две части. Согласно общепринятому мнению (в известной мере условному), сюжеты первой части касаются в основном правил жизни в миру, тогда как вторая часть книги посвящена внутренней жизни. Издание 1624 года в Китае больше не воспроизводилось и спустя некоторое время стало большой редкостью. Однако оно попало в Японию и там приобрело необыкновенную популярность. Еще и сегодня оно считается там одной из лучших нравоучительных книг и, между прочим, превосходным пособием для деловых людей. Именно это первоначальное издание послужило основой для публикаций книги Хун Цзычэна в современной Японии и на Тайване. Заметим, что в КНР афоризмы Хун Цзычэна стали публиковать лишь с конца 80-х годов — прежде их числили по разряду «религиозной пропаганды».

    Существует еще одно издание «Вкуса корней», которое появилось в 1786 году. В этом издании автор назван Хун Инмином, оно включает в себя 386 высказываний, разбитых по пяти рубрикам, и содержит предисловие, написанное неким Больным мужем с Трех гор. Последний характеризует книгу Хун Цзычэна как собрание поучительных суждений о «жизни в свете и в уединении, повседневной добродетели и сострадании, прозрении чань и красоте вещей, мудрости буддизма и конфуцианства…». Автор предисловия, по его словам, не видел первоначального издания и основывался на издании времен цинского императора Канси, где суждения тоже были сгруппированы по пяти темам (всего их насчитывалось 235). Этой версии следует большинство современных китайских издателей книги Хун Цзычэна. Нередко в этих изданиях содержатся дополнительные подборки изречений, так что общее число сюжетов в них достигает 575.

    Настоящий перевод основан на сохранившемся в Японии тексте первоначального издания книги Хун Цзычэна — бесспорно, наиболее аутентичном из всех доступных сегодня. Переводчик пользовался следующими изданиями книги Хун Цзычэна:

    Сайкотан (Вкус корней) / Ред. и ком. Имаи Усабуро. Токио, 1975.

    Синь и цай гэнь тань (Новое толкование «Цай гэнь тань») / Ком. УЦзягоу. Тайбэй, 1998.

    Цай гэнь тань хоу цзи синь чжу (Новые комментарии ко второму собранию изречений «Цай гэнь тань») / Ком. Ван Цзиньсян. Тайбэй, 1985.

    Предисловие автора

    Тому, кто порвал узы света и избрал стезю одиноких, кто живет затворником в камышовой хижине, радостна встреча с понимающим мужем и не доставит радости общение с чуждыми людьми.

    Он не станет попусту спорить о книгах древних мудрецов, но не сочтет пустой жизнь в обществе простых людей среди волшебных красот заоблачных гор. На лоне вод и посреди зеленых долин он будет внимать напевам пахарей и рыбаков и не допустит в сердце алчность и гордыню, не попадет в тенеты пагубных страстей. Так, держась вдали от многословных речей и изощренных рассуждений, он проживет свой век в довольстве.

    Мой друг Хун Цзычэн принес мне свою книгу «Вкус корней» и попросил сделать к ней надпись. Поначалу у меня не было желания ее читать. Но вот когда мне удалось отрешиться от суетных забот, я взял ее в руки и понял, что она прямо указывает на сокровенную истину жизни, раскрывает тайну человеческих чувств и уносит в заоблачные выси. В этом огромном мире между Небом и Землей она заставляет задуматься о том, что пребывает в нас самих. А среди суетных страстей света она воспитывает самые возвышенные помыслы. Столь тверд и продуман слог автора, подобный зеленой роще и синим горам. Столь непринужденна и изящна его речь, подобная полету коршуна в небе и скольжению рыб в воде.

    Поистине, слова этой книги не из тех досужих суждений, что влетают в ухо, чтобы тут же слететь с языка. Для мира они подобны целительному уколу лекарской иглы. Поистине, они заставляют людей очнуться от сна. Название же книге дано: «Корни овощей». Видно, писана она так же усердно и заботливо, как растят овощи в огороде. Можно представить, сколько труда и вдохновения в нее вложено!

    Почтенный Хун говорил: «Небо обременило меня немощью тела, а я поборю ее вольностью сердца.

    Небо послало мне тяжкие испытания, а я преодолею их, храня верность возвышенной правде». Он черпал силы в невзгодах: вот о чем нужно долго думать. И я без лишних слов хочу во всеуслышание объявить: в корнях овощей таится истинный вкус!

    Писал Господин Трех Пиков Юй Кунцзянь

    Собрание первое

    1

    Тот, кто живет по правде, будет отвергнут светом разве что на короткое мгновение.

    Тот, кто упивается властью, будет проклят людьми навеки. Постигший истину муж взыскует вещи, которых нет в мире вещей, и думает о том, что с ним станет, когда его не станет. Он предпочтет мимолетную неприязнь света при жизни вечному проклятию после смерти[93].

    2

    Если не привязываться к миру, то и мирская грязь к тебе не пристанет. Если глубоко вникать в дела мира, тогда и механический ум[94] глубоко проникнет в тебя. Поэтому благородный муж в своих устремлениях более всего привержен безыскусному, а в деяниях своих превыше всего ценит непосредственность.

    3

    Помыслы благородного мужа — как голубизна небес и сияние солнца: не заметить их невозможно. Талант благородного мужа — как яшма в скале и жемчужина в морской пучине[95]: разглядеть его непросто.

    4

    Власть и выгода, блеск и слава: кто не касается их, тот воистину чист. Но тот, кто касается, а не запятнан ими, чист вдвойне. Многознайство и хитроумие, сметливость и проницательность: кто лишен их, воистину возвышен. Но тот, кто ими наделен, а не пользуется, возвышен вдвойне.

    5

    В жизни часто приходится слышать неугодные речи[96] и заниматься делами, которые доставляют неудовольствие. Но только так мы найдем оселок, на котором отточится наша добродетель. А если слушать лишь то, что угодно слышать, и думать лишь о том, о чем приятно думать, всю жизнь проживешь, словно одурманенный ядовитым зельем[97].

    б

    Когда дует свирепый ветер и льет проливной дождь, неуютно даже зверям и птицам. Когда ярко светит солнце и веет ласковый ветерок, даже деревья и травы дышат бодростью.

    Отсюда можно понять: мир природы не может прожить и дня без согласия, а сердце человека не может прожить и дня без радости[98].

    7

    Ни в кислом, ни в соленом, ни в горьком, ни в сладком нет настоящего вкуса.

    Настоящий же вкус неощутим[99]. Ни незаурядный ум, ни поразительный талант не есть достоинства настоящего человека. Достоинства настоящего человека неприметны.

    8

    Небо и Земля вовек недвижимы, а эфир[100] меж ними ни на миг не приходит к покою. Солнце и луна днем и ночью бегут друг за другом, а в бездне времен ничто не меняется.

    Поэтому благородный муж в час досуга должен думать о том, что не терпит промедления, а в минуту решительных действий должен быть празден.

    9

    Когда в ночной тишине покойно сидишь в одиночестве и внимаешь своему сердцу[101], постигаешь тщету всех мыслей, и тебе открывается твоя подлинная природа. В такие моменты прозреваешь в себе великую силу бытия[102] и вдруг понимаешь, что, даже обретя в себе правду, трудно избавиться от суетных мыслей. И тогда тебя охватывает великий стыд.

    10

    Добротой часто можно причинить вред, поэтому, желая сделать добро, тщательно все обдумай. Из неудачи нередко можно извлечь полезный урок, поэтому промахи — лучшее подспорье делу.

    11

    Среди тех, кто питается отрубями, много людей чистых, как лед, и благородных, как яшма. Среди тех, кто носит платье, расшитое драконами, и ест из яшмовой посуды[103], много таких, которые готовы рабски гнуть спину и угождать другим. Тот, кто хранит чистоту помыслов, должен уметь отказаться от заманчивого куска.

    12

    Если поля перед нашим взором расстилаются широко, вид их не забудется. Если добро, которое мы оставим после себя, распространится далеко, память о нем не оскудеет.

    13

    На узкой тропе придержи шаг и дай пройти путнику, идущему навстречу. За едой возьми себе третью часть, а остальное отдай ближнему. Вот секрет того, как всегда быть счастливым в этом мире.

    14

    Совсем необязательно заниматься великими делами: если ты прогнал суетные мысли, — значит, ты достиг величия. Совсем не обязательно изумлять мир своей ученостью: если ты освободился от власти вещей, — значит, ты познал, что такое мудрость.

    15

    Имея друга, дай ему втрое больше, чем себе. Живя в одиночестве, сохрани в себе хотя бы крупицу первозданной чистоты сердца.

    16

    В получении наград не будь впереди других. В совершении добрых дел не будь позади других.

    Получая от других, не бери больше того, что тебе положено. В добрых делах не делай меньше того, что тебе доступно.

    17

    В круговороте мирской жизни отступить на шаг не зазорно. Отступление — залог продвижения вперед[104]. Позволить другому взять твою долю — вот счастье. Помощью другим держится подлинная помощь себе.

    18

    Величайшее достижение в этом мире перечеркивается одним словом: гордыня. Величайшее преступление в этом мире перечеркивается одним словом: раскаяние.

    19

    Громким именем и доброй славой не следует пользоваться одному. Поделившись ими с другими людьми, можно избежать многих неприятностей и сполна прожить свою жизнь.

    Постыдные поступки и дурную репутацию не следует целиком приписывать другим. Взяв их часть на себя, можно, сокрыв свет собственных добродетелей, взращивать в себе правду[105].

    20

    Если в каждом деле прозревать нечто вовек неосуществимое, то и сам Творец всего сущего[106] не сможет тебя покарать, а боги и духи не смогут ничего отнять[107]. Если же стараться каждое дело непременно доводить до совершенства и во всем добиваться полного удовлетворения, душа зачерствеет, и все вокруг будет нагонять на тебя тоску.

    21

    В каждой семье есть истинный Будда. В сутолоке каждого дня есть праведный Путь.

    Когда люди могут, не кривя душой, жить в согласии и с радостью говорить друг другу приветливые слова, когда родители и дети любят друг друга и живут душа в душу, это в тысячу раз выше «регулирования дыхания» и «созерцания сердца»[108].

    22

    Есть люди с рождения живые и деятельные. Они — как молния в тучах или пламя свечи на ветру. Есть люди, от природы пребывающие в покое. Они — как «мертвый пепел и высохшее дерево»[109]. Но лучше всего быть подобным неподвижным облакам в поднебесье и покойной глади вод на земле, и пусть в облаках парят коршуны, а в воде резвятся рыбы[110]. Вот образ сознания, претворившего в себе Путь[111].

    23

    Не следует слишком горячо укорять других за их недостатки. Думай о том, чему хорошему эти люди могут научиться.

    Воспитывая других на добром примере, не стремись непременно проявлять чудеса добродетели. Делай лишь то, чему и другие могут последовать.

    24

    Навозные личинки утопают в нечистотах, но, превратившись в цикад, пьют росу под осенним ветром. Гнилушка не испускает света, но, превратившись в светляка[112], сияет под осенней луной. Не следует забывать, что чистое всегда выходит из грязи, светлое всякий раз рождается из тьмы.

    25

    Честолюбие и гордыня — обманчивое возбуждение духа. Стоит это возбуждение унять, как проступают истинные свойства натуры.

    Страсти и заботы проистекают из суетности сознания. Побори суетное сознание, и в тебе проявится сознание истинное.

    26

    Если, наевшись, думать о пище, даже самые изысканные яства не пробудят аппетита. Если, удовлетворив похоть, думать о любовных утехах, не возникнет охоты им предаваться.

    Вот почему, раскаиваясь в содеянном прежде, можно сбросить с себя наваждение наших страстей, Тогда характер станет незыблем, а поступки — безупречными.

    27

    Сидя в коляске вельможи, нельзя не мечтать о покое лесов на горных вершинах.

    Живя у лесного ручья, нельзя не думать о заботах мужей, ведающих управлением государством.

    28

    Живя в свете, не стремись к успеху. Не совершить ошибки — уже успех.

    Поддерживая отношения с людьми, не ищи их милости. Не заслужить их ненависти — уже милость.

    29

    Трудиться, не страшась лишений, — великая доблесть. Но если чрезмерно истязать себя, не будешь знать ни истинного отдохновения, ни истинной радости

    Хранить целомудрие — великая добродетель. Но ее ли слишком заботиться о своей репутации, не сможешь помочь людям и быть полезным другим.

    30

    Оценивая тех, кто попал в затруднительные обстоятельства, примечай, о чем они мечтают.

    Оценивая тех, кто добился почета и славы, примечай, как они проводят остаток своих дней.

    31

    Людям богатым и знатным следует быть великодушными и милостивыми, а они, напротив, завистливы и бессердечны. Выходит, хоть они богаты и знатны, а поведением своим обкрадывают и унижают себя. Как им не быть счастливыми?

    Просвещенные люди должны скрывать свою мудрость, а они, напротив, выставляют ее напоказ всему

    свету. Выходит, хоть они просвещенны, а страдают скудоумием и тупостью. Как им не выглядеть дураками?

    32

    Лишь пожив внизу, узнаешь, как опасно взбираться наверх. Лишь побывав в темноте, узнаешь, как ярок солнечный свет. Лишь храня покой[113], узнаешь, как много сил тратят те, кто пребывает в движении. Лишь пестуя молчание, понимаешь, сколь суетно многословие.

    33

    Лишь отрешившись от мыслей о славе, богатстве и власти, можешь освободиться от пошлости. Лишь отрешившись от мыслей о праведной жизни, человечности и долге[114], можешь приобщиться к мудрости.

    34

    Жажда приобретений не безнадежно ранит разум. Наши замыслы и воображение — вот главные враги разума. Звук и цвет не обязательно скрывают правду. Наш рассудок — вот что наглухо загораживает ее от нас.

    35

    Людям свойственно колебаться и менять решения. Мирские пути запутанны и опасны. Там, где нельзя пройти, нужно уметь отступить на шаг. Там, где можно пройти, будь учтив с другими[115].

    36

    При встрече с низким человеком нетрудно быть резким, но трудно не питать отвращения. При встрече с благородным мужем нетрудно быть почтительным, но трудно быть безупречно вежливым.

    37

    Лучше сохранять младенческое целомудрие духа и гнать прочь хитроумие: тогда после смерти возвратишь Небу и Земле частицу неиспорченной жизненной силы[116].

    Лучше отречься от роскоши и находить удовольствие в малом: тогда после смерти оставишь миру свое чистое имя.

    38

    Тот, кто покоряется демонам, прежде пасует перед собственным сердцем. Обуздай свое сердце, и все демоны твоей души рассеются[117].

    Тот, кто увлечен соблазнами мира, прежде дает увлечь себя своим страстям. Когда страсти подвластны человеку, соблазны мира не тронут его сердце.

    39

    Круг учеников должно отбирать с тем же тщанием, что и круг знакомств благонравных девиц. Один беспутный человек в нем подобен сорной траве, проросшей посреди ухоженных всходов: с такого поля уже никогда не соберешь отборное зерно.

    40

    Давая волю желаниям[118], не радуйся красивым вещам и не позволяй себе увлечься ими. Стоит хотя бы раз возжелать их, и ты увязнешь в трясине на тысячу сажен.

    Предаваясь думам о правде, не страшись трудностей и не отступай перед ними. Стоит отступить хотя бы на шаг, и ты будешь отброшен назад за тысячу гор.

    41

    Хлопотливый человек заботится и о себе, и о других, никогда не оставаясь безучастным. Равнодушный чело-

    век не заботится ни о себе, ни о других, будучи ко всему безразличен. Благородный муж умеет соблюдать меру. Он не слишком хлопотлив и не слишком безучастен.

    42

    Он богат, а я возвышен духом[119]. У него высокий чин, а я следую долгу[120]. Благородный муж никогда не позволит сильным мира сего связать себя.

    Человеческое упорство одержит верх даже над Небом. Постоянство помыслов перевернет целый мир. Благородный муж от самого Творца сущего не примет обличья помимо своей воли.

    43

    Если не стремишься хотя бы немного возвыситься над собой, всю жизнь будешь чистить одежду в пыли и мыть ноги в грязи. Как же тут очиститься?

    Если хотя бы немного не отстранишься от мира, будешь подобен мотыльку, летящему в огонь, и барану, бодающему плетень[121]. Как же тут обрести покой и счастье?

    44

    В учении главное — хранить постоянство помыслов и идти прямо, никуда не сворачивая. Если, взращивая в себе добродетель, не отказываться от мыслей о заслугах и славе, никогда не достигнешь цели. Если, читая книги, думать о том, как лучше выказать свою ученость, в душе не будет покоя.

    45

    В каждом человеке живут великая любовь и великое милосердие. Нет разницы между сердцем Вэймо[122] и сердцем мясника. Любое место может внушить нам подлинное чувство. Нет разницы между дворцом из золота и камышовой хижиной. Но стоит стеснить свои чувства и отвернуться от своего сердца, как промах на вершок уведет от истины на тысячу ли[123].

    46

    Чтобы продвигаться по стезе добродетели и взращивать в себе правду, нужно быть бесстрастным, как дерево или камень. Стоит лишь единожды что-либо возжелать, и ты окажешься в плену страстей.

    Чтобы приносить пользу миру и водворять порядок в государстве, нужно быть безучастным, как плывущее облако и водная гладь. Стоит лишь единожды увлечься чем-либо, и ты погрязнешь в пустых тревогах.

    47

    Удачливые люди не рассуждают о том, как быть спокойным и счастливым. Даже видя во сне духов, они не теряют самообладания. Неудачники не замечают, как у них все валится из рук. Даже в веселой шутке они усматривают козни.

    48

    Если заболит печень, испортится зрение. Если заболят почки, ослабнет слух[124]. Болезнь гнездится там, где она не видна, а проявляется в том, что всем заметно. Благородный муж, стремясь не иметь видимых прегрешений, прежде не совершает прегрешений там, где их никто не может заметить[125].

    49

    Среди приятных вещей нет ничего приятнее пренебрежения делами. Среди неприятных вещей нет ничего неприятнее отягощенности заботами. Только тот, кто изнемогает от забот, знает, что праздность — счастье. Только тот, кто не ведает волнений, знает, что отягощенность заботами — горе.

    50

    В просвещенный век следует быть прямым. В смутный век следует быть искривленным. А в наше время можно быть и прямым, и искривленным.

    С хорошими людьми следует быть радушным, с дурными — строгим. С обыкновенными людьми можно быть и радушным, и строгим.

    51

    О своих заслугах перед другими не следует помнить, но о своих прегрешениях перед другими не помнить нельзя.

    О милости других к себе нельзя забывать, но нанесенные другими обиды нужно уметь забыть.

    52

    Когда, делая добро, не думаешь о себе и других, одна горсть зерна одарит милостью как тысяча пудов хлеба. Когда, помогая другим, бахвалишься своей щедростью и требуешь благодарности, сотня золотых не принесет пользы даже на полмедяка.

    53

    Люди между собой то ладят, то не ладят, но можно ли сделать так, чтобы все вокруг соглашались только с тобой?

    Каждому что-то нравится, а что-то не нравится, но может ли быть так, чтобы всем нравилось то, что нравится тебе?

    Сравнивай свои желания с желаниями других и делай для себя выводы — вот простой способ учиться мудрости в этом мире.

    54

    Только когда сердце очищено от скверны, можно браться за чтение книг и изучение древности. Иначе, узнав про один добрый поступок, захочешь извлечь из него пользу для себя, а услыхав одно умное слово, захочешь оправдать им свои пороки. Учиться с такими мыслями в голове — все равно что «дарить оружие врагу и посылать провиант разбойникам»[126].

    55

    Скряги, даже если богаты, полагают, что живут в нужде. Им не понять, отчего бессребреники, хоть и бедны, а всего имеют в избытке.

    Люди честолюбивые упорно трудятся, но труд им не в радость. Им не понять, отчего те, кто не хвастает способностями, беззаботны и хранят в себе «полноту подлинности»[127].

    56

    В учении не равняться на великих мудрецов — значит быть рабом грифеля и доски для письма. На государственной службе не любить простых людей — значит украсть платье и шапку чиновника. Вести ученые разговоры и не заботиться о своем поведении — значит предаваться пустословию. Ведать важным делом и не думать об упрочении добродетели — значит пускать пыль в глаза[128].

    57

    В сердце каждого человека хранится одно правдивое послание, но оно погребено под обрывками обветшалых книг. В сердце каждого человека звучит один правдивый напев, но его заглушают распутные песенки и буйные крики. Тот, кто предан учению, должен отмести все внешнее и напрямую постичь изначальное. Только тогда он поймет, что есть подлинного в жизни.

    58

    В страдании часто находишь утешение. А когда тебе вдруг открывается истина, тотчас становится горько, что не смог ее удержать.

    59

    Когда богатство, знатность и слава приобретаются добродетелью, они подобны лесным цветам, пышно цветущим на воле.

    Когда они приобретаются заслугами, они подобны цветам, выращенным на клумбе.

    Когда они приобретаются властью, они подобны цветам в вазе, отрезанным от корня и обреченным на увядание.

    60

    Когда весной наступают ясные и теплые дни, цветы расцветают многокрасочным ковром и птицы поют сладкие песни. Добродетельный муж дорожит тем, что принадлежит к кругу избранных и живет в тепле и сытости. Он не стремится щегольнуть красивым словом и блеснуть красивым поступком. Даже если он прожил в мире сто лет, кажется, будто он не пробыл в нем и дня.

    61

    В учении важно быть сосредоточенным и строгим, но иной раз необходимо быть беспечным. Если вечно отказывать себе в радостях и утехах, утратишь в себе животворный дух весны и уподобишься мертвящему дыханию осени. Как же тогда помогать жизни вещей?

    62

    Подлинное бескорыстие не выставляется напоказ. Тот, кто хочет прослыть бескорыстным, делает это из жадности.

    Великое мастерство кажется безыскусностью. Тот, кто щеголяет своим искусством, выказывает свое неумение.

    63

    Когда жертвенный сосуд полон, он опрокидывается. Копилка цела, когда пуста. Благородный муж предпочтет отсутствующее наличному. Он примет то, в чем чего-то недостает, и отвергнет то, что наполнено[129].

    64

    Покуда не вырвешь из сердца ростки тщеславия, даже презирая богатства удельного владыки и довольствуясь тыквой-горлянкой[130], не сможешь избавиться от пошлых мыслей.

    Покуда не приведешь к покою свой дух, даже ратуя за счастье всей земли и творя благо для всех времен, не будешь счастлив.

    65

    Когда на сердце светло, в темном подземелье блещут небеса. Когда в мыслях мрак, при свете солнца плодятся демоны.

    66

    Люди считают, что обладать славой и высоким положением — великая радость. Им невдомек, что радость отсутствия славы и высокого положения — самая искренняя.

    Люди считают, что терпеть голод и холод прискорбно, а не знают, что скорбеть, не страдая от голода и холода, горше всего.

    67

    Когда, содеяв зло, человек боится, что о том узнают, путь к добру ему еще не заказан.

    Когда, сделав добро, человек радеет, чтобы о том узнали, он будет творить только зло.

    68

    Движущая сила Небес непостижима. Она сгибает и расправляет, расправляет и сгибает. Она играет героями и ломает богатырей. Благородный муж покорен даже невзгодам. Он живет в покое и готов к превратностям судьбы. И Небо ничего не может с ним поделать.

    69

    Мучимые страстями души пышут огнем. Такие испепелят любого на своем пути.

    Лишенные милосердия холодны, как лед. Такие заморозят каждого, кого повстречают.

    Те, кто привязан к вещам, подобны тухлой воде и гнилому дереву: жизнь уже ушла от них. Такие никогда не смогут сотворить добро или сделать кого-то счастливым.

    70

    Счастья никакими ухищрениями не добьешься. Учись радоваться жизни — вот лучший способ привлечь счастье.

    Беды никакими стараниями не избегнешь. Гони от себя злобу — вот лучший способ держаться подальше от беды.

    71

    Если из десяти слов девять истинны, не считай это достижением. Достаточно одному слову не быть истинным, и оно соберет вокруг себя тучу лжи. Если из десяти замыслов девять удались, не считай это успехом. Достаточно одному замыслу остаться неосуществленным, как вокруг вырастет лес укоров.

    Вот почему благородный муж ценит молчание и отвергает суетность. Он ценит безыскусность и отвергает хитроумие.

    72

    В теплую погоду все живое растет, в холодную — умирает. Те, кто холоден душой, не смогут познать радость, даже если их осенит милость Небес. Только те, у кого горячее сердце, могут изведать вечное счастье и неизбывную любовь.

    73

    Путь небесной истины необозримо широк: стоит лишь немного помечтать о нем, и на сердце становится легко и привольно.

    Путь людских страстей поразительно узок: стоит вступить на него, и вокруг будут только колючие травы да грязные лужи.

    74

    Беды и радости притираются друг к другу. Когда они притрутся без остатка, родится счастье, и такое счастье будет нерушимым.

    Сомнение и вера друг друга поправляют. Когда они полностью поправят друг друга, появится знание, и такое знание будет полным.

    75

    Сознание не может не быть пустым. Когда оно пусто, в нем поселяется истина. Сознание не может не быть наполненным. Когда оно полно, в нем нет места для желания обладать вещами[131].

    76

    Там, где грязь, кишит жизнь. Где вода чиста, не бывает рыбы[132]. Благородный муж не должен чураться мирской грязи и не должен слепо подражать образцам непорочного поведения.

    77

    Необъезженную лошадь можно приучить к упряжке. Металлу, плавящемуся в тигле, можно придать нужную форму. Только из скучающего бездельника до конца жизни ничего не выйдет.

    Байша[133] говорил: «Иметь много болезней не зазорно. А вот если за всю жизнь ничем не переболел, — это беда». Вот истинно мудрое суждение.

    78

    Если у человека появится хотя бы одна корыстная мысль, его твердость обернется малодушием, знание — безрассудством, милосердие — жестокостью, а чистота — пороком. Вся жизнь его будет загублена.

    Вот почему древние считали бескорыстие величайшим достоянием. Тот, кто обладает им, вознесется над целым миром.

    79

    Зрение и слух — внешние разбойники. Желания и замыслы — разбойники внутренние.

    Нужно, чтобы Хозяин[134], не позволив себя усыпить, покойно восседал в главном зале дома[135]. Тогда разбойники превратятся в слуг.

    80

    Лучше оберегать достигнутое, чем мечтать о несвершенном. Лучше предотвратить будущую ошибку, чем сожалеть о прошлом прегрешении.

    81

    Поведение должно быть возвышенным, но не причудливым. Мысли должны быть тонкими, но не мелочными. Характер должен быть уравновешенным, но не безвольным. Манеры должны быть благопристойными, но не жеманными.

    82

    Налетит ветер — и бамбук зашумит. Умчится ветер, и бамбук умолкнет. Летящий гусь отразится на поверхности замерзшего пруда. Улетит гусь — и на льду не останется его тени.

    Благородный муж занимается делами постольку, поскольку в этом есть нужда. Дело кончится — и сознание его вновь становится пустым[136].

    83

    Целомудренный человек всем приятен. Добрый человек мудро уладит спор. Разумный человек не станет докучать своим любопытством. Честный человек не возгордится.

    Такие люди подобны меду, который не приторен, и соли, которая в меру положена в пищу. Вот это и есть высшая добродетель.

    84

    В бедном доме чисто метут пол. Женщина, познавшая нужду, тщательно укладывает волосы. Где красота не порождена роскошью, прекрасно целомудрие духа. Так может ли благородный муж, коли доведется ему изведать печали и тяготы, впасть в отчаяние и изменить своим идеалам?

    85

    Будь сосредоточен в час досуга — это тебе пригодится, когда будешь спешить. Не расслабляйся в час покоя — это пригодится, когда будешь действовать. Не обманывай в темноте[137] — это пригодится, когда будешь на виду.

    86

    Следи за тем, как в тебе рождаются мысли: так ты сможешь перевести низменное желание на праведный путь. Вот так порочная мысль способна привести к духовному просветлению пробуждаясь, обретаешь подлинное сознание[138]. Обретя же истинное сознание, весь меняешься.

    Здесь кроется загадка[139] того, как в беде приходишь к счастью, а в смерти возвращаешься к жизни. Разрешить ее нелегко,

    87

    В покое очищаются мысли, и ты видишь истинную суть сердца. В праздности дух становится легким, и ты прозреваешь истинный исток сердца. В безмятежности помыслы становятся глубокими, и ты постигаешь истинную основу сердца. Для того чтобы узреть свое сердце и прикоснуться к подлинному, нет ничего лучше этих трех состояний.

    88

    Покой среди покоя — не истинный покой. Лишь когда обретешь покой в движении, воистину постигнешь небесную природу[140]. Веселье среди веселья — не истинная радость. Лишь когда обретешь радость в печали, поймешь, чем живет сердце.

    89

    Отказываясь жить для себя, не поддавайся сомнениям. Если позволишь сомнениям завладеть тобой, будешь стыдиться своих возвышенных намерений.

    Делая добро, не требуй от людей благодарности. Если будешь требовать благодарности, твое желание сделать добро причинит вред.

    90

    Если Небо обделит меня счастьем, я восполню это силой своей добродетели. Если Небо заставит меня до изнеможения трудиться, я противопоставлю этому возвышенность своего сердца. Если Небо не даст мне удачи, я пробьюсь к ней, идя своим путем. Что может Небо поделать со мной?

    91

    Благонравный человек не мечтает о лучшей доле. И Небо в благодарность за бескорыстие одаривает его счастьем. Низкий человек стремится избежать беды. И Небо в отместку за суетность лишает его разума.

    Нельзя не видеть: разум Неба божествен в своей непостижимости. Что может против него человеческое разумение?

    92

    Певичка из веселого дома на склоне лет обращается к добродетели. И то, что она целый век распутничала, тому не помеха. Женщина из благочестивой семьи, поседев, забывает о приличиях. И то, что она всю жизнь жила в строгости, оказывается напрасным. В народе говорят: «Суди о человеке по тому, как он оканчивает свои дни».

    Вот поистине замечательные слова.

    93

    Когда простолюдин пестует добродетель и оказывает благодеяния, он — канцлер, не имеющий титула.

    Когда вельможа пользуется властью в корыстных целях и торгует милостями, он превращается в нищего, наделенного высоким рангом.

    94

    Благая сила[141] предков — это то, что ты получил в наследство. Надо помнить о том, как трудно было ее накопить. Благополучие потомков — это то, что зачинается тобой. Надо помнить о том, как легко его растерять.

    95

    Благородный муж, который делает добро неискренне, не отличается от низкого человека, творящего зло.

    Благородный муж, который изменил своим принципам, хуже низкого человека, решившего измениться к лучшему.

    96

    Когда кто-либо из домашних совершает проступок, не следует осыпать его попреками, но не стоит и делать вид, будто ничего не произошло. Если об этом проступке неудобно говорить напрямик, скажите намеком, приведя подходящий к случаю пример. Если вас не поймут сразу, повторяйте свои наставления день за днем, и они возымеют действие подобно тому, как весенний ветер разгоняет холод и теплый воздух топит лед. Вот как следует поступать в семейной жизни,

    97

    Если это сердце все имеет сполна, в Поднебесном мире не окажется ничего, в чем имелся бы недостаток.

    Если в душе царит безмятежность, в Поднебесном мире ничто не покажется враждебным.

    98

    Скромный муж непременно подвергнется оскорблениям честолюбца. Благочестивый муж непременно навлечет на себя ненависть распутника. Благородный муж, оказавшись в таком положении, ни в коем случае не должен изменять своим правилам или выказывать свое огорчение.

    99

    Когда жизнь складывается наперекор нашим желаниям, мир вокруг подобен лечебным иглам и целебным снадобьям: он незаметно нас врачует.

    Когда мы не встречаем сопротивления, мир вокруг подобен наточенным топорам и острым пикам: он исподволь ранит и убивает.

    100

    В тех, кто вырос в богатстве и почете, страсти полыхают, как огнь пожирающий, а жажда власти жжет их, подобно раскаленной печи. Если таких не остудить воздухом чистоты, они сожгут других или сгорят сами.

    101

    От одного искреннего движения сердца летом выпадает иней[142], рушатся стены города[143], плавятся металл и камень.

    У человека с лживым сердцем, даже если он телом здоров, разум все равно погиб. В обществе один вид его всем отвратителен. Наедине с собой он сам себе противен.

    102

    Когда литературное произведение совершенно, оно красиво и без прикрас, ибо в нем воплощена правда самой жизни.

    Когда человек совершенен, он велик и без выдающихся достоинств, ибо в нем действует свободно его изначальная природа.

    103

    В мире обманчивой видимости не только заслуги и слава, богатство и знатность, но и всякое тело — это форма, на время полученная взаймы[144]. В мире подлинного не только родители и братья, но и все десять тысяч вещей составляют со мной одно тело[145].

    Лишь рассеяв обман и познав подлинное, можно вынести бремя жизни в этом мире и освободиться от пут света.

    104

    Яства, приятные на вкус, — это отрава, от которой портится желудок и размягчаются кости. Откажись от них — и избегнешь многих тягот.

    Пустые развлечения вредны для здоровья и губительны для добродетели. Покончи с ними — и тебе не о чем будет сожалеть.

    105

    Не пеняй другим за мелкие проступки. Не уличай других в злом умысле. Не припоминай старых обид. Если следовать этим трем правилам, можно взрастить в себе добродетель и избежать неприятностей.

    106

    Благородный муж не может поступать легкомысленно. Если я буду легкомыслен в поступках, мир опутает меня, и во мне не будет ни стойкости, ни постоянства.

    В помыслах своих нельзя идти слишком далеко. Если в своих помыслах я зайду слишком далеко, вещи замарают меня, и во мне не будет ни мужества, ни свежести духа.

    107

    Небо и Земля пребудут вечно, а мое тело второй раз не родится. Человеческий век не превышает сотни лет, а мой день промелькнет в мгновение ока. Те, кому посчастливилось придти в этот мир, не могут не знать радости обладания жизнью и не ведать печали ее быстротечности.

    108

    Злоба крадется за добротой, как тень за телом. Поэтому вместо того чтобы заботиться о своей доброй славе, забудь и о доброте, и о злобе.

    Ненависть появляется там, где есть милосердие. Поэтому вместо того чтобы стараться прослыть милосердным, отринь и ненависть, и милосердие.

    109

    Болезни старости закрадываются в нас в пору молодости. Пороки закатной поры жизни рождаются в пору расцвета сил. Поэтому благородный муж особенно осмотрителен тогда, когда все имеет в достатке.

    110

    Лучше заботиться об общем благе, чем добиваться милостей для одного себя.

    Лучше хранить верность старым друзьям, чем завязывать новые знакомства.

    Лучше тайно творить добро, чем стремиться прославить свое имя.

    Лучше ничем не выделяться, чем стараться поразить мир своими добродетелями.

    111

    Справедливому мнению нельзя идти наперекор. Стоит один раз воспротивиться ему, и будешь опозорен навеки.

    Не следует служить корыстным интересам властей предержащих. Стоит один раз послужить им, и ты до конца жизни покроешь себя грязью.

    112

    Лучше упорствовать в своих заблуждениях и заслужить всеобщую неприязнь, чем изменить своим идеалам и угодить всему свету.

    Лучше, не сделав зла, подвергнуться осуждению, чем, не сделав добра, удостоиться похвалы.

    113

    Если родственники сделают что-то неугодное вам, следует мириться с этим, не выказав своего недовольства.

    Если друзья поступят с вами нехорошо, следует строго судить их, нельзя отнестись к этому беспечно.

    114

    Кто и в мелочах не допустит небрежности, кто не станет обманывать и в темноте, кто не падает духом даже в безнадежном положении — тот и есть настоящий герой.

    115

    За тысячу золотых трудно купить даже минутную радость. За одно угощение можно снискать благодарность на всю жизнь.

    Поистине, когда любовь выставляют напоказ, она порождает в ответ лишь неприязнь.

    Когда любовь не выпячивают, на душе легко.

    116

    Спрячь свое искусство под покровом неумения[146]; используй его тайно, но делай явным.

    Сокрой свою чистоту в мирской грязи; умей поступаться истиной для того, чтобы распространить ее широко. Тогда этот хрупкий сосуд, в котором нам суждено плыть по океану жизни, станет твоим надежным убежищем.

    117

    Расцвет и изобилие предвещают упадок и гибель. Семена новой жизни таятся в увядании и смерти. Благородный муж, наслаждаясь покоем, должен готовиться к заботам и лишениям, а терпя невзгоды, должен хранить стойкость и твердо верить в то, что успех придет к нему.

    118

    Тот, кто стремится прослыть оригинальным и любит все необычное, не увидит отдаленное и истинно великое.

    Тот, кто изнуряет себя благочестием, стараясь превзойти всех в добродетели, не будет иметь подлинного постоянства в мыслях и поступках.

    119

    Когда в груди у нас бушует жаркое пламя страстей и бурлит кипящая лава желаний, мы ясно сознаем, что с нами происходит, и с таким же ясным сознанием поступаем нехорошо.

    Кто же в нас сознает свою неправоту и кто поступает нехорошо[147]? У того, кто станет неотступно об этом размышлять, бес в душе превратится в Истинного господина[148].

    120

    Если тебе доверяют, не обманывай даже злодея. Если ты наделен силой, не кичись своим превосходством. Если у тебя есть достоинства, не обнажай чужих недостатков. А если у тебя нет способностей, не завидуй способностям других.

    121

    Чужие пороки следует исправлять, не обнажая их перед людьми. Выставляя их напоказ, ты будешь порок изгонять пороком.

    Человеческое упрямство следует побеждать наставлениями. Если нападать на него открыто, ты станешь упрямство исправлять упрямством.

    122

    С человеком скрытным и молчаливым нельзя быть откровенным.

    С человеком злым и самовлюбленным нужно держать язык за зубами.

    123

    Когда мысли разбросаны, надо знать, как их собрать. Когда мысли сошлись в одной точке, надо знать, как их рассеять. Если не уметь этого, то, даже одолев помраченность, тебе не удастся изгнать из сердца беспокойство.

    124

    Голубое небо внезапно скрывают грозовые тучи. Пронзительный ветер и яростный ливень вдруг уступают место светлой луне и прозрачным небесам. Дух-движитель[149] не знает преград и не останавливается ни на мгновение. Разве возможно хотя бы малейшее препятствие для Великой Пустоты[150]?

    Вот таким должно быть человеческое сердце.

    125

    Когда заходит речь о победе над собой и обуздании страстей, одни говорят: «Если прежде не будет должного знания, никакое подвижничество не поможет». Другие же говорят: «Когда перестанешь беспокоиться о знании, твоя воля сама собой станет безупречной».

    В действительности знание — это светлая жемчужина, сиянием своим рассеивающая мрак соблазнов. Воля — это меч мудрости, рассекающий пелены соблазнов. Ни то, ни другое нельзя недооценивать.

    126

    Если тебя обманывают, не подавай вида, что догадался об этом. Если тебя унижают, не выказывай своего гнева.

    В таком поведении есть неисчерпаемый смысл и беспредельная польза.

    127

    Невзгоды и тяготы — это горнило, в котором закаляется выдающийся человек. У того, кто получил такую закалку, душа и тело живут в согласии. У того, кто не выдержал такой закалки, душа и тело будут друг другу помехой.

    128

    Тело каждого из нас — маленькие Небо и Земля. Когда радость и гнев в нем не нарушают меры, а пристрастия и неприязнь не отклоняются от должного, во мне приходит к завершению вселенское согласие.

    Небо и Земля — наши великие отец-мать. Когда люди не ведают недовольства и ничто из вещей не терпит нужды, мир наполняется родственной любовью.

    129

    Нельзя желать зла другому, но нужно уметь распознавать козни других. Вот полезный совет для человека доверчивого.

    Лучше стать жертвой людских наветов, чем бояться совершить добрый поступок. Вот хороший совет для человека подозрительного.

    130

    Нельзя в угоду всеобщему заблуждению отрекаться от своей правды. Нельзя, полагаясь на личное мнение, опровергать слова других. Нельзя ради собственной корысти наносить урон общему благу. Нельзя, ссылаясь на общее мнение, искать для себя личных преимуществ.

    131

    Даже если у человека хорошая репутация, не следует его хвалить, покуда судьба не сведет тебя с ним.

    Он может оказаться скрывающим свое истинное лицо негодяем.

    Даже если у человека дурная репутация, не следует его бранить, пока судьба не сведет тебя с ним. Может статься, что на него возводят напраслину.

    132

    Благородство, подобное сверкающему небосводу и яркому солнцу, взращивается в темном углу дома.

    Могущество, движущее небесами и землей[151], доступно лишь тому, кто живет так, словно всегда стоит над пропастью и ступает по тонкому льду.

    133

    Когда любовь отца, почтительность сыновей и взаимное уважение братьев достигают совершенства, они воспринимаются как нечто вполне естественное, и о них даже никто не задумывается.

    Когда человек, сделавший добро, бескорыстен, а тот, кто удостоился его милости, испытывает искреннюю благодарность, они подобны двум незнакомцам, которые случайно сторговались на дороге и разошлись.

    134

    Не бывает красоты, которой не противостояло бы уродство. Если я не стремлюсь казаться красавцем, кто сможет приписать мне уродство? Не бывает чистоты, которой не противостояла бы грязь. Если я не стремлюсь казаться чистым, кто сможет вымазать меня грязью?

    135

    У богатых и знатных людей смятения в душе больше, чем у людей бедных и презренных. Родственникам завидуют больше, чем чужим.

    Если не противопоставишь этому умиротворенность сердца и равновесие духа, ни единого дня не проживешь без душевных мук.

    136

    Заслуги и прегрешения людей нельзя смешивать. Если их смешать, в сердцах людей начнется разброд.

    Свою любовь и неприязнь нельзя выказывать слишком откровенно. Если они будут очевидны, люди начнут хитрить.

    137

    Чинами и званиями не следует чересчур выделяться. Если будешь слишком выделяться своим положением, подвергнешь себя опасности.

    В искусстве не следует добиваться полного совершенства. Если искусство будет столь совершенно, неизбежно его растеряешь.

    Поведение не должно быть чрезмерно возвышенным. Если оно будет слишком возвышенным, навлечешь на себя хулу и погибнешь.

    138

    В зле страшна скрытность. В добре страшно стремление быть на виду. Поэтому вред, причиненный видимым злом, поверхностен, а причиненный злом скрытым — глубок. Когда добро очевидно, польза от него мала, а когда сокрыто — велика.

    139

    Добродетель — госпожа таланта, а талант — слуга добродетели.

    Если в доме нет хозяина и всем распоряжается слуга, разве не воцарятся в нем бесовщина и помрачение?

    140

    Воюя с негодяями, оставляй им путь к отступлению. Быть к ним беспощадным — все равно что наглухо закупоривать мышиную нору: тогда мыши, сдохшие в норе, отравят все вокруг.

    141

    Вину за промахи следует брать на себя наравне с другими, но не стоит претендовать на равные с другими заслуги. Когда у людей заслуги равны, между ними вспыхивает вражда.

    Можно разделять с другими их тяготы, но не следует делить с ними их радости. Тот, кто хочет соучаствовать чужой радости, возбуждает ненависть к себе.

    142

    Добродетельный муж может по бедности быть не в состоянии помочь другим, но, встретив заблудившегося человека, одним словом откроет ему глаза, а встретив человека в затруднительном положении, одним словом избавит его от трудностей. Вот что такое «бескрайняя добродетель»[152].

    143

    Когда люди голодны, они льнут друг к другу, а когда сыты — поворачиваются друг к другу спиной. Когда человек знатен, с ним ищут знакомства, а когда беден — избегают.

    Таковы повсеместные пороки человеческих отношений. Благородный муж должен быть всегда хладнокровен и не выказывать опрометчиво твердость характера[153].

    144

    Добродетель зависит от широты кругозора, а кругозор растет благодаря знанию[154]. Поэтому тот, кто хочет упрочить свою добродетель, не может не расширять свой кругозор. А чтобы расширять свой кругозор, нужно увеличивать свое знание.

    145

    Когда во тьме загорается одинокий огонек и для нас умолкают звуки флейты, поющей на десять тысяч ладов[155], нам открывается незыблемый покой бытия.

    Когда мы пробуждаемся от снов наяву и для нас замирают все движения мира, нам открывается первозданный Хаос бытия[156].

    Если в такие мгновения, обретя девственную ясность мысли, «пролить свет на себя самого»[157], становится понятным, что слух и зрение, вкус и обоняние — путы духа, а желания и страсти — сплошное наваждение.

    146

    Того, кто требователен к себе, всякое дело излечивает, как целебное снадобье. Того, кто ищет недостатки в других, всякая мысль ранит, как острие копья. Первый открывает всем путь к добру. Второй тянет всех в пучину зла. Они далеки друг от друга, как облака в небе и грязь на земле.

    147

    Наши деяния и ученость уйдут вместе с нами, а дух целую вечность юн. Заслуги и слава, богатство и знатность меняются вместе с веком, а в океане жизни тысяча лет — как один день.

    Поистине, благородный муж не променяет вечное на бренное.

    148

    Ставят невод на рыб, а попадает в него дикий гусь. Богомол, хватая добычу, не замечает, как сзади к нему подкрадывается воробей.

    На каждую хитрость найдется другая хитрость. Всякое происшествие ведет к еще неведомым событиям. Как же можно полагаться на свое знание и разумение?

    149

    Если в человеке нет ни одной искренней мысли, он подобен нищему, который отовсюду уходит с пустыми руками.

    Если у человека нет ни одного подлинного увлечения, он подобен деревянному истукану, который стоит там, где его поставили.

    150

    Если воду не мутить, она сама по себе отстоится. Если зеркало не пачкать, оно само по себе будет отражать свет.

    Человеческое сердце невозможно сделать чистым усилием воли. Устраните то, что его загрязняет, и его чистота проявится сама собой.

    Радость незачем искать вовне себя. Устраните то, что доставляет вам беспокойство, и радость сама собой воцарится в вашей душе.

    151

    Одной мыслью можно преступить законы богов. Одним словом можно разрушить согласие Неба и Земли. Одним поступком можно навлечь беду на потомков.

    Вот о чем следует особенно крепко помнить.

    152

    Человека, бездействующего в решительный момент, лучше оставить в покое, и тогда он сам соберется с мыслями. Не следует его торопить, вызывая в нем раздражение. Человека, не следующего доброму примеру, лучше предоставить самому себе, и тогда он исправится сам. Не следует попрекать его, порождая в нем упрямство.

    153

    Усердие в благочестии внушает презрение даже к знатнейшим людям государства. Занятие литературой побуждает презирать даже песню «Белый снег»[158]. Если то и другое не закалить в горниле добродетели, первое в конце концов станет средством потешить тщеславие, а второе — ничтожным ремесленничеством.

    154

    Уходить со службы надо тогда, когда находишься в зените славы.

    Жить на покое надо там, где не придется соперничать с другими.

    Взращивая в себе добродетель, будь добродетелен в мелочах.

    Оказывая милость, делай добро тому, кто не сможет тебя отблагодарить.

    155

    Лучше быть другом старца, живущего в горах, чем приятелем рыночного торговца.

    Лучше быть хозяином в тростниковой хижине, чем гостем в доме с красными воротами[159].

    Лучше слушать песни дровосеков и пастухов, чем прислушиваться к уличным сплетням.

    Лучше напоминать миру о великих словах и славных делах древних, чем сокрушаться об испорченности современных нравов.

    156

    Добродетель — фундамент всякого дела. Не бывает, чтобы фундамент был неустойчив, а здание простояло долго.

    Сердце — корень всего совершенного нами. Не бывает, чтобы корень был непрочен, а ветви выросли могучими.

    157

    Когда-то один человек сказал: «Есть люди, которые просят по домам подаяние, не замечая неисчислимых богатств в собственном доме». Говорят и так: «Внезапно разбогатевший бедняк бахвалится своим богатством. В каком доме огонь горит без дыма?»

    Первое изречение говорит о неспособности увидеть то, чем обладаешь, второе — об ослепленности тем, чем владеешь. И того и другого следует остерегаться.

    158

    Праведный путь — это общее достояние. Он расстилается перед каждым из нас. Учение — это наш хлеб насущный. Никто не может им пренебречь.

    159

    Если мы доверяем другому, то, даже если он не вполне доверяет нам, мы сами всегда относимся к нему с полной искренностью.

    Если мы не доверяем кому-то, то, даже если он никогда не обманывает нас, мы сами готовы его обмануть.

    160

    Великодушные мысли подобны благотворному весеннему ветру: когда он веет, все в природе оживает.

    Злобные мысли подобны морозному инею: когда он выпадает, все живое гибнет.

    161

    Содеянное человеком добро не обязательно можно увидеть сразу. Часто оно подобно тыкве, зреющей под листвой незаметно для постороннего взгляда.

    Причиненное человеком зло тоже не обязательно можно увидеть сразу. Часто оно подобно земле, которая весной мало-помалу выступает из-под снега.

    162

    Когда встречаешь старого друга, чувства переживаются с особенной силой.

    Когда делают что-то скрытно, намерения становятся особенно явными.

    Когда встречаются с благородным мужем, правила вежливости соблюдают особенно строго.

    163

    Подвижник трудится ради истины и добра, а люди в миру смотрят на труд как на способ разбогатеть. Бескорыстный человек равнодушен к приобретениям, а люди в миру считают бескорыстие средством заработать почет.

    То, что для благородного мужа — святой долг, для низкого человека — средство удовлетворения своих корыстных желаний. Как это прискорбно!

    164

    Тот, кто живет, повинуясь настроению, то берется за дело, то забрасывает его. Может ли он править «колесницей, не поворачивающей вспять»[160]?

    Для того, кто ищет просветление, повинуясь своим чувствам, прозрение неотделимо от заблуждения. У такого в душе никогда не загорится «вечно сияющий светильник»[161].

    165

    Ошибки других нужно уметь прощать, а собственные промахи непростительны.

    Собственные лишения можно стерпеть, но вид чужих страданий невыносим.

    166

    Преодоление пошлости — вот в чем величие человека. Но нарочитое стремление к величию делает человека не великим, а вздорным.

    Не быть запачканным грязью пошлого света — вот в чем чистота души. Но тот, кто добивается чистоты, отворачиваясь от мира, станет не чистым, а суетным.

    167

    Милость должна проистекать из безучастия, но быть щедрой. Если вы сначала щедры, а потом становитесь безучастными, люди забудут добро, которое им сделали.

    Власть должна проистекать из строгости, но быть великодушной. Если она сначала великодушна, а потом строга, люди будут недовольны ее притеснениями.

    168

    Только когда сердце пусто, природа человека проявляется воочию. Пытаться узреть природу, не успокоив сердце, — все равно что ловить отражение луны в ряби вод.

    Только когда помыслы чисты, сердце наполняется духовным светом. Пытаться раскрыть светоч сердца, не овладев своими помыслами, — все равно что чистить зеркало, покрывая его пылью.

    169

    Я знатен — и люди чтут меня. Правда, то, что они чтут, — это высокая шапка и широкий пояс[162]. Я унижен — и люди презирают меня. Но то, что они презирают, — это холщовый халат и соломенные сандалии.

    На самом деле люди почитают не меня — чему же мне радоваться? Они презирают не меня — чему же мне огорчаться?

    170

    «Когда ем, всякий раз оставляю еду для мышей. Из жалости к мотылькам не жгу ночами лучину»[163]. Такие мысли древних поддерживают в нас источник нашей жизни[164]. Без них мы будем тем, что зовут «истуканами из дерева и глины», только и всего.

    171

    Жизнь сердца — это жизнь самого Неба.

    Радость в сердце — веселый блеск звезд и ликующее сияние облачных высей. Гнев в сердце — ярость грозы и неистовство ливня. Любовь в сердце — ласковый ветер и сладкая роса. Одержимость в сердце — палящее солнце и морозный иней.

    Как же можно жить без сердца? Следуй всем превращениям, происходящим в нем, будь безмятежен, ничему не препятствуй, и тогда будешь жить одной жизнью с Великой Пустотой.

    172

    В часы безделья ум тупеет. Используй покой для того, чтобы поддерживать бодрость духа.

    В часы поглощенности делами ум теряется. Используй бодрствование духа для того, чтобы обрести душевный покой.

    173

    О чужих поступках судят по их последствиям; и здесь следует учитывать прежде всего то, насколько они полезны или вредны.

    Занимаясь собственными делами, нужно посвящать им себя целиком, отбросив мысли о пользе и вреде своих поступков.

    174

    Благородный муж, занимая высокий пост, в поступках должен блюсти приличия, а в мыслях должен быть невозмутим. Он не должен никому потворствовать и приближать к себе корыстолюбцев. Но он также не должен быть резок и не должен жалить, подобно пчелам и скорпионам.

    175

    Тот, кто старается показать пример благопристойного поведения, в своем усердии непременно станет жертвой злословия.

    Тот, кто более других преуспел в учении, из-за своей учености неизбежно попадет в беду.

    Поэтому благородный муж сторонится дурных дел, но и не стремится к славе. Без усилий всегда быть безмятежным — вот истинное сокровище в этой жизни.

    176

    Встретив лжеца, попробуй тронуть его сердце искренностью.

    Встретив человека жестокосердного, попробуй смягчить его добротой. Встретив скаредного человека, попробуй исправить его бескорыстием.

    В целом мире ничто не может избежать «плавильного котла» добродетели[165].

    177

    Одна добрая мысль водворит согласие в целом мире. Одна крупица чистоты сердца будет источать благоухание целую сотню веков.

    178

    Хитроумие и вычурные манеры, дерзкие поступки и необычное умение — все это источник несчастий на свете. Только обыкновенные добродетели и скромное поведение могут возвратить нас к первозданной полноте бытия и водворить мир в нашей душе.

    179

    Есть одно изречение, гласящее: «Поднимаясь в гору, имей мужество пройти по обрывистой тропе. Идя по снегу, имей мужество пройти по скользкому мосту».

    В слове «мужество» заключен глубочайший смысл. Если на опасных поворотах жизни и на ухабах мирских путей тебе не достает мужества, непременно застрянешь в какой-нибудь заросшей бурьяном яме.

    180

    Те, кто гордится своими заслугами и бахвалится своей ученостью, живут, ища опору вовне себя. Они не знают, что сердце само по себе сияет, словно драгоценная яшма.

    Тот, кто сохранил в себе первозданный свет сердца, воистину велик и праведен, даже если не имеет никаких заслуг и не прочел ни одного иероглифа.

    181

    Если хочешь быть безмятежным в минуту волнений, прежде научись владеть собой в час покоя.

    Если хочешь быть невозмутимым среди суеты, прежде научись воздавать должное Истинному господину[166] в минуты праздности.

    В противном случае будешь испытывать затруднения в любых обстоятельствах и ни одного дела толком не сможешь сделать.

    182

    Не затемняй своего сердца. Не обнажай чувств других. Не растрачивай понапрасну силу вещей.

    Следуя трем этим правилам, можно жить одной жизнью с Небом и Землей[167], дать отдохновение людям, принести счастье потомкам.

    183

    Находясь на службе, помни две истины: «Только беспристрастность излучает свет мудрости. Только бескорыстие рождает авторитет».

    Когда же выйдешь в отставку и вернешься в родной дом, следует помнить тоже о двух истинах: «Только радушие приносит покой. Только от бережливости бывает достаток».

    184

    Живя в богатстве и почете, помни о тяготах бедных и униженных.

    Будучи молодым и сильным, помни о горестях немощных стариков.

    185

    Когда живешь в миру, нет необходимости чересчур заботиться о своей репутации. Грязь оскорбления можно с себя стряхнуть.

    В отношениях с людьми не следует быть слишком педантичным. Добро и зло, ученость и невежество надо принимать равнодушно.

    186

    Не враждуй с низким человеком. Низкий человек имеет врагов лишь среди себе подобных.

    Не старайся угодить благородному мужу. Благородный муж не оказывает услуг из корысти.

    187

    Несдержанность в чувствах устранить легко, а вот упрямство и предубеждение искоренить трудно.

    Бедность в жизни устранить нетрудно, а вот от скудости ума избавиться нелегко.

    188

    Наш дух должен быть прочным, как металл, закаленный сотню раз. Не имеющие терпения этого не добьются.

    Наша доброта должна быть полновесной, как самострел весом в тысячу цзюней[168].

    Привыкшие стрелять, не прилагая усилий, не смогут воспользоваться таким оружием.

    189

    От низких людей лучше слышать брань, чем похвалу. Лучше заслужить упрек благородного мужа, чем видеть его безразличие.

    190

    Человек корыстный далеко отстоит от правды. Вред от него очевиден и поверхностен.

    Человек тщеславный прикрывается правдой. Вред от него неприметен и глубок.

    191

    Не отблагодарить человека за оказанную им большую милость, но отомстить за нанесенную им маленькую обиду; прослышав о чьих-то пороках, не сомневаться в их существовании, даже если они не видны; но не верить в доброту человека, даже если она очевидна, — вот предел бездушия и вершина черствости. Тех, кто так поступает, следует остерегаться пуще всего на свете!

    192

    Злопыхатели и клеветники — словно облачко, набежавшее на солнце: надолго затмить добродетель они не могут.

    Льстецы и подхалимы — словно дуновение легкого ветерка: не замечаешь, как они проносятся мимо.

    193

    Высоко в горах нет деревьев, а на дне ущелий растет пышная поросль. В стремнине реки не бывает рыбы, а в глубоких омутах рыба водится в изобилии.

    Благородный муж должен помнить о том, что безупречное поведение и самозабвенная устремленность имеют свои изъяны.

    194

    Среди обладателей почетных наград и знатных титулов много пустозвонов и приспособленцев. А среди людей неудачливых и нерасторопных много твердолобых упрямцев.

    195

    Живя среди людей, не обязательно все делать так, как требуют правила хорошего тона, но и не следует совершенно пренебрегать приличиями. Лучше вести себя так, чтобы не возбуждать в людях неприязнь и не вызывать их восхищения.

    196

    В лучах закатного солнца небосклон горит особенно ярко. На исходе года мандариновое дерево благоухает особенно сильно.

    В конце жизненного пути, на склоне лет дух благородного мужа во сто крат прекраснее.

    197

    Ястреб сидит так, словно спит. Тигр ходит так, словно болен[169]. Именно поэтому они могут схватить и растерзать человека.

    Благородный муж не должен раскрывать свою мудрость и показывать свой талант. Только так он возымеет силу свершить великое дело.

    198

    Бережливость — великая добродетель. Но если не знать в ней меры, она превратится в обыкновенную скаредность и станет пороком.

    Уступчивость — превосходная черта характера. Но если не знать в ней меры, она превратится в угодничество и робость и сделает человека льстецом.

    199

    Не злись на то, что противоречит твоим намерениям. Не радуйся тому, что тешит твою душу. Не старайся оградить себя от беспокойства. Не сдавайся при первой неудаче.

    200

    Если в доме проводят много времени за пиршествами и развлечениями, значит, это нехорошая семья.

    Если изо всех сил добиваются славы, значит, это нехорошие юноши.

    Если много думают о почестях и заслугах, значит, это нехорошие подданные.

    201

    Люди в миру хотят жить весело, но из-за желания веселиться попадают в беду.

    Постигший истину не ищет радости, но в конце концов обретает ее в невзгодах.

    202

    Тот, кто живет в полном достатке, подобен наполненной до краев чаше, из которой вот-вот прольется вода. Такой страшится и одной лишней капли.

    Тот, кто погряз в суете, подобен сгнившему дереву, которое вот-вот рухнет. Такой боится даже малейшего толчка.

    203

    Хладнокровно смотри на других. Хладнокровно слушай других. Хладнокровно размышляй. Хладнокровно переживай.

    204

    Честный[170] человек душой возвышен, поэтому его радость глубока и неизбывна. На всем, что он совершил, лежит печать свободы.

    Подлый человек душой низок, поэтому радость его мелка и скоротечна. Все содеянное им выдает ущербность.

    205

    Услыхав о чьем-то дурном поступке, не спеши осуждать этого человека. Может статься, это порядочный человек, который пал жертвой клеветы.

    Услыхав о чьем-то хорошем поступке, не ищи поспешно дружбы с этим человеком. Может статься, это негодяй, который желает обзавестись доброй репутацией.

    206

    Если душа черства, а сердце загрубело, ни в одном деле не добьешься удачи.

    Если сердце покойно, а дух уравновешен, счастье само найдет тебя.

    207

    Нельзя быть слишком требовательным к подчиненным, ибо так можно отдалить от себя преданных людей.

    Нельзя быть слишком терпимым к друзьям, иначе в друзьях у тебя окажутся одни ничтожества.

    208

    Под свирепым ветром и проливным дождем нужно уметь прочно стоять на ногах.

    Там, где цветут пышные цветы и красуются ивы, нужно уметь обращать свой взор в небеса.

    Вступив на гибельный путь, опасную тропу, нужно уметь вовремя повернуть назад.

    209

    Истинно благочестивые люди умеют ладить с другими и не позволяют вспыхнуть вражде.

    Люди, заслуженно почитаемые, умеют создать впечатление, что их заслуги принадлежат всем. Они не позволят зависти завладеть чьим-либо сердцем.

    210

    Великий человек на службе не должен быть бесцеремонен и давать повод для легкомысленных поступков.

    Выйдя в отставку и вернувшись на родину, он не должен быть слишком церемонен. Ему следует проявлять радушие и не чураться старых друзей.

    211

    Великих людей нельзя не страшиться. Если их страшиться, не будешь развязен.

    Низких людей тоже нельзя не страшиться. Если их страшиться, не прослывешь заносчивым.

    212

    Если тебя преследуют неудачи, подумай о тех, кто неудачливее тебя, и твои обиды рассеются.

    Если в твое сердце закрадется нерадивость, подумай о тех, кто преуспел больше тебя, и ты воспрянешь духом.

    213

    Не давай обещаний сгоряча. Не сердись во хмелю.

    Не строй планы в радостном возбуждении. Не откладывай незаконченного дела под предлогом того, что ты устал.

    214

    Тот, кто искусен в чтении, вкушает радость познания, не отбрасывая «верши и силков»[171].

    Тот, кто искусен в созерцании, прозревает тайны сердца и духа, не привязываясь к явленному.

    215

    Небо одаривает мудростью одного человека, чтобы рассеять невежество толпы. А такие люди, напротив, используют свои достоинства для того, чтобы пенять другим за их недостатки.

    Небо одаривает богатством одного человека, чтобы вызволить из нищеты множество людей. А такие люди, напротив, держатся за то, что имеют, и заставляют бедных терпеть лишения.

    Вот, поистине, «семя, заслужившее проклятие Неба»[172]!

    216

    Прозревший человек «ни о чем не размышляет, ни о чем не беспокоится»[173]. Темный человек ничего не знает, ни о чем не ведает. Эти двое могут сговориться и действовать сообща.

    Посредственность много рассуждает и много хлопочет, о многом любопытствует и строит много планов. Оттого она относится к другой посредственности с подозрением, и заставить их действовать сообща нелегко.

    217

    Уста — ворота ума. Если держать их открытыми, ум ускользнет наружу.

    Воображение — ноги ума. Если его не обуздать, оно уведет ум с правильного пути.

    218

    Когда судишь других, ищи в их вине отсутствие вины. Тогда в людях будет согласие.

    Когда судишь себя, ищи вину там, где вины не видно. Тогда твои добродетели еще более упрочатся.

    219

    Наши потомки — это взрослые люди в утробе. Сю-цай[174] — это царедворец в яйце. Если в юную пору не очистить и не закалить их души, то в будущем, когда они выйдут в мир и поступят на службу, из них уже не получится добротный материал.

    220

    Благородный муж, попав в беду, не горюет, а веселясь с друзьями, не теряет головы. Он не робеет перед сильными мира сего и сострадает убогим и сирым.

    221

    Персик и слива красивы на вид, но их красоте не дано обладать долговечностью сосны и кипариса[175]. Груши и абрикосы сладки на вкус, но их сладость не обладает стойкостью аромата апельсинов и мандаринов.

    Можно ли сомневаться в том, что пышная, но быстротечная красота не сравнится с красотой скромной, но долговременной и что ранние цветы не сравнятся с поздними плодами?

    222

    В безмятежности и покое обыденного существования прозреваешь правду жизни.

    В тишине и бесцветности повседневного бытия постигаешь истинную природу сердца.

    Собрание второе

    1

    Тот, кто рассуждает о прелестях жизни в горах и лесах, не обязательно жаждет уединения в горах и лесах.

    Тот, кто не терпит разговоров о славе и удаче, не обязательно перестал о них мечтать.

    2

    Рыбная ловля — беспечное занятие. Но в руках вы держите орудие, могущее лишить жизни. Игра в шахматы — безобидное развлечение. Но оно внушает мысль о смертельном поединке[176].

    Нельзя не видеть: из всех дел самое приятное — безделье, а великая правда[177] безыскусной жизни превыше самой тонкой изощренности.

    3

    Пора цветения трав, когда поет иволга и склоны гор одеваются в зеленый наряд, — это обманчивая видимость нашего мира.

    Когда ручьи пересохнут, деревья сбросят листву и скалы оголятся, взору воистину явится доподлинное естество Неба и Земли[178].

    4

    Годы и месяцы тянутся долго, а суетливый человек сам себя торопит. Небо и Земля простираются широко, а низкий человек сам себя стесняет.

    Времена года повинуются непреложному закону, а человек докучливый не перестает сомневаться и всю жизнь пребывает в суете.

    5

    Чтобы доставить человеку удовольствие, не требуется многого. Сад на подносе[179] может подарить нам истинное наслаждение.

    Чтобы любоваться пейзажем, не обязательно отправляться далеко. Луна, глядящая в окно, может повергнуть нас в восхищение.

    б

    Услышав удар колокола в ночной тишине, пробуждаешься ото сна, в котором видишь сны[180].

    Созерцая отражение луны на глади вод, прозреваешь сущность помимо всех сущностей[181].

    7

    В щебете птиц и жужжании насекомых хранится тайна послания от сердца к сердцу[182]. В красках цветов и узорах трав проступают письмена святой правды.

    Тот, кто предан учению, должен в самом себе постичь движущую силу Неба и душою стать, как чистая яшма. Тогда в каждом соприкосновении с вещами он будет постигать правду жизни.

    8

    Люди умеют читать книги, состоящие из письмен, но не умеют читать книгу, не имеющую письмен. Им ведомы звуки цитры, имеющей струны, но не ведомы звуки цитры без струн[183].

    Если жить мертвой видимостью вещей и не внимать жизни духа, поймешь ли, что такое книга без письмен и цитра без струн?

    9

    Сердце, в котором исчезло желание обладать чем-либо, — все равно что осеннее небо, прояснившееся после ненастья, и океан, успокоившийся после бури.

    Если рядом оказываются цитра или книга, ты попадаешь в Каменные палаты Киноварной горы[184].

    10

    Приятели и незнакомцы сходятся на пир и без удержу предаются веселью. Но вдруг иссякает вода в часах, гаснут светильники, рассеиваются благовония и остывает чай, разлитый в чашки. Тогда в душу закрадывается грусть и пропадает охота веселиться.

    Вот так мы живем в этом мире. Почему люди не могут оглянуться на свою жизнь пораньше?

    11

    У того, кто постигнет суть вещей, в одном вершке сердца сойдется лунная дымка Пяти озер[185].

    Тот, кто прозреет предвечный импульс[186] всех превращений, заключит в объятия великие свершения всех времен.

    12

    Даже горы, реки и вся земля обратятся в прах. Что же говорить о прахе, рожденном от праха[187]?

    Даже тело во плоти и крови — это тень. Что же говорить о тени, отбрасываемой тенью[188]?

    Если не стяжать высшего знания, не наступит и просветления в сердце.

    13

    Жизнь человека — что искра, высеченная из кремня. Как бы ни старался он светить ярче других, мрака ему все равно не рассеять.

    Мир людей — что рожки улитки[189]. Как бы ни боролись между собой его обитатели за верховенство, разве дано им обладать вселенной?

    14

    Выгоревшая лампада не осветит тьму. Ветхая одежда не согреет. И то и другое — только видимость.

    Но тот, кто «телом подобен высохшему дереву, а сердцем — мертвому пеплу», поневоле оказывается в плену пристрастия к пустоте[190].

    15

    Решившись остановиться, остановись не медля. Ведь если ждать благоприятного часа, и женитьба не уменьшит забот, и уход в монахи не прибавит мудрости.

    Когда-то один человек сказал: «Хочешь уйти — уходи, не мешкая. Если дожидаться удобного случая, он никогда не придет*. Вот воистину замечательное суждение!

    16

    Если хладнокровно смотреть на горячность, поймешь, что лихорадочная поспешность бесполезна.

    Если от суеты обратиться к праздности, узнаешь, что удовольствие праздной жизни самое прочное.

    17

    Тому, кто смотрит на богатого и знатность как на плывущие облака[191], нет нужды скрываться в горных ущельях.

    Тот, кто не питает слабости к красивым пейзажам, часто во хмелю слагает стихи.

    18

    Тот, кто соперничает с другими и полагается на мнение других, не замечает всеобщего опьянения.

    Тот, кто дорожит бесстрастием и думает только о себе, не сможет стать одиноким трезвенником[192].

    Говоря о таких людях, Будда учил не связывать себя вещами и не связывать себя пустотой. И тело, и сознание должны быть предоставлены самим себе.

    19

    Продолжительность времени определяется нашим восприятием. Размеры пространства обусловлены нашим сознанием. Поэтому, коли дух покоен, один день сравнится с тысячей веков, а коли помыслы широки, крохотная хижина вместит в себя целый мир[193].

    20

    Потеряй, а потом потеряй желание терять[194]. Тогда, выращивая цветы и сажая бамбук, станешь другом Небывалого учителя[195].

    Забудь то, что уже не забывается. Тогда, возжигая благовония и заваривая чай, не будешь ждать юношу в белых одеждах[196].

    21

    Неисчерпаемы явления мира. Тот, кто умеет быть довольным малым, живет в мире блаженных, а тот, кто не умеет, — живет в мире обыкновенных людей.

    У каждого явления есть причина. Тот, кто постиг исток всего сущего, несет в мир жизнь, а тот, кому он неведом, несет в мир смерть.

    22

    Если тянуться к сильным мира сего и искать покровительства власть имущих, несчастье навлечешь на себя немалое, и грянет оно скоро.

    Если хранить свой покой и оберегать свою свободу, наслаждение получишь самое чистое и продлится оно долго.

    23

    Вдоль горного ручья, поросшего соснами, пройдись в одиночестве с посохом в руке.

    Замри и почувствуешь: облака наполнили складки ветхого халата.

    Подремли с книгой у окна, заросшего бамбуком. Проснешься и увидишь: луна забралась в истертое одеяло.

    24

    Страсти обжигают, подобно пламени. Но стоит мелькнуть мысли о болезни, и душа становится подобной хладному пеплу.

    Мечты о славе и наградах сладки, как мед. Но стоит подумать о смерти, и они покажутся безвкусными, как воск.

    Поэтому тот, кто всегда печалится о смерти и помнит о болезнях, сможет отринуть иллюзии и сердцем пребывать на праведном пути.

    25

    Дорога, на которой люди соперничают друг с другом, узка. Отступить на ней один шаг — значит на шаг дать себе больше простора.

    Сильный аромат недолговечен. Если слегка разбавить его, он будет устойчивее.

    26

    Тот, кто в минуту волнения не поддается суете, несомненно, взрастил чистоту духа в часы покоя.

    Тот, кто в свой смертный час не теряет самообладания, несомненно, при жизни постиг суть вещей.

    27

    Наслаждаясь уединенной жизнью в лесу, не ведаешь ни славы, ни позора.

    Идя стезею истины, не ведаешь ни пристрастий, ни отвращения.

    28

    Жару в доме нет нужды устранять. Устраните раздраженность жарой, и ваше тело всегда будет пребывать в прохладных покоях.

    Бедность нет нужды гнать прочь. Прогоните обеспокоенность бедностью, и ваше сердце всегда будет пребывать в чертогах радости и довольства[197].

    29

    Сделав шаг вперед, подумай, сможешь ли отступить. Тогда избежишь участи бодливого барана, чьи рога застряли в стене[198].

    Прежде чем начать какое-либо дело, прикинь, сможешь ли завершить его. Тогда не уподобишься тому, кто взялся ехать верхом на тигре.

    30

    Когда жадному человеку преподносят золото, он не доволен тем, что ему не поднесли яшму, а когда его производят в гуны, негодует на то, что ему не пожаловали титул хоу[199]. Хотя он могуществен и богат, ему нравится казаться нищим.

    Тому, кто знает, каково жить в довольстве, похлебка из лебеды покажется слаще отборного риса, холщовый халат — теплее лисьей шубы, удел податного человека — завиднее судьбы царедворца.

    31

    Кто умеет держаться вдали от славы, могущественнее того, кто славы домогается.

    Кто умеет пренебрегать делами, имеет больше воли, чем тот, кто жаждет успеха в делах.

    32

    Те, кто жаждет покоя и уединения, созерцают «белые облака над далекими вершинами»[200] и проникают в сокровенное[201].

    Те, кто увлечен блеском жизни, любят чарующие песни и соблазнительные танцы и забывают об усталости.

    Но только мужи, познавшие себя, не жаждут уединения и не увлечены блеском жизни. Они не делают ничего, что вносило бы в душу разлад.

    33

    Взгляни на одинокое облако, вырастающее из горы: что ни предпринимай, невозможно преградить ему путь.

    Взгляни на светлое зеркало, висящее в небе[202]: как ни старайся, с места его не сдвинуть.

    34

    Непреходящий вкус таится не в душистых винах, а в горохе и воде. Печальные думы рождаются не в мертвой тишине, а среди звуков свирели и струн.

    Надобно знать: густой аромат не продержится долго. Благоухание того, что лишено аромата, — единственно подлинное.

    35

    Чаньские наставники учили: «Если тебе хочется есть— ешь. Если тебе хочется спать — спи»[203]. О высшем смысле поэзии говорят: «Описывая то, что видишь перед собой, говори обычными словами».

    Поистине, самое возвышенное пребывает в самом обыденном, а самое сложное кроется в самом простом. Тот, кто одержим идеями, далек от истины, а тот, кто не умствует, близок к ней.

    36

    Воды реки бегут, не останавливаясь ни на миг, а на берегу не слышно ни звука. Так постигаешь безмолвие среди шума.

    Горы высоки, а облака минуют их, не встречая преград. Так открываешь тайну[204] погружения в беспредельное.

    37

    Горные леса — место возвышенного уединения, но стоит принести туда страсти, и оно уподобится базарной площади или царскому двору. Каллиграфия и живопись — изысканные занятия, но стоит заразиться алчностью, и они уподобятся рыночному товару.

    Когда сердце не запачкано, мир желаний — царство блаженных. Когда сердце опутано страстями, обитель радости превратится в океан страданий.

    38

    Когда живешь в шуме и суете, забываешь даже о том, о чем нетрудно помнить. Когда погружаешься в тишину и покой, вспоминаешь даже то, что забыто за давностью лет.

    Нельзя не видеть: покой и суетность далеко отстоят друг от друга; помраченность и ясность ума ни в чем друг с другом не сходятся.

    39

    Завернувшись в рогожу, спать в горной хижине среди облаков и снегов: так можно сберечь бодрость духа.

    Осушая чашу вина с листочком бамбука, слушать шум ветра и любоваться луной: так можно отряхнуть с себя прах этого мира.

    40

    Знатного вельможу встреча со старцем, живущим в горах, сделает возвышеннее. Рыбаков или дровосеков встреча с именитым царедворцем сделает суетнее.

    Надобно знать: пышное не одолеет скромное; низменное не поднимется до возвышенного.

    41

    Мудрость отрешенности от мира заключена в умении жить в гуще этого мира. Чтобы уйти от света, не нужно рвать с людьми.

    Правда сердца в том, чтобы предоставить ему свободу. Не нужно «устранять желания» и делать сердце подобным «мертвому пеплу».

    42

    Это тело всегда находит отдохновение в праздности. Кто может обременить нас почетом или позором, приобретениями или утратами?

    Это сердце всегда находит удовольствие в покое. Кто может смутить нас истиной или ложью, выгодой или ущербом?

    43

    Когда слышишь за бамбуковым пологом лай собак и крики петухов, чувствуешь себя в заоблачной стране[205].

    Когда слышишь за окном кабинета стрекот цикад и карканье ворон, познаешь мир безмолвия.

    44

    Если я не хочу славы, зачем мне отказываться от высоких чинов и наград?

    Если я не думаю о карьере, для чего мне страшиться превратностей службы?

    45

    Когда созерцаешь горные леса и бегущие по камням ручьи, сердце, замутненное мирской грязью, постепенно очищается.

    Когда вчитываешься в древние каноны и разглядываешь картины старинных мастеров, дух мирской пошлости мало-помалу рассеивается.

    Поэтому благородный муж, хотя и не предается легкомысленному любованию вещами, смотрится в мир, как в зеркало, и так приводит к согласию свое сердце.

    46

    Весеннее цветение природы слишком волнует душу. Лучше внимать прохладному ветру и белым облакам осеннего дня, когда в воздухе носится аромат орхидей, а вода прозрачна и светла, как небосвод. В такую пору и душа, и тело становятся чище.

    47

    Тот, кто, не зная ни одного иероглифа, изведал поэтическое настроение, постиг истинный смысл поэзии.

    Тот, кто не выучил ни одной гатхи[206], но проникся духом чань, познал суть чаньского учения.

    48

    Когда сознание деятельно, оно может принять тень от лука за змею, а камень в траве за лежащего тифа[207]. Все, воспринятое таким образом, не несет в себе жизни.

    Когда сознание покойно, каменный тигр может преобразиться в морскую чайку[208], а кваканье лягушек — в прекрасную музыку. Вот здесь и заключен подлинный исток всех явлений мира.

    49

    Пусть тело будет подобным отпущенной с привязи лодке, которая то плывет по течению, то застревает в затонах.

    Пусть сердце будет подобным засохшему дереву, которому не грозят ни острый нож резчика, ни пахучий лак.

    50

    Услышав пение соловья, люди улыбаются, а, услышав кваканье лягушки, морщатся. Когда они видят цветок, им хочется ухаживать за ним, а когда видят чертополох, им хочется его вырвать.

    Так получается потому, что людям свойственно судить о вещах по их видимому облику.

    Но если смотреть на все в свете Небесной природы, какое существо не будет возвещать своим голосом о правде жизни в себе и не будет являть своим обликом красоту жизни?

    51

    Горевать о том, что выпадают волосы и редеют зубы, — значит верить умиранию обманчивой видимости.

    Слышать, как поют птицы, и видеть, как распускаются цветы, значит постичь истинную природу всего сущего.

    52

    Если ты захвачен страстями, будешь видеть волны даже на поверхности замерзшего пруда и не обретешь покоя даже в тишине горного леса.

    Если ты взрастил в себе пустоту, удушливая жара будет веять тебе прохладой, и ты не будешь слышать шума, даже стоя посреди оживленного рынка.

    53

    Тот, кто много накопил, многого лишится. Поэтому умудренность богача не сравнится с неведением бедняка.

    Тому, кто взобрался высоко, будет больно падать. Поэтому опытность знатного человека не сравнится с невозмутимостью простолюдина.

    54

    Когда вчитываешься в «Книгу Перемен»[209] у окна в рассветный час, видишь, как роса на соснах вспыхивает каплями киновари[210].

    Когда беседуешь о канонах за столиком в полдень, слышишь, как звуки каменных пластин[211] откликаются шороху ветра в зарослях бамбука.

    55

    Цветок, поставленный в вазу, уже не будет жить. Птица, посаженная в клетку, уже не насладится волей. А вот в горах цветы, как попало растущие на лугу, пленяют своей красотой, и птицы, привольно кружа в небесах, находят в этом неизбывную радость.

    56

    Люди в мире не сомневаются в том, что их «я» — это и есть они сами, а потому одержимы страстями и заботами.

    Когда-то один человек спросил: «Я больше не знаю себя самого. Откуда ж мне знать, в чем ценность вещей?»[212]. Говорят и так: «Если знать, что это тело — не я, как смогут заботы мной завладеть?» Вот слова, прямо указывающие на истину.

    57

    Взгляни на молодость глазами старика, и в тебе поубавится жажда приобретений и побед.

    Взгляни на сияние славы глазами человека, разбитого болезнью, и тебя оставят мысли о роскошной жизни.

    58

    Превратности судьбы не следует принимать слишком близко к сердцу. Яофу[213] говорил: «Тот, о ком прежде говорили, что это я, ныне уже другой. А я, о котором еще не знают сегодня, станет неизвестно кем в будущем».

    Тот, кто будет всегда помнить эти слова, сможет освободить свое сердце от всех пут и оков.

    59

    Если хотя бы раз оглядеться хладнокровно посреди горячности и суеты, можно избавить себя от многих горьких сожалений.

    Если посреди безразличия и разочарования появится хотя бы одно увлечение, можно познать истинный вкус многих вещей.

    60

    Если где-то есть счастливая страна, наперекор ей туг же появится страна несчастий. Если есть красивый вид, против него непременно возникнет уродливый пейзаж.

    Только довольствуясь обычной пищей и любуясь неброскими красотами, можно жить в покое и радости.

    61

    Из высокого окна можно видеть, как облачная дымка окутывает голубые горы и изумрудные потоки; так постигаешь совершенство мира.

    В бамбуковой роще можно слышать, как пение птиц приветствует и провожает времена года; так познаешь взаимное забытье себя и мира[214].

    62

    Если знать, что успех сулит поражение, жажда успеха не будет слишком сильной.

    Если помнить, что все живое бренно, потребность беречь себя не отнимет слишком много сил.

    63

    В старину один подвижник сказал: «Тень от бамбука подметает ступени, не сдвигая с места ни пылинки. Лунный свет достигает дна пруда, не оставляя в воде и следа»[215].

    Конфуцианский ученый говорил: «Вода течет стремительно, а поток вечно покоен. Цветы опадают так быстро, а в помыслах нет смущения»[216].

    Если люди будут всегда помнить об истине, заключенной в этих словах, ничто не сможет смутить их покой.

    64

    Когда в тишине до слуха доносится шум сосен в лесу и журчание ручья среди камней, постигаешь безыскусную музыку Неба и Земли.

    Когда видишь луг, утопающий в тумане, и облака, плывущие в воде, словно развертываешь перед собой живописный свиток природы.

    65

    Когда видишь бурьян на руинах цзиньской столицы[217], все еще мнится слава, добытая в битвах. Если тебя зарыли в северном предместье[218] на съедение лисам, жалко денег, потраченных на похороны.

    В народе говорят: «Диких зверей можно укротить, а человеческое сердце укротить трудно. Глубокое ущелье можно наполнить, а человеческое сердце насытить трудно». Этим словам надо верить.

    66

    Если в сердце не гуляют ветер и волны, где бы ты ни был, тебя будут окружать голубые горы и зеленые рощи.

    Если ты поймешь, что небесная природа все поддерживает и вскармливает, всюду вокруг тебя будут резвиться рыбы и парить коршуны.

    67

    Если чиновник в высокой шапке и с широким поясом однажды увидит, что простолюдин в соломенной накидке и бамбуковой шляпе живет счастливо, он, верно, ему позавидует.

    Если богач, восседающий на мягких коврах и широких подушках, однажды увидит, что ученый, сидящий за грубым столиком под бамбуковым навесом, живет в покое, он, наверное, захочет быть таким же.

    Так почему люди все хотят «гнать огнем быков и пускать лошадей по воздуху»[219].

    68

    Рыбы резвятся в воде и там забывают друг о друге[220]. Птицы парят на ветру, но не знают, что такое ветер.

    Поняв это, можно сбросить с себя бремя вещей и до конца дней наслаждаться безыскусностью жизни.

    69

    Лиса спит в разбитом кувшине, зайцы бегают среди развалин: таким в конце концов станет место, где сегодня поют и пляшут. Роса блестит на пожухлых цветах, туман кутает увядшую траву: так выглядит ныне поле древней битвы.

    В расцвете и упадке нет постоянства, сила и слабость уходят без следа. Думы об этом могут сделать сердце человека подобным хладному пеплу.

    70

    Пусть тебя не смущают награды и унижения. Со спокойным сердцем смотри, как распускаются и опадают цветы в саду.

    Пусть успехи и неудачи не пробуждают в тебе дум. Безмятежно смотри, как плывут в небе облака.

    71

    В ясную погоду при светлой луне всякой твари небесной вольно летать где угодно, но мотыльки бросаются в огонь свечи.

    У чистого родника среди зеленой травы вольно есть и пить всякому зверю, но совы кормятся тухлыми мышами.

    Увы! Много ли в мире людей, которые не уподобляются мотылькам и совам?

    72

    Тот, кто, вступив на плот, думает о том, как сойти с него, — прирожденный мудрец[221].

    Тот, кто, сидя верхом на осле, ищет осла, подобен чаньскому наставнику, не познавшему просветления[222].

    73

    Могущественные люди горделивы, как драконы. Честолюбивые люди воинственны, как тигры. Если хладнокровно взглянуть на них, они предстанут муравьями, суетящимися вокруг падали, или мухами, слетевшимися на запах крови.

    Суждения о правде и неправде густеют, как пчелиный рой. Мнения о приобретениях и утратах топорщатся, словно иглы ежа. Хладнокровно отнесшись к ним, их можно соединить подобно тому, как металлы сплавляются в плавильном котле или снег тает в горячей воде.

    74

    Обуздывая желания, познаешь страдания жизни. Давая претвориться своему естеству, познаешь радость жизни.

    Когда узнаешь, что в жизни можно страдать, разбиваешь оковы грязных страстей. Когда узнаешь, что в жизни можно радоваться, зеркало мудрости само предстанет воочию. Так познается истинная ценность всех вещей в этом мире.

    75

    Да не останется в нашем сердце ни малейшей увлеченности вещами: пусть оно будет подобно огню, растопившему снег, и солнцу, растопившему лед.

    Да будет простираться перед нашим взором залитый светом необъятный простор: пусть он будет подобен сиянию луны в чистом небе, и волны будут хранить ее отражение.

    76

    Поэтическое настроение всего сильнее на мосту Балинцяо[223]. Едва начнешь там декламировать стихи, как лес и горы подхватывают напев.

    Дикая природа сильнее всего чарует на берегах озера Цзинху[224]. Стоит прийти туда в одиночестве, как горы и потоки в дружеском согласии развертываются перед путником, словно свиток с прекрасными видами.

    77

    Птица, которая долго томилась на земле, непременно взлетит высоко. Цветок, который распустился первым, непременно рано отцветет.

    Поняв это, можно не переживать из-за неудач и не стараться быть впереди всех.

    78

    Когда от дерева остается только корень, видишь, что красота его кроны — бренная слава.

    Когда человек лежит в гробу, понимаешь, что потомки и богатство — сущие пустяки.

    79

    Истинная пустота не пуста. Тот, кто доверяется видимым образам, не имеет в себе правды.

    Но и тот, кто отвергает видимые образы, тоже не имеет в себе правды.

    Как же, спрашивается, Учитель мира[225] поведал истину? «Будучи в мире, будь вне его. Потворствовать желаниям — страдание. Пресекать желания — тоже страдание». Эти наставления каждый из нас должен претворить в своей жизни.

    80

    Человек, жаждущий прослыть бескорыстным, окажется от владения царством с тысячью колесниц, а скряга будет биться за один медяк. Эти двое далеки друг от друга, как звезды от земных глубин, но страсть первого к славе не отличается от любви второго к богатству.

    Сын Неба погружен в заботы о государстве, нищий вымаливает чашку похлебки. По своему положению они далеки друг от друга, как облака в небе и грязь на земле, но чем отличается волнение в мыслях от волнения в голосе?

    81

    Если сполна изведать сладость и горечь этого мира, то, какие бы бури ни бушевали вокруг, ты и бровью не поведешь.

    Если до конца проникнуть в человеческое сердце, то, даже если тебя назовут быком или лошадью[226], ты будешь в ответ кивать головой.

    82

    В наше время люди пытаются устранить поток мыслей. Но в конце концов их устранить невозможно. Нужно лишь не держаться за прежние мысли, не стремиться навстречу мыслям приходящим, а постепенно продлевать свое настоящее. Тогда сам собою войдешь в царство Вечного Отсутствия[227].

    83

    То, что дух внезапно схватывает сам собою, доставляет нам самую большую радость.

    Только та вещь подлинна, которая дружна со своим естеством. Стоит попытаться хотя бы немного улучшить то, что нас восхищает, и все очарование погибнет.

    Недаром почтенный Бо[228] говорил: «Мысли доставляют удовольствие, когда приходят внезапно. Ветер чист, когда вольно гуляет на просторе».

    84

    Возвращать своей природе изначальную чистоту — все равно что есть, когда голоден, и пить, когда тебя мучает жажда. Так ты укрепишь и тело, и разум.

    Если же сердце погрязло в заблуждениях, то, даже рассуждая о сосредоточении и распевая гатхи, будешь понапрасну расточать силы.

    85

    В сердце человека есть мир подлинного. В нем не слышно звуков свирелей и струн, но всегда царит радость. В нем не обоняешь ароматы чая или курительных свеч, но всегда разлито чистое благоухание.

    Очисти разум и отрешись от вещей, забудь о мыслях и предоставь телу свободу — тогда сможешь туда проникнуть.

    86

    Золото добывают из руды. Яшму извлекают из обыкновенных камней. Не будь обманчивой видимости, было бы невозможно искать правду.

    Истину можно найти в кувшине с вином. Блаженных небожителей можно встретить в обществе публичных женщин. Даже самое возвышенное нельзя отделить от вещей обыденных.

    87

    В мире десять тысяч вещей, в человеческой жизни десять тысяч истин[229], на земле десять тысяч дел. Если смотреть на них с обыденной точки зрения, они предстанут бессмысленной путаницей. А если смотреть на них с точки зрения праведного Пути, во всем обнаружится незыблемый порядок. К чему беспокоиться о различиях? К чему что-то выбирать да выгадывать?

    88

    Когда в душе царит безмятежность, даже кутаясь в рогожу, вбираешь в себя дух гармонии Неба и Земли.

    Когда в сердце царит довольство, даже питаясь отрубями, знаешь подлинный вкус жизни.

    89

    Обремененность вещами и свобода от вещей коренятся в нашем сердце. Для прозревшего правду даже лавка мясника и придорожная харчевня — все равно что царство Чистой Земли[230]. Не изведавший прозрения, даже окружая себя цитрами и журавлями, цветами и травами, не вырвет демонов из своего сердца.

    Одно изречение гласит: «Для того, кто прозрел истину, мир пыли — все равно что мир воистину сущего. Тот, кто не прозрел истину, даже уйдя в монахи ничем не отличается от самого пошлого мирянина». Верьте этим словам.

    90

    Если отрешишься от всех забот, в убогой келье словно появятся расписные потолки с плывущими облаками и протянутся жемчужные занавеси, точно струи дождя.

    Если после третьей чары постигнешь смысл этой жизни, то только и будешь знать, что перебирать струны, осязая лунный свет, да пением свирели вторить шепоту ветра.

    91

    Когда постигаешь безмолвие всех голосов, донесшийся до слуха щебет птицы рождает в душе ощущение недостижимой глубины.

    Когда мыслями пребываешь в пустыне, попавшийся на глаза свежий стебель заставляет поверить в беспредельную силу жизни.

    Нельзя не видеть: природа, данная нам небесами, не выносит оцепенения; нечаянная встреча более всего взбадривает дух.

    92

    Почтенный Бо говорил: «Лучше вольно доверяться созидательной силе Небес, чем уповать на собственное разумение»[231]. Почтенный Чао[232] говорил: «Лучше держаться постоянства пустоты, чем связывать свои тело и разум».

    Тот, кто распущен, скатится к сумасбродству. Тот, кто пытается сдержать себя, закоснеет.

    Только тот, кто умеет воспитывать и тело, и дух, может по своей воле быть в меру стесненным и в меру свободным.

    93

    В снежную ночь при ясной луне сердце становится чистым. С весенним ветром под теплым солнцем в душе воцаряется мир.

    Жизнь природы и человеческий дух слиты неразделимо.

    94

    В словесности преуспеваешь благодаря безыскусности. В служении правде делаешь успехи благодаря безыскусности. В слове «безыскусность» заключен глубочайший смысл.

    «В деревне Персикового источника лаяли собаки, и среди тутовых деревьев кричали петухи»[233]. Что может быть прелестнее этой картины? А когда мы доходим до изощренных фраз вроде «лунный свет в замерзшем пруду» или «вороны приютились на засохшем дереве», мы словно наталкиваемся на безжизненную пустоту.

    95

    Когда вещи служат нам, мы равнодушны к приобретениям, не огорчаемся из-за потерь и всегда свободны душой.

    Когда мы сами служим вещам, мы гневаемся из-за неурядиц, любим, когда нам угождают, и связаны путами с ног до головы.

    96

    Если понять, что высшая истина пуста, все явления окажутся пустыми. Отвергать явления и держаться за «истинно-сущее» — все равно что отворачиваться от тени и признавать телесную форму.

    Когда сознание пусто, внешний мир тоже пуст. Отвергать мир, но признавать образы, существующие в сознании, — все равно что собирать падаль и отгонять мух.

    97

    Отшельник в горах чист душой и все делает в свое удовольствие. Поэтому за вином он без усилия весел, в шахматной партии без борьбы побеждает. Он исполнит чарующую мелодию на флейте без знания музыкальных ладов и исторгнет из цитры трогательный аккорд, не зная порядка струн. Не уславливаясь о встрече заранее, он радушно встретит и проводит гостя.

    Стараясь соблюсти в его обществе правила хорошего тона, чувствуешь себя погрязшим в мирской суете.

    98

    Если обратиться мыслью к тому, что есть до рождения, о чем мы можем думать? Если устремиться мыслью к тому, что есть после смерти, что мы сможем себе представить?

    В таком случае наши мысли рассеются, а наш дух станет пуст. Тогда мы сможем вознестись над вещами и пребывать в том, что предшествует всем образам.

    99

    Заболеть и лишь после этого счесть здоровье сокровищем, окунуться в хлопоты и лишь после этого счесть покой счастьем, — все это не назовешь проницательностью.

    Жить в счастье и знать, что оно корень несчастья, любить жизнь и знать, что в ней причина смерти, — вот дальновидное мнение.

    100

    Актеры покрывают лица пудрой и раскрашивают их красками, изображая красавцев и уродов. Но когда представление окончено и сцена пустеет, где пребывать красоте и уродству?

    Игроки в шахматы стремятся к победе, разменивая одну за другой свои фигуры. Но когда все фигуры разменены, где будут победитель и побежденный?

    101

    Очарование цветов, раскачиваемых ветром, и чистота снегов, озаряемых луной, понятны только тем, кто отрешен от мирской суеты.

    Прелесть свежей листвы и обнаженных ветвей над ручьем, красоту молодых побегов из старых стволов бамбука среди камней могут оценить лишь те, кому не ведома суетность.

    102

    Если с простым крестьянином заговорить о курятине и непроцеженном вине, он радостно подхватит разговор. Если его спросить об изысканных яствах, он ничего не поймет.

    Если спросить его о халате, подбитом ватой, и грубой поддевке, он с готовностью ответит.

    А спросишь об одеянии вельможи — он о том не ведает. Его натура целостна, поэтому желания его не идут далеко. Вот что самое возвышенное в человеческой жизни.

    103

    Сердце не есть то, чем оно предстает нам[234]. Что же в нем созерцать? Будда говорил, что тот, кто занимается созерцанием своего сердца, воздвигает себе лишние преграды.

    Все вещи, по сути, — одна вещь. Зачем же доказывать их равенство? Чжуан-цзы говорил, что тот, кто рассуждает о равенстве вещей, разбивает их единство[235].

    104

    Заслышав громкие звуки музыки и разгульные песни, бегу от них прочь, прикрываясь рукавом. Завидую прозревшему человеку, которому нипочем страсти мира.

    На исходе суток в полночный час брожу без устали в темноте, сокрушаясь о том, что род людской ввергают в океан страданий.

    105

    Когда в душе нет твердости, отвернись от красок и звуков мира, дабы мирские соблазны не смущали сердце. Так можно прозреть свою подлинную природу.

    Когда в душе появится стойкость, окунись в скверну мира, дабы сердце знало мирские соблазны и не смущалось ими. Так можно придти к духовному совершенству.

    106

    Тот, кто привержен молчанию и не выносит шума, избегает людей и стремится к покою.

    Он не понимает, что желание не быть с людьми создает обманчивую идею подлинности своего «я», а стремление к покою лишь рождает душевное волнение. Разве дано ему постичь мир подлинного, где «другие» и «я» суть одно, а движение и покой давно забыты?

    107

    Жизнь в горах наполняет нас чистой радостью, и каждая вещь вокруг рождает возвышенные думы. Вид одинокого облака и дикого журавля заставляет задуматься о недостижимом и беспредельном. Встретив камень, омываемый быстрым потоком, мечтаешь о белоснежной чистоте. Прикасаясь к старому можжевельнику или замерзшей сливе, думаешь о несокрушимой стойкости. Дружа с чайками и оленями, невольно освобождаешься от себялюбия.

    Но стоит только войти в суетный мир, и все вокруг будет увлекать в пучину опасностей и тревог.

    108

    Когда чувства созвучны природе, гуляешь босиком по душистой траве, и дикие птицы, забыв об осторожности, составляют тебе дружескую компанию.

    Когда сердце откликается пейзажу, сидишь в распахнутом халате среди опадающих цветов, и белые облака, проплывая мимо, ведут с тобой безмолвный разговор.

    109

    Все радости и несчастья людей порождены их собственными мыслями. Поэтому Будда говорил: «Страсти горят в душе, как печь огненная».

    Трясина алчности и вожделения — океан страданий. Одна мысль о чистоте превращает пылающий костер в прохладный пруд. Одна мысль о прозрении — это лодка, переправляющая нас на «другой берег».

    К расхождению в помыслах, различию состояний духа, разнице в понимании вещей никак нельзя относиться небрежно и легкомысленно.

    110

    Веревка, которой тянут ведро из колодца, перетрет колодезный сруб. Вода по капле точит камень. Тот, кто хочет познать истину, должен быть упорным. Вода сама находит себе дорогу. Созревший плод сам падает наземь. Тот, кто обрел истину, следует лишь влечению естества[236].

    111

    Когда разум приходит к покою, начинаешь ценить свет луны и дуновение ветра и понимаешь, что в заботах мирской жизни нет необходимости.

    Когда в сердце своем ты далек от мирской суеты и не испытываешь потребности красоваться перед людьми, зачем тосковать по безлюдным горам?

    112

    Когда цветы опадают, обнажаются скрытые в них семена. В самую морозную пору года ветер, сдувающий золу[237], предвещает возвращение теплых дней.

    Сила животворения живого всегда одолеет увядание и смерть. Кто это поймет, постигнет душу Неба и Земли.

    113

    После дождя в горном пейзаже открываешь новую красоту. В ночной тишине звук колокола особенно чист.

    114

    Когда восходишь на вершину, на сердце становится легко.

    Когда стоишь над рекой, мысли уносятся далеко.

    Когда читаешь книгу в снежную ночь, душа очищается.

    Когда напеваешь мелодию на вершине холма, чувствуешь прилив сил.

    115

    Если в сердце просторно, то и на груду золотых будешь смотреть, как на глиняный кувшин.

    Если в сердце тесно, каждый волосок будет давить на тебя, как как тележная ось.

    116

    Вне ветра и луны, ив и цветов нет созидательной силы природы. Вне чувств и желаний нет жизни сердца.

    Если только мы сможем добиться того, чтобы вещи служили нам, а не мы вещам, всякое желание будет исходить от нашего естества, и всякое чувство будет созвучно истине.

    117

    Только тот, кто постиг в себе самого себя, может предоставить всем вещам быть тем, что они есть.

    Только тот, кто возвратил Поднебесную Поднебесной[238], может пребывать вне мира, находясь в мире.

    118

    У человека праздного досужие мысли воруют жизнь. В человеке суетливом истинная природа не в силах себя проявить.

    Поэтому добродетельный муж не может не ведать тягот непрестанного бодрствования и не может не быть вольным, как ветер и луна.

    119

    Среди суеты человеческое сердце часто теряет свою непосредственность. Отрешись от мыслей, обрети покой — и ты будешь плыть вместе с облаками в небе, очищаться от пыли под струями дождя, радоваться, слушая пение птиц, и прозревать свое естество, созерцая опадающие цветы. Тогда для тебя не останется места, где бы ты ни обретал праведный Путь, и не будет вещи, в которой не проявлялась бы сила подлинности жизни.

    120

    Когда рождается ребенок, жизнь матери в опасности. Если ты скопил много денег, к тебе залезут воры. Нет радости, которая не сулила бы огорчений.

    Бедность научит воздержанию, болезнь — заботе о здоровье. Нет несчастья, которое не предвещало бы радости.

    Поэтому постигший истину человек не отделяет радость от огорчения, но забывает и о том, и о другом.

    121

    Если твой слух уподобится ущелью, которое вбирает в себя ветер и ничего не удерживает, «истинное» и «ложное» перестанут для тебя существовать.

    Если твое сознание уподобится озаренному лунным светом пруду, который отражает все образы и ничего в себе не таит, ты забудешь и о других, и о себе.

    122

    Те, кто погряз в мирской суете, опутаны мыслями о славе и выгоде, но в один голос клянут этот мир, называя его «грязным светом» и «океаном страданий». Им не ведомы ни белизна облаков, ни синева гор, ни проворство ручья, ни твердость камня. Они не знают, что цветы улыбаются птичьему щебету, а долины подхватывают песни дровосеков. Они не знают, что мир не грязен и что в океане жизни нет страданий, и лишь их собственное сердце покрыто грязью и отягощено заботами.

    123

    Созерцать наполовину раскрывшиеся цветы, а за чашей вина лишь слегка захмелеть доставляет удовольствие. Вид осыпающихся цветов и разнузданного пьянства неприятен.

    Ко всему законченному и доведенному до крайности следует относиться с большой осторожностью.

    124

    Горные травы никто нарочно не' поливает. Диких птиц никто не кормит. Но на вкус они душисты и нежны.

    Когда мы научимся не связывать себя условностями светской жизни, разве не очистимся мы и от ее зловония?

    125

    Прежде чем растить цветы и сажать бамбук, любоваться журавлями и наблюдать за рыбами, обрети в себе покой.

    Если же просто переселиться в красивую местность, окружить себя прелестными вещами, судить понаслышке о конфуцианской мудрости и твердить со слов Будды о пустоте всего сущего, что же тут изысканного?

    126

    Мужи горных лесов терпят лишения, но без усилий предаются возвышенным думам.

    Крестьяне, работающие в поле, грубы и неотесанны, но не теряют природной непосредственности.

    Лучше умереть в глуши, сохранив чистоту духа и тела, чем потерять себя в обществе рыночных торговцев.

    127

    Не предназначенное тебе счастье, неправедное приобретение, не уготованная творцом всего сущего удача — это все западни, расставленные миром для людей. Если, натыкаясь на них, не задирать кверху нос, непременно их обойдешь.

    128

    Наша жизнь, по сути, — кукольное представление. Нужно лишь держать нити в своих руках, не спутывать их, двигать ими по своей воле и самому решать, когда идти, а когда стоять, не позволять дергать за них другим, и тогда вознесешься над сценой.

    129

    Каждое совершенное дело наносит нам ущерб, оттого в Поднебесной бездеятельность всегда почиталось за счастье.

    Когда-то один человек сказал в своих стихах: «Дав совет государю, не проси себе знатный титул. Победа в одном сражении дается ценою гибели тысяч людей»[239]. Сказано и так: «Если в Поднебесной царит вечный мир, не жаль, коли в ножнах заржавеют мечи».

    Помните об этих словах, и тогда воинственные настроения в мире сами собой растают, как лед на солнце.

    130

    Похотливая женщина из-за любви к мужчинам становится монахиней. Пылкий человек из-за своей запальчивости уходит в монастырь. В благопристойном доме часто гнездятся блуд и распутство. Так уж устроен мир.

    131

    Если среди вздымающихся до небес волн люди, сидящие в лодке, сохраняют спокойствие, то и те, кто оказался за бортом, не потеряют самообладания. Если среди веселья и довольства люди, сидящие за одним столом, кричат и бранятся, все вокруг потеряют стыд.

    Хотя благородный муж не чурается обыденных дел, сердцем он странствует вне людских путей.

    132

    Немного сократить человеческую жизнь — значит немного стать свободней от мира. К примеру, сократив свои визиты, сможешь избавиться от лишних волнений. Если будешь реже говорить, будешь реже ошибаться. Если будешь меньше размышлять, меньше будешь тратить душевных сил. Если обуздаешь свой рассудок, сможешь вернуться к первозданной полноте жизни. Тот, кто хочет, чтобы дни были не короче, а длиннее, поистине навлекает на себя лишнюю обузу.

    133

    Морозу и жаре в природе противостоять легко, а горячность и холодность в человеке искоренить трудно.

    Даже если искоренить горячность и холодность в человеке легко, трудно устранить лед и пламя в собственном сердце.

    Когда устранишь лед и пламя внутри себя, не будешь знать недовольства, и весна станет твоей вечной спутницей.

    134

    Не обязательно держать в доме лучший чай, но чайник не должен стоять без дела. Не обязательно искать свежее вино, но кувшин не должен быть пуст.

    Неукрашенная цитра, даже не имея струн, рождает гармонию[240]. Пастушья дудка, даже не имея отверстий, исторгает сладостный напев.

    Если тебе трудно превзойти Фу Си[241], ты можешь по крайней мере стать товарищем Цзи Кана и Жуань Цзи[242].

    135

    Буддисты говорят о зависимом характере существования[243]. Конфуцианцы толкуют об удовлетворенности тем, что имеешь[244]. Эти принципы есть тот челн, на котором мы переправляемся через океан жизни.

    Путь наш необозрим. Если мы захотим заранее его просчитать, мы ввергнем себя в бесконечный хаос мыслей. Если будем спокойно принимать все, что с нами происходит, мы непременно достигнем берега.


    Примечания:



    1

    Термин «помраченность» (мин) имеет отношение к самоскрывающейся природе просветленного сознания, которое интимно удостоверяет свою подлинность в акте самопреодоления. «Помраченность» в даосской литературе обозначает творческое начало мироздания как разрыв в длительности сознания, который не имеет опытного содержания, но делает возможным всякий опыт. Она соответствует первичному, имплицитному пониманию, «не-знанию» дао, которое не требует выражения и заявляет о себе в аномальной или, по-китайски, без-умственно безумной «осмысленной речи», в псевдовыразительных фигурах иронии и смеха.



    2

    В оригинале употреблено словосочетание и си, означающее буквально «один перерыв». Речь идет о реальности как длящемся отсутствии — безусловном, не подготавливаемом прошлым опытом и отрицающем актуальное состояние момента чистого творчества. Отметим, что знак си означает также дыхание, веяние.



    9

    Философская и литературная традиция Китая нацеливала на соединение разумного и чувственного в человеке и, по сути дела, исключала противостояние того и другого. Идея приведения чувственной жизни человека в согласие с порядком мироздания (который является в конце концов Хаосом как бесконечным множеством порядков) свойственна всем направлениям традиционной китайской мысли.



    10

    Ответы «патриарха Дамо» отмечают разные грани основной темы китайской традиции — темы самоскрывающегося «истинного владыки» мира, который, являя предел всех перспектив созерцания, пред-оставляет всему место быть. В китайской мысли эта символическая глубина всех фактов сознания осмыслялась одновременно как бесконечно-сложная сеть космических соответствий и как ускользающее присутствие реальности, говоря по-китайски, — «дракон в облаках». Тема сверхчеловеческого в человеке введена в китайскую традицию Чжуан-цзы, который говорил о «Великом Предке» каждого человека или о «подлинном облике» человека, который существует «прежде нашего рождения» (позднее эти слова Чжуан-цзы были подхвачены чаньскими наставниками). Вопрос о том, кто «присутствует в присутствии», «сознает в сознании», «прозревает в прозрении» и т. д., выдвинут на первый план во многих «Наставлениях», составленных Юаньу.



    11

    Чжаочжоу процитировал две начальные строки из раннего произведения чаньской словесности — «Надписи о вере в сознание», приписываемой Третьему патриарху чань.



    12

    В мифологии буддизма считалось, что «Будда солнечного лика» живет в мире восемнадцать сотен лет, а «Будда лунного лика» — один день и одну ночь.



    13

    Лакированная лохань — одно из традиционных в чаньской литературе обозначений непросветленного, пребывающего в неведении сознания. Соответственно «выбить дно» или «сломать» лакированную посуду на языке чаньских наставников означало достичь внезапного просветления.



    14

    В своем ответе Чжаочжоу обыграл то обстоятельство, что его прозвищем стало название города, где он проповедовал. Слова чаньского наставника, очевидно, намекают на абсолютную свободу духа в чаньском идеале «просветленности».



    15

    Имеется в виду высший, подлинно всеобъемлющий смысл буддийской доктрины, который, согласно представлениям буддистов Китая, Будда излагал в последний период своей жизни.



    16

    В этом сюжете вновь обыгрывается тот факт, что прозвище наставника Чжаочжоу произошло от названия города, в котором находился монастырь Чжаочжоу. Кроме того, в нем содержится намек на традиционное в буддийской литературе сравнение освобождения или спасения всех существ с «переправой на другой берег».



    17

    То есть постичь высший смысл учения Будды.



    18

    Эти слова напоминают изречение Лао-цзы: «Небесная сеть неощутимо-редка, но из нее ничто не ускользает».



    19

    Высказывание Юньмэня напоминает стихотворное по учение наставника Шитоу:

    В глубине света есть мрак,
    Но не ищите в нем мрак.
    В глубине мрака есть свет,
    Но не сильтесь увидеть в нем свет.


    20

    Здесь приводятся слова чаньского наставника IX века Яньтоу. Под «входящим в ворота» подразумеваются данные чувственного восприятия.



    21

    Согласно закону кармы, все, что имеет причину (то есть получено от другого), неизбежно придет и к своему разрушению.



    22

    Наша — в индийской мифологии четырехголовые и восьмирукие драконы, вооруженные мечами.



    23

    К загадке о том, имеется ли у собаки природа Будды, Умэнь питал особую симпатию. Недаром этот гунъанъ помещен в сборнике первым и сопровождается необычайно пространным комментарием, где он именуется «заставой всех патриархов», то есть средоточием учения чань.

    Именно над ним медитировал Умэнь прежде чем достичь просветления, и им навеян принадлежащий Умэню экстравагантный стих, состоящий из одного слова:

    Нет, нет, нет, нет, нет.
    Нет, нет, нет, нет, нет.
    Нет, нет, нет, нет, нет.
    Нет, нет, нет, нет, нет.

    Первоначальная запись беседы Чжаочжоу включает в себя возражение его собеседника, который заметил: «Но ведь природа Будды проницает все существа, от будд до муравьев. Как же можно сказать, что у собаки ее нет?» Чжаочжоу ответил: «Собаке свойственно проводить различия». В другой раз Чжаочжоу дал утвердительный ответ на тот же вопрос о том, есть ли у собаки природа Будды. «Отчего же существо, обладающее природой Будды, родилось в столь неприглядном обличье?» — спросил собеседник Чжаочжоу. «Оно приняло заблуждение за истину», — последовал ответ.



    24

    Пустотная полнота (сюйу) — даосский термин, обозначающий всеобъемлющую целостность бытия, несводимую к тому или иному актуальному состоянию, но делающую возможным существование каждой вещи. В древней даосской литературе такая «пустотная полнота» уподоблялась, в частности, материнской утробе, порождающей все сущее.



    93

    Первое высказывание в литературных произведениях Китая, тем более классических, всегда имело особенное значение. Оно играло роль — прибегая к музыкальной терминологии — своеобразной увертюры, в которой должны прозвучать основные темы традиционного наследия. Так, в данном афоризме Хун Цзычэна праведный Путь человеческой жизни фактически определяется как длящееся отсутствие и символическая глубина образов, сообщающая о «Великом Предке» каждого из нас, который опознается как «тело после тела» (так буквально сказано в оригинале) и «вещь за пределами вещей». Тут же указывается, что постижение Пути равнозначно «сохранению», «схоронению» изначально-неопределенной цельности бытия и что оно даруется не безличным, объективированным знанием, а максимально чутким отношением — следовательно, отношением одновременно волевым и вольным — к миру. Одним словом, китайский автор идет от априорной полноты понимания, открываемой доверительным вниманием к доопытной и домыслимой «подлинности» бытия. Поэтому отмеченная выше смысловая универсальность первого афоризма кажется не просто дидактическим примером, но и внутренней потребностью творчества. Здесь афоризм приобретает права высказывания, призванного возвращать к неизреченной первичной правде человека и предлагающего своего рода обратное, возвратное движение мысли: то, что сказано прежде всего, должно быть понято в последнюю очередь (ведь и сама традиция опознается как нечто «уже бывшее» лишь потому, что подразумевает открытие бесконечного поля опыта). Подобное, так сказать, инверсивное изложение воспроизводит круговорот Пути, в котором свершение есть «возвращение», или «перевертывание» (фанъ, дянь-дао). В перспективе этого вечного (невозвращения самое близкое предстает самым далеким и наоборот. Реальность раскрывается здесь как абсолютное Присутствие, лишенная протяженности символическая дистанция. В переводе М. Вилетг-Эмери представленная в данном высказывании оппозиция сводится к противопоставлению «времени безмолвия» (?) и «отсутствию одиночества».



    94

    Выражение «механический ум» восходит к Чжуан-цзы, который утверждал, что у тех, кто пользуется машинами, ум становится механическим. Подчеркнем, что корнем зла для Чжуан-цзы являются не механизмы сами по себе, а механически мыслящие люди. Более того, в китайской традиции вообще не проводилось различия между механическим и органическим. Тот же термин «механизм» (цзи) употреблялся для обозначения импульса жизненного роста. Говоря о пороках «механического сознания», Чжуан-цзы на редкость прозорливо для древнего философа разглядел опасности подчинения человеческого духа субъективной интенциональности, что ведет к строгой фиксированности отношений человека в мире и, как следствие, к обессмысливанию бытия, к индифферентности и отвращению человека к им же созданному предметному миру. Заметим, что китайская традиционная мысль вообще не отождествляла сознание с его содержанием — интеллектуальным или чувственным.



    95

    Тема сокровенности талантов благородного мужа занимает видное место уже в наследии Конфуция. Последний сам сравнивал свой талант с прекрасной яшмой, хранящейся в шкатулке.



    96

    Термин ци обозначал всеобщую энергетическую субстанцию мира, иногда уподобляемую эфиру или пневме. В Китае ци считалась субстратом всех вещей, но вместе с тем пустотой, объемлющей все сущее, а также истоком и внутренней формой жизни. Здесь содержится намек на изречение, приписываемое Конфуцию: «Хорошее лекарство горько на вкус, но излечивает болезнь. Искренние речи неприятны для слуха, но исцеляют поведение».



    97

    Имеется в виду ядовитый отвар, который в древнем Китае якобы приготавливали из перьев мифической птицы чжэнь.



    98

    Радость (лэ) — традиционная, еще Конфуцием и древними даосами возвещенная спутница мудрости в китайской культуре. В конфуцианстве радость идеального человека проистекает из осознания им своей безупречной, встроенной в общественный и природный порядок, деятельной причастности к мировой гармонии. Итог радости даосского мудреца — переживание полноты бытийствования, предшествующее рациональному пониманию и равнозначное незаинтересованному, истинно царственному наслаждению чистой игры. И в конфуцианстве, и в даосизме радость мудрого удостоверяет бесконечность человека, сокрытую в его конечности.



    99

    Термин дань обычно переводится на русский язык словами «безвкусный», «пресный». В китайской традиции он указывает на состояние отсутствия качеств, неизменной «срединности», которые делают возможным всякую сущность, предваряют все сущее. Еще в «Дао-Дэ-цзине» Лао-цзы «пресно-безвкусная» реальность отождествляется с Великим Путем.



    100

    Если говорить точнее, имеется в виду космическая энергия ци, некая квазиматериальная субстанция, иногда уподобляемая эфиру или пневме. В Китае ци считалась субстратом всех вещей, но вместе с тем пустотой, объемлющей все сущее, и энергией самой жизни.



    101

    Выражение «сидеть в одиночестве и созерцать сердце» может обозначать медитацию. Последняя, впрочем, в минскую эпоху далеко не всегда проводилась по каким-либо техническим правилам.



    102

    В оригинале говорится о «великой пружине», или «великой движущей силе» (да цзи). Термин «цзи», введенный в китайскую традицию Чжуан-цзы, часто употребляется в афоризмах Хун Цзычэна и выступает одним из обозначений реальности Дао. В этом качестве он стоит в одном ряду с понятиями «подлинность», «небо», «метаморфоза», «внутреннее», «полнота природы» и др. Отсюда широко употребительные в даосских текстах словосочетания: «подлинная движущая сила» (чжэнь цзи), «сокровенная движущая сила» (сюань цзи), «небесная движущая сила» (гпянь цзи) и т. д. Знак «цзи» имеет также значение «пружина», «механизм», и его превращение в философское понятие отобразило нежелание традиционной китайской мысли различать между организмической целостностью и механистической слаженностью. В философии Дао «движущая сила небес» — это бытийственная полнота сущего, предоставляющая каждой вещи место быть тем, что она есть. В западной философии ее аналогами до некоторой степени являются понятия энтелехии в метафизике Аристотеля или «внутренней формы» в символической философии Э. Кассирера.



    103

    Имеются в виду высокопоставленные чиновники.



    104

    Таково одно из главных, с древности известных, правил жизненной стратегии китайцев. См., в частности, гл. IХ «Дао-Дэ цзина».



    105

    В оригинале букв.: «взращивать внутреннее совершенство» (дэ). Совет «бережливостью взращивать внутреннее совершенство» содержится в наставлениях сыновьям знаменитого полководца древности Чжугэ Ляна.



    106

    Творец всего сущего — идущее от Чжуан-цзы метафорическое наименование предельной реальности, то есть Пути. Следует подчеркнуть, что Великий Путь в даосизме превосходит личностный абсолют. Дао в китайской мысли воплощает предел уступчивости и поэтому «сам себе не принадлежит».



    107

    Наставление не стремиться к «полноте свершений» содержится в даосском каноне «Дао-Дэ цзин».



    108

    «Регулирование дыхания», «созерцание сердца» — названия распространенных форм йогической практики в даосизме и буддизме.



    109

    Мертвый пепел и высохшее дерево — традиционное в Китае обозначение душевного состояния подвижника, который, говоря языком даосов, «сам себя похоронил». Эти образы употреблялись также для обозначения творческого наития художника. В китайскую традицию они перешли из сочинений Чжуан-цзы.



    110

    Парящие в облаках коршуны и снующие в воде рыбы — аллегория жизненной свободы, восходящая к древнему канону «Книга Песен».



    111

    В китайской традиции просветленное сознание есть само воплощение предельной реальности, или Великого Пути. Оно покойно, проникнуто светом, пустотно и все вмещает в себе, как само небо; оно прозрачно, податливо и чисто, как недвижная вода. Эта бесконечная пустота как бы преломляется в бесчисленное множество жизненных превращений и не существует вне них. Мудрый не пытается переделать мир, он предоставляет всему свободу быть и, следовательно, свободу жизненных превращений.



    112

    В старину китайцы верили, что некоторые насекомые рождаются из нечистот, а гнилушка способна превратиться в светлячка.



    113

    Совет «хранить покой» восходит к главе XVI «Дао-Дэ цзина». Отметим, что «сохранение» изначальной органической цельности, которая дается в телесной интуиции (вспомним также даосский идеал «схоронения себя»), неизменно противопоставляется в даосских текстах объективному, предметному «знанию».



    114

    Выражением «праведная жизнь» передано здесь слово сочетание дао-дэ (букв, «праведный путь и совершенство»), которое в современном китайском языке обозначает мораль, нравственность. «Человечность» и «долг» — две главные добродетели в конфуцианстве. В целом данное высказывание выдержано в духе даосской критики этического формализма, свойственного конфуцианству.



    115

    Букв.: «оставь другим третью часть».



    116

    В традиционной китайской науке, исходившей из идеи органического, жизненного единства человека и мира, жизнь рассматривалась как гармонически организованное скопление ци, а смерть — как рассеивание жизненной энергии в «плавильном котле» мирового круговорота.



    117

    Данное изречение отчасти напоминает высказывание известного конфуцианского философа Ван Янмина (начало XVI в.), гласящее: «Рассеять разбойников, прячущихся в горах, легко. Рассеять разбойников, скрывающихся в сердце, трудно».



    118

    В данном афоризме отобразилась традиционная даосская идея неразличения свободы желания и отсутствия желаний — одно из преломлений даосской темы «утонченного совпадения» противоположностей в бытии Дао. Даосский мудрец «сводит на нет желания», но в то же время, говоря словами Чжуан-цзы, «дает претвориться одухотворенному желанию». Таким образом, в жизненном идеале даосов чистое желание, не направленное на объекты, смыкается с освобожденностью сознания от страстей, подобно тому, как невозмутимый покой гносиса совпадает с конкретностью предметной практики. Как заметил по поводу даосской традиции К. Юнг, «китайцы не имеют импульса к насильственному подавлению инстинктов, который истерически раздувает и отравляет нашу духовность. Человек, живущий инстинктами, способен освободиться от них и притом так же естественно, как жил ими».



    119

    Букв.: «обладаю человечностью».



    120

    Здесь в несколько измененном виде воспроизводятся слова древнего конфуцианского философа Мэн-цзы (IV–III вв. до н. э.).



    121

    В древней «Книге Перемен» есть упоминание о баране, который вонзил свои рога в плетень и потому не может ни двинуться вперед, ни отступить.



    122

    Имеется в виду, в сущности, постижение «подлинности» жизни, превосходящее все доктрины и формальные определения, которое в эпоху Хун Цзычэна было осознано как жизненный идеал традиции.



    123

    Ли — китайская мера длины, равная примерно 600 м.



    124

    Согласно представлениям традиционной китайской медицины о связях между органами чувств и внутренними органами, в человеческом организме глаза соотносятся с печенью, а уши — с почками.



    125

    Здесь развивается традиционная для конфуцианства тема моральной самооценки и, как следствие, полной внутренней самодостаточности «мужа, преданного учению». Еще в древности она породила известный принцип: «Не обманывать в темноте».



    126

    Цитируемые слова принадлежат ученому II в. до н. э. Ли Сы.



    127

    «Полнота подлинности» (цюанъ чжэнь) — традиционный идеал духовного совершенства в даосизме. Это словосочетание дало название самой распространенной даосской секте Северного Китая — Цюанъчжэнь цзяо.



    128

    В тексте сказано буквально «выставлять перед глазами цветы», то есть, по-русски, «втирать очки».



    129

    В китайской традиции апология пустоты и незавершенности восходит к «Дао-Дэ цзину».



    130

    Тыква-горлянка — восходящий к даосской традиции символ всеобъятно-пустотной реальности Дао и жизненной мудрости. Она слыла традиционным атрибутом бедного ученого, живущего уединенной и скромной жизнью.



    131

    Еще одна попытка объяснить соотношение обыденного и просветленного сознания, которое уподоблялось (в даосской мысли) отношению зеркала к отражаемым в нем вещам. Просветленное сознание, согласно традиционной мысли Китая, — это не сущность, не опыт, не идея, не факт, но и не ничто. Его природа воплощена в самом потоке образов, возникающих в абсолютном пространстве воображения — этой пустотной среды выявления всего сущего.



    132

    Данная фраза представляет собой несколько видоизмененную цитату из древнего сочинения «Домашние поучения Конфуция».



    133

    Байгиа — литературный псевдоним известного конфуцианского ученого Чэнь Сяньчжана (1428–1499).



    134

    Имеется в виду как бы постоянно бодрствующее состояние сознания, которое достигается познанием предельности всякого опыта и потому позволяет человеку всегда помнить о своем состоянии и вместе с тем быть доверительно открытым «полноте бытия», освобождаясь таким образом от пут страстей.



    135

    Имеется в виду центральная, не предназначенная для жилья комната в китайском доме, где стоял семейный алтарь и принимали гостей.



    136

    Сравнение сознания мудреца с зеркалом традиционно для китайской мысли и восходит к Чжуан-цзы, который говорил: «Сознание мудреца подобно зеркалу: оно не влечется за вещами и не стремится им навстречу, отражает — и не удерживает их». Метафора зеркала, как уже отмечалось выше, иллюстрирует идею недвойственности просветленного и обыденного сознания, которые не имеют между собой ничего общего, но и не отличаются друг от друга.



    137

    «Не обманывать в темноте», то есть не совершать обман даже в тех случаях, когда его никто не заметит, — один из традиционных девизов китайской морали. Как таковой он вошел в китайскую традицию в течение первых столетий н. э. и дал жизнь ряду назидательных анекдотов. Рассказывают, например, что чиновник Жуань Чан ши, живший в V веке, однажды отправился в ночной дозор в домашних туфлях и наутро сам же настоял на том, чтобы его строго наказали за нарушение приличий. Впрочем, еще в I веке ученый Чжан Чжань, по преданию, бдительно следил за выверенностью каждого своего жеста, даже находясь один в темной комнате. Однако действительным истоком этой поговорки явился, по-видимому, древний обычай, по которому глава семьи приносил жертвы предкам один в затемненной комнате. В такие минуты, даже будучи недосягаем для посторонних взоров, он должен был держаться тем более почтительно перед лицом невидимых духов.



    138

    В оригинале говорится буквально о «пробуждении», или «осознании» (цзюэ), которое китайские комментаторы единодушно отождествляют с духовным «просветлением» чань-буддизма. М. Вилетт-Эмери, вольно или невольно делая уступку западному интеллектуализму, передает эту строку словосочетаниями: «рождение мысли, овладение сознанием».



    139

    В тексте употреблен термин гуань шоу, родственный чаньскому понятию «заставы» {гуань). Термин гуань шоу часто употребляется в текстах позднего Средневековья, где он обозначает некое затруднительное положение, духовное испытание, удостоверяющее подлинность постижения истины.



    140

    Небесная природа, по китайским представлениям, — подлинная природа каждого существа, равнозначная полноте бытийствования всего сущего. Современный публикатор книги Хун Цзычэна У Цзягоу комментирует это изречение популярными строками из стихотворения древнего поэта Ван Цзи: «Когда стрекочут цикады, в лесу еще тише. Когда поют птицы, гора еще покойнее».



    141

    В оригинале употреблен термин дэ, который здесь чаще всего переводится как «внутреннее совершенство», иногда — «добродетель».



    142

    В данной фразе содержится аллюзия на легенду о древнем философе Цзоу Яне. Преданно служивший своему государю Цзоу Янь однажды был брошен в тюрьму по клеветническому доносу, и тогда с возмущенных небес вдруг посыпался снег, хотя дело было в начале лета.



    143

    Аллюзия на легенду о жене некоего древнего полководца, погибшего в сражении. Вдова десять лет безутешно рыдала над телом мужа, и тогда крепостная стена будто бы сама собой рухнула.



    144

    Суждение о «теле, полученном взаймы», восходит к Чжуан-цзы, как и следующий далее призыв искать опору не в отдельных вещах, а в тотальности бытия. Следует помнить, что тезис о «единотелесности» бытия в традиционной китайской мысли сопряжен с признанием множественности перспектив созерцания и их полной равноценности. Эта единотелесность дана лишь как ускользающая пустотность предела всех «жизненных миров», зияние перспективы всех перспектив. Тело Дао — поистине пусто-телое.



    145

    Как только что было сказано, выражение «одно тело», «единотелесность» (и ти) служило в китайской мысли традиционным именованием предельной реальности как «мира в целом».



    146

    Данная фраза навеяна сентенцией Лао-цзы: «Великое искусство подобно неумению».



    147

    М. Вилетт-Эмери в этом месте неправомерно объединяет два вопроса в один: «Кто сознает, что мы поступаем нехорошо?»



    148

    Истинный Господин — идущее от Чжуан-цзы определение бодрствующего, просветленного сознания — сознания, открывшегося своей открытости бытию.



    149

    В оригинале говорится об «импульсе», или «источнике движения мировой энергии», «движущей силе мировой пневмы» (ци цзи).



    150

    Великая Пустота (тай сюй) — традиционное наименование самоскрывающегося зияния бытия, которое предоставляет всему место быть и, вмещая в себя все перспективы созерцания, воплощает собой полноту бытийствования.



    151

    У М. Вилетг-Эвери: «Политика, вдохновленная Небом. Этот вариант не соответствует ни общему смыслу изречения, ни духу китайской культуры.



    152

    «Бескрайняя добродетель» (улян гундэ) — выражение из буддийской литературы.



    153

    В некоторых изданиях книги Хун Цзычэна последняя фраза выделена в отдельное изречение.



    154

    М. Вилетт-Эмери предпочитает говорить не просто о знании (как, собственно, и значится в оригинале), а о «силе суждения», что в очередной раз придает китайскому суждению неоправданный интеллектуальный крен. У Цзяогоу поясняет этот знак словосочетанием «видеть-знать», что можно перевести как «понимание».



    155

    Данный образ восходит к Чжуан-цзы, уподоблявшему бытие «флейте с десятью тысячами отверстий». Заметим, что Чжуан-цзы намекал на полную преемственность между пустотой полой трубки, именуемой флейтой, пустотой мировой пещеры, каковой считалась Земля во многих архаических традициях, в том числе в Китае, и, наконец, Великой Пустотой Дао. Так, согласно даосскому философу, флейта и другие творения рук человеческих выявляют или, лучше сказать, устанавливают присутствие нерукотворной пустоты Хаоса. Другими словами, техническая деятельность человека, по представлениям даосов, призвана оберегать зияние «небесной пустоты», равнозначной «полноте природы».

    Притча Чжуан-цзы о «флейте Человека» и «флейте Неба» — еще одно напоминание о том, что предметная практика человека становится возможной благодаря абсолютной дистанции пустоты как «небесного простора» и не отличается от бытия Хаоса.



    156

    Хаос, предстающий бесконечным богатством разнообразия мира, но всегда тождественный себе, — традиционный образ реальности в даосизме. По определению американского философа В. Холла, даосский Хаос являет собой, скорее, неопределенное множество порядков.



    157

    «Пролить свет на себя самого» — традиционная формула, заимствованная из литературы чань-буддизма. Речь идет о том, чтобы «осветить светом высшей мудрости свое индивидуальное сознание».



    158

    Белый снег — название песни древнего царства Чу, которая традиционно считалась одним из лучших образцов изящной словесности.



    159

    Дома с красными воротами имели в старом Китае высокопоставленные чиновники.



    160

    «Колесница, не поворачивающая вспять», — принятый в буддийской литературе образ религиозного подвижничества.



    161

    «Вечно сияющий светильник» — еще один распространенный в буддийской литературе образ просветленного сознания.



    162

    Высокая шапка и широкий пояс — традиционные метонимические наименования знатного ранга.



    163

    Цитата из стихотворения известного ученого и поэта XI века Су Дунпо.



    164

    В оригинале букв.: «источник животворения жизни». Выражение «животворение живого» (шэн шэн) восходит к «Книге Перемен» и, по мнению древнего комментатора Кун Инда, означает «непрерывность круговращения Инь и Ян, благодаря чему живущие позже наследуют живущим ранее».



    165

    Уподобление Великого Пути мироздания плавильному котлу, в котором все сущее переплавляется, непрерывно приобретая новые формы, принадлежит древнему даосскому философу Чжуан-цзы. В данной фразе речь идет о традиционном для китайской культуры идеале соучастия творческому потоку перемен, дарующего способность преображать мир силой сокрытого нравственного воздействия. Напомним, что китайское понятие добродетели (дэ) предполагает причастность к творческой мощи бытия.



    166

    Истинный господин — метафорическое наименование просветленного духа. Выражение восходит к Чжуан-цзы.



    167

    Букв.: «возыметь сердце, охватывающее Небо и Землю». Перевод М. Вилетт-Эмери: «водворить нравственное чувство в мироздании».



    168

    Цзюнъ — китайская мера веса, равная приблизительно 18 кг.



    169

    Мотив «благотворной болезни» — даосского происхождения. Он занимает достойное место в ряду вызывающе-парадоксальных образов и тем «безумных речей» Чжуан-цзы. В сочинениях древнедаосского философа болезнь выступает метафорой «особливости» даосского мудреца, его готовности и способности к самотрансформации, его открытости потоку перемен (в этом качестве болезнь оказывается синонимом сна).



    170

    В оригинале речь идет о конфуцианском моральном идеале «человечности», или «гуманности» (жэнь).



    171

    Данный образ восходит к Чжуан-цзы. О смысле его лучше сказать словами самого Чжуан-цзы: «Вершей пользуются для ловли рыбы. Поймав рыбу, отбрасывают вершу. Силками пользуются для ловли зайца. Поймав зайца, забывают про силки. Словами пользуются для выражения смысла. Постигнув смысл, забывают слова. Где же найти мне забывшего слова человека, чтобы перекинуться с ним словом?» У Чжуан-цзы речь идет, в сущности, о восприятии слова во всей полноте его смысловых потенций, превосходящей любое его условное значение.



    172

    Выражение «кара Неба» принадлежит Чжуан-цзы, у которого оно относится, по-видимому, к предметной практике человека, выделяющей его из животного мира. В данном случае понятие «небесной кары» выступает синонимом ослепленности людей, которые «не веда ют, что творят».



    173

    Цитата из приписываемого Конфуцию толкования на древний канон «Книга Перемен».



    174

    Сюцай — обладатель низшего ученого звания в старом Китае. Считалось, что он еще не закончил своего образования.



    175

    Сосна и кипарис — традиционные в Китае аллегории душевной стойкости благородного мужа.



    176

    В этом суждении содержится аллюзия на строку стихотворения ученого XI века Чэн И.



    177

    В тексте букв.: «полнота подлинности» (цюанъ чжэнь). Так традиционно обозначался жизненный идеал даосизма.



    178

    Китайские комментаторы находят в данном изречении почти дословное повторение строк поэта сунской эпохи Вэнь Линя: «Деревья опали, высохли воды, голы тысячи скал. //В этом я вдруг прозреваю доподлинное естество».



    179

    Искусство создания карликовых садов пользовалось огромной популярностью в средневековом Китае и стало одним из высших воплощений традиционных принципов китайской эстетики.



    180

    Простейшее объяснение этого образа состоит в том, чтобы отождествить наш обыденный опыт со сном (популярный мотив в китайской литературе). В таком случае наши желания и мечты окажутся не чем иным, как «снами во сне». Уподобление духовного просветления «великому пробуждению от великого сна» введено в китайскую традицию Чжуан-цзы. Отметим, что опыт просветления не устраняет обыденный опыт, так что «великое пробуждение» в известном смысле означает пробуждение ко сну. Отсюда свойственная китайской мысли апология «обыкновенного сознания» как вершины духовной просветленности.



    181

    Букв.: «тело вне тела». Само выражение (встречающееся уже в начальном изречении книги) взято из буддийской литературы, где «тело вне тела» обозначает нирвану.



    182

    Здесь содержится намек на традиционный в китайской мысли и развитый в особенности чань-буддизмом принцип передачи истины «от сердца к сердцу», вне слов. В чаньской традиции имеются предания о наставниках, которые пережили просветление, созерцая лунный свет или слушая шорох бамбука. В свете этого принципа видимые образы трактовались как мертвые, отчужденные «следы» реальности, что отчасти объясняет пристрастие китайцев к букве текста, к формалистике архивистского знания.



    183

    Образ «цитры без струн» встречается в жизнеописании древнего поэта Тао Юаньмина, где сказано, что Тао Юаньмин «мечтал о цитре без струн».



    184

    Каменные палаты и Киноварная гора — обители бессмертных небожителей в даосизме, даосский «рай».



    185

    Пять озер—пять крупнейших озер Китая, здесь: весь мир.



    186

    Выражение «предвечный импульс» (цянь цзи) хорошо определяет природу символической реальности Великого Пути, который предваряет, предвосхищает все сущее.



    187

    Прах, рожденный от праха, — одно из названий живых существ, принятое в буддийской литературе.



    188

    Тень, отбрасываемая тенью — популярный в китайской литературе образ славы и богатства.



    189

    Сравнение борьбы правителей государств за господство над миром с войнами между царствами, расположенными на рожках улитки, принадлежит Чжуан-цзы.



    190

    «Упрямое пристрастие к пустоте» осуждается в буддийской литературе как один из самых распространенных пороков медитативной практики. «Тело как высохшее дерево, сердце как остывший пепел» — метафорическое обозначение медитативного состояния, восходящее к книге Чжуан-цзы, где оно имеет положительный смысл.



    191

    Совет «смотреть на славу и богатство, добытые нечестным путем, как на плывущие облака» содержится уже в высказываниях Конфуция.



    192

    Сравнение мудрого с «одиноким трезвенником» в обществе пьяных содержится в «Чуских строфах», по традиции приписываемых древнему поэту Цюй Юаню.



    193

    Одним из важных следствий философии пустоты и предельности в китайской мысли является представление о прерывности («помраченности») просветленного сознания и восприятие жизни не столько как данности, сколько как среды опыта, бесконечно сложной сети отношений между вещами. Бытие в таком случае оказывалось неисчерпаемой конкретностью и чистой качественностью, определявшихся положением в пространственно-временном континууме. Соответственно, взаимопревращение вещей приравнивалось к смене перспективы созерцания и в китайской традиции имело статус не пустой фантазии, а принципа научного знания. Средневековый китайский ученый охотно согласился бы с таким представителем европейской герметической традиции, как Парацельс, который утверждал, что «мысль можно передать с одного берега океана на другой, а работу, требующую месяца труда, можно сделать за день». В традиционных китайских представлениях о пространстве и времени чрезвычайно рельефно отобразилась органическая связь науки и искусства, рефлексии и творческого изображения в старом Китае.



    194

    Здесь цитируется ХIII изречение «Дао-Дэ цзина».



    195

    Небывалый учитель — герой одного из произведений древнего поэта Сыма Сянжу.



    196

    По преданию, однажды поэту Тао Юаньмину в день осеннего праздника принес вино юноша в белых одеждах.



    197

    «Чертоги радости и довольства» — название дома ученого XI века Шао Юна, где собирались многие прославленные ученые и литераторы.



    198

    Этот образ (уже встречавшийся выше) заимствован из древних толкований на «Книгу Перемен».



    199

    Гун и хоу — высокие титулы в старом Китае.



    200

    Этот образ, весьма популярный в китайской словесности, восходит к стихотворению поэта V века Се Миньюня.



    201

    «Сокровенное» (сюань) — одно из традиционных наименований реальности Дао. Оно указывает на природу Великой Пустоты Дао как самосокрытия, ведущего к очевидности.



    202

    Зеркало, висящее в небе, — луна.



    203

    Цитируется одна из популярнейших сентенций в литературе чань-буддизма.



    204

    В тексте употреблен знак цзи, переводимый в других местах как «импульс» или «исток» мировых превращений.



    205

    Заоблачная страна—образное наименование обители блаженных небожителей. Упоминание о «лае собак и крике петухов» является аллюзией на традиционную картину сельской идиллии в древнекитайской литературе.



    206

    Гатха (кит. цзи) — принятое в традиции чань-буддизма дидактическое стихотворное произведение из четырех строк.



    207

    В данной фразе содержатся аллюзии на такого рода случаи, описанные в древней литературе.



    208

    Слова о превращении каменного тигра в морскую чайку, возможно, намекают на некоторые обстоятельства жизни Ши Ху, одного из правителей Китая в VI веке. Ши Ху прославился своей жестокостью, но под влиянием буддийского проповедника Фотугэна его нрав смягчился.



    209

    «Книга Перемен» — древняя гадательная книга, глубоко почитавшаяся как даосами, так и конфуцианцами.



    210

    Киноварь являлась важнейшим компонентом эликсира бессмертия в даосской алхимии, материальным прообразом «чистого Ян».



    211

    Имеется в виду древний музыкальный инструмент, представлявший собой ряд каменных пластин, подвешенных к специальной подставке. В старом Китае его звучание считалось прообразом вселенской гармонии.



    212

    Цитируется в слегка измененном виде строка стихотворения Тао Юаньмина из цикла «За вином».



    213

    Яофу — второе имя ученого сунской эпохи Шао Юна (1011–1077). Цитируемые здесь слова Шао Юна как нельзя лучше обнажают контраст между характерной для европейской традиции идеалистической догмой сознания, каким-то образом реально продолжающегося во времени, и китайской концепцией «самопомрачающегося», внутренне неоднородного, внесубъективного и потому сводящегося к межличностным отношениям сознания.



    214

    «Взаимное забытье себя и мира» — идущий от Чжуан-цзы традиционный жизненный идеал даосизма как «чудесной встречи» отсутствующего с отсутствующим.



    215

    Цитируется изречение чаньского наставника эпохи Тан Чжисюаня.



    216

    Цитируется строка из стихотворения Шао Юна.



    217

    Имеется в виду столица династии Западная Цзинь город Лоян, захваченный и разграбленный кочевниками в 311 году. Короткое царствование этой династии было отмечено необыкновенной роскошью дворцовой жизни.



    218

    В северном предместье древнего Лояна находились кладбища для высокопоставленных особ.



    219

    В данной фразе содержатся аллюзии на два эпизода древней истории Китая. В первом случае имеется в виду сражение между армиями царств Янь и Ци, в ходе которого предводитель циского войска приказал пустить против неприятеля тысячу быков, привязав к их хвостам горящие факелы. Во втором случае подразумевается послание правителя южнокитайского царства Чу, который обратился к вторгшейся в пределы Чу армии северокитайских государств с такими словами: «Вы обитаете у северного моря, мы живем у южного моря, у наших коней и быков не хватит сил, чтобы добежать друг до друга. Зачем же вы вторглись в наши владения?»



    220

    Данная фраза отсылает к суждению Чжуан-цзы, уподоблявшего жизнь людей в миру положению рыб, которые выброшены на берег и, чтобы выжить, прижимаются друг к другу, а пребывание в Дао — положению рыб, которые вольно резвятся в воде, забывая друг о друге.



    221

    Возможно, здесь имеется в виду принесенное буддизмом представление о жизненном подвижничестве как мудрости «переплытия на другой берег»



    222

    «Внезапное просветление» (дунь у, яп. сатори) являлось целью и оправданием подвижничества в традиции чань-буддизма. Это просветление означало, собственно, самораскрытие подлинной самости человеческого существования.



    223

    Балинцяо — мост на восточной окраине Чаньаня, место расставаний, воспетое многими поэтами средневекового Китая.



    224

    Цзинху — озеро в провинции Цжэцзян, издавна славившееся своей красотой.



    225

    Учитель мира — одно из прозваний Будды в буддийской литературе.



    226

    Имеются в виду слова одного из персонажей книги Чжуан-цзы, Лао-цзы, который говорил своему собеседнику: «Нынче я странствую у истока вещей. Если бы ты назвал меня быком, я звался бы быком, а если бы ты назвал меня конем, я звался бы конем».



    227

    «Вечное отсутствие», или Не-бытие (у) в даосской традиции означает в действительности бытийственную полноту всего сущего, объемлющую как явленные, так и неявленные аспекты вещей.



    228

    Судя по некоторым другим изречениям данного сборника, имеется в виду известный поэт Бо Цзюйи (772–846). Однако в сохранившихся сочинениях Бо Цзюйи этих строк нет.



    229

    В тексте говорится буквально о «бытующих среди людей истинах» (жэнъ лунь). Древний конфуцианский мыслитель Сюнь-цзы разъяснял это понятие следующим образом: «Человеческие истины существуют совместно, они имеют одинаковую цель, но выражаются по-разному, стремятся к одному и тому же, но имеют разное понимание. Такова жизнь». Слово «истина» (цин) означает в китайском языке также «чувство», то есть речь идет о некоей личной, субъективно переживаемой истине.



    230

    Чистая Земля — царство вечного блаженства в буддизме.



    231

    Цитируются строки из стихотворения Бо Цзюйи.



    232

    Имеется в виду поэт сунской эпохи Чао Бучжи (1053–1110), ученик Су Дунпо.



    233

    Здесь цитируется утопия Тао Юаньмина «Персиковый источник».



    234

    В оригинале букв.: «В сердце нет своего сердца». В первом случае слово «сердце» обозначает подлинное существо, глубинную реальность сознания, во втором — идеальную со-бытийность, или эмпирическое содержание сознания, то есть мысли и переживания. Фундаментальный тезис традиционной критики сознания в Китае гласит, что самосознание не дает очевидных свидетельств того, что оно не мистифицирует свое реальное содержание. Следствием такого подхода являлось сведение сознания к моменту самотрансформации, экстатической со-бытийности или, по-китайски, к «метаморфозе», «промежутку» и «забытью». М. Вилетт-Эмери предлагает иной вариант перевода, на мой взгляд, явно ошибочный: «Если в сердце нет ничего, кроме самого сердца, для чего вглядываться в него?»



    235

    Одна из глав книги Чжуан-цзы носит название «Как все в мире уравнивается»; она посвящена разъяснению даосского перспективизма, идеи абсолютной относительности всех «жизненных миров», что предполагало постижение всеединства бытия в его бесконечном разнообразии, неисчерпаемой конкретности. «Равенство вещей», по Чжуан-цзы, — это мир, свободный от абстрактных истин, в том числе и от принципа «равенства вещей». В нем каждая вещь «поет по своей воле», храня в себе полноту существования.



    236

    Букв.: действию «небесного импульса» (тянь цзи).



    237

    Здесь содержится намек на древний обычай в день зимнего солнцестояния класть золу на бамбуковые трубки, которые служили образцами для определения высоты музыкальных тонов. Дуновение ветра из трубки в этот день считалось первым признаком проявления силы Ян — воплощения тепла и активности.



    238

    Мотив «возвращения Поднебесной Поднебесной» восходит к Чжуан-цзы, говорившему об умении мудреца «схоронить Поднебесную в Поднебесной», что избавляет от беспокойства о возможных потерях. Данная формула Чжуан-цзы — одно из лучших выражений даосской идеи недвойственности противоположностей.



    239

    Цитата из стихотворения поэта IX в. Цао Суна.



    240

    О «цитре без струн» см. прим. 183.



    241

    Фу Си — легендарный основоположник китайской цивилизации.



    242

    Цзи Кап, Жуань Цзи — поэты и философы, предводители знаменитого кружка «семи мудрецов из бамбуковой рощи» (середина III в.), талантливые проповедники даосского идеала «естественности».



    243

    Тезис о зависимом характере всякого существования является в буддизме теоретическим основанием учения об освобождении человека от бремени бытия.



    244

    Доктрина «соответствия своему положению» (су вэй) изложена в конфуцианском трактате «Чжун юн», где сказано: «Благородный муж блюдет свое место и не смотрит по сторонам».