Загрузка...



21

И снова кочерга

Давайте перестанем нести трансцендентальную чепуху, когда все просто, как удар в челюсть.

(Витгенштейн)

Если взять спор о сути философии, за будущее которой оба героя этой книги ощущали личную ответственность; взять культурные, социальные и политические различия между ними; взять тот факт, что один из них был одержим другим, а другой полностью погружен в себя; взять их беспощадную манеру общения по принципу «на войне все средства хороши»; взять их сложные отношения с Расселом, бывшим для обоих в некотором смысле отцом, — если взять все это и бросить в котел, каким была тогда аудитория НЗ, то взрыв представляется неизбежным. Кочерга — это всего-навсего детонатор. Это как раз понятно. Не говоря уж о том, что оба протагониста — люди необыкновенные: один был чересчур человек, в другом,напротив, было слишком много нечеловеческого…

Один вопрос остается неразрешенным: правду ли рассказал Поппер о встрече с Витгенштейном — или солгал?

Воссоздавая подробности того вечера, мы кое в чем можем быть вполне уверены: например, в том, что являл собой Кембридж, по улицам которого шли на встречу наши герои.

Тот осенний вечер выдался особенно зябким и сырым — вот за такой пронизывающий холод почтенные обитатели Кембриджа, страдавшие от болей в суставах, и прозвали его «Болотным университетом». Мерзли, впрочем, все, даже румяные спортсмены: ведь Англия, несмотря на победу в войне, все еще жила по-военному впроголодь.

Улицы, лекционные залы, учебные аудитории были полны недавно демобилизовавшимися. Двадцатитрехлетний капитан запаса, который совсем недавно высаживался в Нормандии или, обливаясь потом, продирался сквозь бирманские джунгли; бывший воздушный стрелок, бледный и изможденный, еще не оправившийся после лагеря для военнопленных; лейтенант военно-морского флота, четыре года ходивший на эсминце, конвоируя продовольствие и топливо; «бевиновский мальчик»[13], не забывший жару, грязь и пыль угольной шахты, — все они теперь превратились в серьезных, вдумчивых студентов, озабоченных тем, чтобы за два года получить «военный диплом» и заниматься делом. Среди них резко выделялись те, кто пришел в Кембридж прямо со школьной скамьи, пропустив грандиозное представление, и не знавшие, то ли радоваться этому, то ли сокрушаться. Подойдя к компании, беседующей, скажем, о «Найтсбриджской заварушке», они не сразу догадывались, что речь идет не о фешенебельном лондонском районе, а об эпизоде войны в пустыне.

Особой жизнерадостности в студентах не наблюдалось. Жилось им скудно — хуже, ворчали многие, чем во время войны. Не хватало самого необходимого, даже хлеба (его теперь выдавали по карточкам, чего в войну не делали, опасаясь бунтов) и топлива. В Тринити, благодаря его огромным угодьям, регулярно подавали рагу из зайца и оленину. В других колледжах дела обстояли хуже: основным блюдом за студенческим столом было «бедняцкое рагу» из одних костей, а преподаватели пробавлялись пирогом с голубятиной. Постоянно голодные студенты вставали на рассвете и выстраивались в очередь за булочками, которые привозили из Лондона и продавали на рыночной площади; при этом фронтовики с неожиданной для себя нежностью вспоминали полевые кухни и войсковые лавки. В магазине диетических продуктов на Роуз-Креснт то и дело заканчивались ореховые котлеты. После банкетов в колледжах отобедавшие, едва встав из-за стола, устремлялись на поиски съестного. Летопись Кингз-колледжа сохранила отчет об одном праздничном обеде 1947 года: «Сочетание пищи в ограниченных количествах и алжирского вина в количествах неограниченных повлекло за собой некоторые разрушения».

25 октября 1946 года тем, кого мало интересовали сложные и запутанные философские проблемы (или головоломки), предлагалось и другое развлечение. Студенты, имевшие склонность к политике, могли посетить университетский Клуб лейбористов и послушать, как Джеймс Гриффитс — дитя уэльских долин и бывший шахтер, а ныне министр национальной безопасности — громогласно вещает о достижениях нового лейбористского правительства. После этого у них еще оставалось время выпить по полпинты слабого пива и вернуться в колледж до одиннадцати, когда закрывались ворота, — впрочем, перелезть через них тоже не составляло труда.

В программе легкой музыки радио ВВС шла передача «Клуб танцев» Виктора Сильвестра[14] — его оркестр бальной музыки играл strict tempo. По более серьезной программе внутреннего вещания шли дебаты о национализации электроэнергетики — в рамках правительственного проекта перехода к плановой экономике, в ходе которого предполагалось перевести в государственную собственность важнейшие отрасли промышленности и сферы услуг — в том числе железные дороги, шахты, авиаперевозки. Слушатели вновь созданной третьей программы, посвященной высокой культуре, после передачи из Парижа о современной французской прозе могли насладиться отрывками из «Кентерберийских рассказов» Чосера. Для знатоков и любителей классической музыки, готовых предпринять поездку в Лондон, в «Альберт-холле» в тот вечер, к единодушному одобрению музыкальных критиков, звучала Сороковая симфония Моцарта; дирижировал Бруно Вальтер — дальний родственник Поппера, некогда бывший одним из благодарных гостей Пале Витгенштейн.

Газеты — все еще такие же тонкие, как в годы войны, — наперебой обсуждали, каким образом Герингу, которого международный трибунал приговорил к смертной казни как одного из главных военных преступников, удалось избежать повешения и проглотить яд — ведь его камеру в Нюрнберге постоянно и тщательно обыскивали! В Германии появились первые признаки разделения на Западное и Восточное государства. Американцы рвались восстанавливать немецкую экономику, и это вызывало трения в Берлине. В ООН, чья штаб-квартира располагалась тогда в Нью-Йорке, на Флашинг-Мэдоу в Квинсе, шли дебаты о ядерной энергии. Всеобщие любимцы, чемпионы по крикету Хаттон и Уошбрук порадовали измученных войной соотечественников очередным рекордом в матче с Южной Австралией… Они, конечно, были уже не те, что раньше, но Англия вполне еще могла ими гордиться. Раздел частных объявлений в The Times красноречиво свидетельствовал, что людям живется нелегко. Продается: меховая шуба до полу, две офицерские формы, «роллс-ройс» 1933 года, золотые часы. Впрочем, кое-что в доброй старой Англии оставалось неизменным: одно из объявлений гласило, что викарий (обремененный, видимо, то ли большим семейством, то ли напряженной общественной жизнью) ищет приход в сельской местности с просторным домом; рекомендации епископа будут представлены по первому требованию.

Итак, 25 октября 1946 года жизнь в Кембридже шла своим чередом. А внимание Клуба моральных наук было приковано к двум эмигрантам из Вены, чьи пути легко могли пересечься десять или двадцать лет назад в пределах Рингштрассе, — однако судьбе было угодно свести их лицом к лицу только сейчас и здесь, в почтенном и престижном академическом заведении Англии.

Пытаясь по крупицам восстановить события того вечера, мы должны помнить, что и Поппер и Витгенштейн пришли на эту встречу в разном расположении духа и с совершенно разными целями. Поппер шел сражаться и побеждать; Витгенштейна же влекло чувство долга: он был обязан защитить Клуб моральных наук и философию в целом от эпидемии проблем.

Десять лет назад Поппер уже выступал в Клубе; правда, Витгенштейн тогда не пришел из-за простуды. Но теперь было совсем другое дело. Тогда, в 1936 году, Поппер был «перекати-полем» — жена в Австрии зарабатывала им обоим на жизнь преподаванием в школе, а он искал постоянную должность в университете — в Вене это было невозможно из-за еврейского происхождения. Ему не хватало денег, он ютился в трущобах, был чрезвычайно щепетилен и чувствителен к собственным неудачам. Теперь, десять лет спустя, он уже не страшился завтрашнего дня: у него была хорошая, надежная работа, уверенная и независимая философская позиция и, наконец, признание именно там, где нужно, то есть в Англии. «Открытое общество» в ноябре 1945 года наконец-то было издано в Лондоне, и когда Поппер вернулся из Новой Зеландии, Англия встретила его с восторгом и уважением. В его сорок три года, это было как нельзя кстати: Поппер боялся, что никакой английский университет не захочет взять на постоянную работу лектора старше сорока пяти.

В рецензии на «Открытое общество» в Sunday Times сэр Эрнест Баркер, политолог и специалист по античности, восхищался «изобилием сокровищ — классическая ученость, научная глубина, логическая тонкость, философский размах». Историк Хыо Тревор-Роупер писал о ней как о «великолепном и чрезвычайно своевременном достижении… важнейшей работе по современной социологии… [Поппер] восстановил в правах свободный выбор и волю человека».

Но не все критики проявляли такой энтузиазм. Анонимный обозреватель Times Literary Supplement (это был Гарольд Стэннард из The Times), озаглавивший рецензию «Платону предъявлено обвинение», писал: «Книга доктора Поппера — продукт своего времени; как и нынешняя пора, она серьезна, требовательна и полна надежд. Ее достоинства и недостатки, искренность и догматизм, взыскательная критика и интеллектуальное высокомерие — все это типично или, как минимум, симптоматично для нашей эпохи». В апреле 1947 года, полгода спустя после встречи в H3, Гилберт Райл в своем обзоре книги для журнала Mind занял ту же позицию. С одной стороны, он высоко оценил эту «впечатляющую и важную книгу, критикующую догмы, которые лежат в основе наиболее влиятельных политических теорий и, как следствие, оказывают существенное воздействие на реальное состояние дел человечества». Но с другой стороны, у Райла вызвал большие сомнения тон автора книги: он опасался, что из-за своей «несдержанной и местами ядовитой критики» Поппер рискует оттолкнуть от себя читателя и что «резкость его комментариев отвлекает от их глубокого смысла… Защитнику свободомыслия не пристало употреблять бранные выражения, свойственные его врагам». Хотя Витгенштейн клялся, что не читает Mind, об этой рецензии он знал, и она внушала ему отвращение — почти наверняка из-за прозрачного намека Райла: «Не пропустите примечания, содержащие интересные и важные взгляды на эзотеризмы Витгенштейна». («Эзотерический» — это был термин, который Поппер употребил в одном из пространных примечаний к «Открытому обществу», ожесточенно критикуя Витгенштейна.)

«Несдержанный», «ядовитый», «резкий» — годятся ли эти эпитеты для описания тона, каким изъяснялся Поппер в аудитории НЗ? Конечно, он шел спасать философию от губительного влияния Витгенштейна; но, возможно, ему хотелось еще и поквитаться за то, что Cambridge University Press — первое британское издательство, в которое он обратился, — отвергло «Открытое общество», защищая Витгенштейна. И хотя обычно Cambridge University Press не объяснял причин отказа, фон Хайеку конфиденциально сообщили, что на сей раз таковых было две. Фон Хайек передал Гомбриху, а тот — Попперу, в Новую Зеландию, что, во-первых, книга чересчур длинна, а во-вторых, академическое издательство не должно публиковать работу, столь непочтительную по отношению к Платону. Услышав это, Поппер не замедлил ответить: «Подозреваю, что Платон — это лишь эвфемизм для трех "W": Уайтхед (Whitehead), Витгенштейн (Wittgenstein), Уиздом (Wisdom)».

В тот вечер Поппер не упускал из виду еще одну кембриджскую фигуру — Рассела. Претендуя на роль интеллектуального наследника Рассела, Поппер исподволь стремился произвести на него впечатление, что для конфликта в НЗ создавало еще одну, побочную сюжетную линию. Для Витгенштейна же это было просто очередное собрание Клуба моральных наук, каких за последние тридцать пять лет состоялось великое множество. Однако шел он на него в дурном расположении духа, преисполненный ненависти к Кембриджу, и потому конфликт, скорее всего, был неизбежен. Месяцем раньше Витгенштейн записал в дневнике «Все здесь мне отвратительно. Эта чопорность, эта неестественность, это самодовольство. Меня тошнит от университетской атмосферы». Он постоянно думал о том, чтобы оставить должность.

К тому же он ощущал себя ужасно измотанным. В том семестре он много времени проводил со студентами: занятия два раза в неделю по два часа, домашние семинары раз в неделю по два часа, день с Норманом Малкольмом, день с Элизабет Энском и Васфи Хайджабом. Будучи сам глубоко убежденным в действенности витаминов и убеждавший в этом других, Витгенштейн недавно открыл для себя витамин В и с его помощью боролся с усталостью и перепадами настроения. Но, с витаминами или без них, преподавание всегда изнуряло его, доводя до предела нервную усталость.

Думал ли он о своем будущем оппоненте? По-видимому, нет. До этого дня Витгенштейн ведать не ведал о земляке и коллеге, горевшем желанием вступить с ним в схватку. Парой недель раньше, когда Питер Мунц упомянул, что в Новой Зеландии он учился у доктора Поппера, Витгенштейн ответил: «Поппер? Никогда о таком не слышал». Учитывая, что Поппер столько лет оставался в тени, а Витгенштейн не интересовался современными философами, — более чем вероятно, что так оно и было.

Да и вообще, судя по записям, Витгенштейну в те дни не давали покоя совсем другие заботы — философские (например, сложная грамматика слов, обозначающих цвета) и личные. В числе последних были отношения с Беном Ричардсом, студентом-медиком, которым он тогда был одержим. Когда год спустя Витгенштейн оставил должность в Кембридже и уехал в Ирландию, Ричардс навещал его там. Витгенштейн убеждал его читать американские детективы… В день встречи с Поппером Витгенштейн, пользуясь шифром — А = Z, В = Y, С=Хи так далее, — который выучил еще в детстве и писал с его помощью так же быстро, как и на нормальном немецком, записал: «Б помешан на мне. Это не может длиться долго… кончится ли это… я не знаю, как не знаю и того, смогу ли вынести эту боль. Демоны сплели эти узы и крепко держат в руках. Они могут разорвать их, а могут и нет».

Вероятно ли, чтобы Ричардс был «помешан» на нем? Это кажется неправдоподобным. Витгенштейн был склонен представлять себе отношения с людьми более значимыми, чем они были на самом деле. Кроме этих записей, нет никаких свидетельств гомосексуальности Ричардса (который впоследствии женился). Но 26 октября, на следующий день после встречи в Клубе, Витгенштейн продолжает записи в том же ключе, размышляя о ценности любви:

«…любовь — ТА [sic] драгоценная жемчужина, которую держишь у сердца и никогда ни на что не променяешь, которую считаешь самой большой ценностью. Когда обладаешь ею (любовью), она показывает, что такое, великая ценность [sic]. Начинаешь понимать, что это такое. Узнаешь, как добывают драгоценные камни».

Вот в таком умонастроении он отправился в аудиторию НЗ. Зная об этом, давайте, прежде чем обратиться к свидетельствам, попробуем воссоздать ход событий.

Наконец-то один! Людвиг Витгенштейн доел сэндвич с помидором, купленный днем в «Вулвортсе» (не столько затем, чтобы утолить голод, сколько в память о Фрэнсисе, у которого они были любимым лакомством), и вышел за дверь. Тесная лестничная площадка и крутая деревянная лестница на миг напомнили ему квартирку для горничных в доме на Аллеегассе — вот только складные стулья не были бы свалены там в таком беспорядке, старшая прислуга этого не допустила бы. Он принялся разбирать завалы — шезлонги к шезлонгам, садовые стулья к садовым, аккуратно поднимая один стул на другой и выстраивая их в ровные симметричные ряды. Воспоминание — о чем? О вкусе хлеба с помидором или о Фрэнсисе? Почему одно неизбежно влечет за собой другое? Или воспоминания громоздятся одно на другое, как стулья? Еще этот Клуб моральных наук…

Невыносимо… Невыносимо… Можно ли мыслить ясно, когда Бен не выходит из головы? Бен… Откуда эта надежда, что Бен чувствует то же, что и он? Нужно дать ему последний детектив про Макса Лейтина… Собрание… через полтора часа ему предстоит вести собрание… Людвиг вышел на Тринити-стрит и повернул налево.

Студент, спешащий в Киз, задержался у входа. Что привлекло его взгляд? Явно военная походка? Коротко стриженные седеющие волосы? Аккуратность? Острый птичий взгляд? Старший офицер? Идет в гости — или возвращается домой?.. Бесспорно, что-то нервное, напряженное в облике прохожего…

Угли в камине, единственном источнике тепла в Ю, едва тлели. Брейтуэйт взял кочергу и поворошил золу в надежде, что огонь разгорится ярче; но единственной наградой его усилиям стал жалкий дымок, растаявший прямо на глазах. Затемнение еще не сняли, и изодранные, покрытые сажей шторы усугубляли и без того неприглядно-унылый вид помещения. Брейтуэйт обратился к гостю, но вопрос, как и дым, повис в воздухе и растаял: Поппер, погруженный в свои записи, что-то бормотал себе под нос по-немецки. Людей в комнате было явно больше, чем стульев, но убогость окружения никого не волновала. В воздухе сгущалось напряженное ожидание. Недавно изданная книга доктора Поппера наделала много шуму. Одна преподавательница женского Гертон-колледжа даже запретила студенткам читать ее из-за «возмутительных нападок на Платона». Коммунисты и левые лейбористы тоже восприняли книгу в штыки, но по другой причине — по причине нападок на марксизм и плановую экономику. К тому же приглашенный лектор был родом из Вены, как и председатель Клуба профессор Витгенштейн, однако говорили, что он — ярый противник лингвистической философии. Брейтуэйт, знакомый с Поппером, предрекал, что без скандала не обойдется. Слух об этом немедленно разнесся по Кембриджу: наконец-то нашелся кто-то, кто готов сразиться с Витгенштейном и не боится, что эта безжалостная сила сотрет его в порошок. Ведь этот Поппер — единственный венский философ, не поддавшийся чарам Витгенштейна, — одним махом, одной своей сокрушительной идеей уничтожил Венский кружок! Причем лет ему тогда было едва за тридцать. По правде говоря, тем, кто столпился в НЗ, перспектива скандала даже грела душу — уж очень им наскучило клубное меню, состоявшее из навязчивых монологов одного и того же человека. И в этом смысле первые же слова гостя прозвучали многообещающе.

Поппер был в нетерпении. Энергия кипела, сердце едва не выскакивало от избытка адреналина. Он оттянул вниз мочки ушей — то ли вслушиваясь в гул голосов, то ли желая успокоиться. Вот он, великий миг; вот человек, которому предстоит грандиозное свершение; и человек этот — он, Карл Поппер. Он добился признания в величайшей стране мира: «Открытое общество» раз и навсегда преобразило философию политики, как в свое время «Logik der Forschung» раз и навсегда прояснила суть научного метода. Рекой текли просьбы выступить с докладом или лекцией. Лондонская школа экономики — это только начало. А сегодня ему предстоит очередной, третий триумф! Он разделается с той вздорной идеей, что философия — это всего лишь игры со словами. Этот Scharfmacher слишком много возомнил о себе; ну ничего, сейчас он ему покажет. И Рассел — да, сам Рассел на его стороне, Рассел подбодрил его; и не где-нибудь, а в комнате, в которой когда-то жил сэр Исаак Ньютон! Рассел рассеял его последние сомнения: теперь он точно знает, что выбрал верную тактику битвы, победа в которой так нужна им обоим. Что могло быть уместнее для человека, сформулировавшего принцип фальсифицируемости, чем оказаться в такой день в комнате ученого, чьи законы, казавшиеся непогрешимыми, как Писание, были теперь опровергнуты? Да еще в компании величайшего мыслителя со времен Канта! Сегодня — его день. Сегодня он победит. И Витгенштейн признает себя побежденным.

Можно ли мечтать о большей победе? Витгенштейн разоблачен. Небожитель повергнут на грешную землю. Источник вдохновения Венского кружка, всегда подчеркнуто державшийся в стороне; одинокий гений, слонявшийся по залам Пале Витгенштейн… В венских кофейнях была дежурная шутка — никакого Витгенштейна не существует, это плод воображения несчастных Шлика и Вайсмана, их мечта, их золотая гора. Сегодня мир узнает, что Витгенштейн существует, и это всего лишь простой смертный.

Поппер оглядел аудиторию. Юинг уставился на свои башмаки. Уиздом изучал какой-то листок, не иначе бюллетень скачек. Брейтуэйт ободряюще улыбнулся. Его жена сняла ногу с ноги. Какой-то студент, по виду иностранец, нервно заерзал на стуле.

Едва гость произнес первые слова, как стало ясно, что о вежливости сегодня и речи быть не может. Один студент, бывший морской офицер, припомнил слова адмирала Фишера: «Бей первым, бей что есть силы и не давай опомниться!», когда Поппер, сразу взяв быка за рога, объявил протест против формулировки приглашения: «короткий доклад или несколько вступительных замечаний с изложением какой-либо философской головоломки». Тот, кто писал эти слова, проявил — вероятно, неумышленно (это было произнесено с едва заметной ухмылкой) — определенную предвзятость.

Гостю казалось, что он говорит легко и беспечно. Но один человек услышал в его словах вызов — и принял его, и поднял перчатку.

Невыносимо. Невыносимо. Он, Витгенштейн, этого не допустит. С самого начала услышать такую чушь от этого выскочки, этого Emporkommling? Секретарь, писавший приглашение, вообще ни при чем. Формулировка принадлежит ему, Витгенштейну. Он сам это придумал, чтобы не слушать пустой болтовни, а сразу переходить к делу! И Витгенштейн без колебаний вступился за секретаря — своего ученика. Громко. Вызывающе. И, почувствовал Поппер, сердито. Ну что же. Вечер начался так, как он и должен был начаться.

Секретарь собрания, Васфи Хайджаб, благодарный за этот яростный выпад в его защиту, писал с бешеной скоростью, стараясь не упустить ни слова из этого обмена репликами, напоминавшего перестрелку. Голоса набегали один на другой, как морские валы:

Поп-р: Витгенштейн и его школа так и не рискнули продвинуться дальше элементарных вещей, которым они присвоили титул философии, к более важным философским проблемам… несколько примеров трудностей, разрешение которых требует погрузиться гораздо глубже поверхности языка.

Витген-н: эти проблемы не выходят за пределы чистой матем-ки и социологии.

Аудит-я: не убеждена примерами Поппера. Атм-ра напряженная. Необычайный полемический накал. Повышенные тона.

(Пожалуй, мелькнуло в голове у Хайджаба, переписывать протокол начисто будет веселее, чем обычно. Завтра он этим займется.)

Пока же, словно следуя за мыслью, рука Витгенштейна нырнула в камин и ухватила кочергу. Кочерга была в том же положении, в каком оставил ее Брейтуэйт, конец ее был усеян золой и угольной крошкой. Брейтуэйт не без волнения следил, как Витгенштейн начал судорожно размахивать ею, акцентируя свои слова. Он и раньше видел, как Витгенштейн это делает, но сегодня тот был особенно возбужден, ему явно было не по себе, даже физически — наверное, просто не привык, чтобы гости Клуба ему возражали. Обычно на этом этапе собрания речь Витгенштейна уже текла сплошным потоком, и люди потом за глаза жаловались, что никому не удается и слова вставить. Брейтуэйт внезапно ощутил тревогу: не отобрать ли у него кочергу? Кажется, ситуация выходит из-под контроля…

Кто-то — уж не Рассел ли? — произнес: «Витгенштейн, положите кочергу».

Невыносимо, невыносимо! Так же мучительно, как пластинка, что крутится не с той скоростью. Что за мышление — рыхлое, вязкое! Мало того что этот осел, этот академик с Рингштрассе, разжевывает свою теорию, пытаясь сказать то, о чем говорить невозможно, убеждая себя в существовании каких-то скрытых глубин — словно стоит на открытом карьере и требует копать подземную шахту… Мало всего этого — он еще и не желает расчистить свой ум, выбросить оттуда весь этот вздор и послушать, что говорит он — он, Витгенштейн… Нет, это необходимо прекратить, нужно немедленно удалить эту злокачественную опухоль.

В глубине сознания у Поппера мелькнуло, что он, кажется, зашел слишком далеко. Завтра он пожалеет об этом, раскается, что не сумел взять себя в руки — как на том злополучном собрании кружка Гомперца в Вене. Потом он терзался совестью, но так и не смог признаться в этом бедняге Шлику. Да, этот Витгенштейн вполне реален. Но кто назвал его «мистиком»? Догматизм иезуита! И в придачу неистовствует, как нацист. Маньяк, ведущий философию в тупик. Нет, он у меня признает, что не прав по всем статьям! Осталось совсем чуть-чуть поднажать, выбить еще один кирпич из этой башни, возведенной на пустой болтовне. Ну вот, теперь этот безумец еще и кочергу схватил. Что ни слог — взмах кочерги: «Поппер, вы НЕ ПРАВЫ». Выпад кочергой, еще один… «НЕ ПРАВЫ!»

Угли давно никто не ворошил, и огонь в камине почти погас. Но это уже никого не волновало: участникам собрания казалось, что они угодили в парник, где их опутали по рукам и ногам ползучие лианы. Полный хаос: гневные голоса спорщиков, шумные восклицания учеников Витгенштейна, небывалая толпа и теснота — те, кто «подпирал стены», теперь подались вперед, боясь упустить развязку. Какой-то студент, любитель литературы, в который раз задумавшись, не перейти ли ему на кафедру английского, искал прибежище в строках Мэтью Арнольда:

И мы бредем по сумрачному полю,
Где в грохоте сражений и веков
До ночи бьются армии глупцов[15].

Последнюю строку он припомнил как нельзя вовремя, ибо Витгенштейн с грохотом отбрасывает кочергу и вскакивает на ноги. Рассел тоже встает. Во внезапно наступившей тишине отчетливо раздается обращенный к нему голос Витгенштейна:

— Вы не понимаете меня, Рассел. Вы всегда меня неправильно понимаете. — В слове «Рассел» явственно слышится рычание — «Ррррассел».

Голос Рассела, обычно такой спокойный, звучит на полтона выше:

— Нет, Витгенштейн, это вы все путаете. Вы всегда все путаете.

И дверь за Витгенштейном с грохотом захлопывается.

Поппер, не веря собственным глазам, смотрит на пустой стул, где только что сидел Витгенштейн. Рассел говорит что-то о Джоне Локке. Так что же — он победил? Он изгнал Витгенштейна? Разгромил его, как ранее — Венский кружок? Витгенштейн бежал, не найдясь что ответить? Но где же признание, что он был не прав? Где извинения?..

Кажется, к нему кто-то обращается. А-а, это Брейтуэйт. Просит привести пример морального принципа. Почему-то на ум приходит кочерга. «Не угрожать приглашенным докладчикам кочергой», — говорит он. Пауза и смешки — как тогда, до войны, когда эти глупцы думали, что он шутит. Ну, он им тогда показал…

Снова вопросы — но на сей раз типично английские, осторожные и сдержанные. Он отвечает на них почти рассеянно. Победил ли он?.. Кто-то — явно сторонник Витгенштейна — пытается заманить его своим вопросом в ловушку: можно ли считать наукой опыты сэра Генри Кавендиша, если мы знаем, что они проводились в тайне? «Нет», — парирует Поппер и возвращается к своим мыслям, вновь и вновь наслаждаясь победой. Ведь это победа? Ведь он победил? Рассел наверняка подтвердит, что это так…

Шагая пустынной улицей под огромным силуэтом часовни, Витгенштейн большими глотками хватал холодный воздух. Он вновь думал о загадке, всплывшей на дневном семинаре: почему в комиксах шарик с написанными на нем словами означает «говорит», а облачко — «думает»? О чем это нам сообщает? На Кингз-парад в комнате над магазинчиком какой-то студент настроил радио на третью программу, и из окна доносился голос Дилана Томаса — легкий уэльский акцент, округлые гласные, тягуче, нараспев:

«Августовский праздник. Мотивчик на рожке пломбира. Шлепок прибоя. Щекотка песка. Фанфары ролет на витринах. Балет купальщиков — на цыпочках к обманчивой воде — дрожь и визг. Сборки на платьях. Колыхание клешей. Согласные взмахи весел. Загар девчонок и проказы мальчишек. Тихий шелест воздушных шаров…»


Примечания:



1

Характерный для конца XIX в. (Прим. ред)



13

Эрнест Бевин — в 1940—1945 годах министр труда и национальной повинности Великобритании. — Примеч. пер.



14

Виктор Сильвестр — один из первых чемпионов мира по бальным танцам, знаменитый учитель танцев.



15

Мэтью Арнольд. Берег Дувра. (Пер. А. Голова). — Примеч. пер.