Загрузка...



Уединение за пределами одиночества

Луна только выходила из моря в долину облаков. Вода была спокойной, синей, и созвездие Ориона было едва видимо на бледно-серебристом небе. Белые волны были всюду вдоль берега, и хижины рыбаков, квадратные, опрятные и темные на фоне белого песка, располагались близко к воде. Стены этих хижин были сделаны из бамбука, а крыши были покрыты пальмовыми листьями, уложенными один поверх другого, с уклоном вниз так, чтобы тяжелые дожди не смогли приникать внутрь. Совсем круглая и полная луна делала дорожку из света на зыбкой воде, и она была огромной, необъемной. Поднимаясь над долиной с облаками, она распоряжалась всем небом. Шум моря был непрерывным, и все же была великая тишина.

Вы никогда не остаетесь с каким-либо чувством, чисто и просто, а всегда окружаете его убранством слов. Слово искажает его, мысль, кружась вокруг него, отбрасывает его в тень, пересиливает его громадным страхом и тоской. Вы никогда не остаетесь с каким-нибудь чувством и ни с чем другим: с ненавистью или с этим странным чувством красоты. Когда чувство ненависти возникает, вы говорите, как это плохо, и начинается принуждение, борьба за то, чтобы преодолеть его, суета мысли около него. Вы хотите остаться с любовью, но вы разбиваете ее, называя ее личной или безличной. Вы закрываете ее словами, придавая ей обычное значение или говоря, что она является вселенской. Вы объясняете, как чувствовать ее, как сохранить ее, почему она проходит. Вы думаете о том, кого любите или кто любит вас. Присутствуют все виды словесного движения.

Попробуйте остаться с чувством ненависти, с чувством ревности, зависти, со злобой, амбицией, так как, в конце концов, это то, что вы имеете в повседневной жизни, хотя вы можете хотеть жить с любовью или со словом, «любовь». Так как у вас имеется чувство ненависти, желание ранить кого-то жестом или горячим словцом, посмотрите, сможете ли вы оставаться с этим чувством. Можете? Вы пробовали когда-либо? Попытайтесь остаться с тем чувством и посмотрите, что происходит. Вы обнаружите, что это удивительно трудно. Ваш ум не оставит это чувство в покое, он приходит, врываясь со своими воспоминаниями, ассоциациями, своими «за» и «против», со своей постоянной болтовней. Подберите кусочек ракушки. Вы можете посмотреть на нее, восхититься ее утонченной красотой и при этом не говорить, какая она хорошенькая или какое животное сделало ее? Вы можете смотреть без движения ума? Вы можете жить с чувством, скрывающимся за словом, без того чувства, которое создается словом? Если вы можете, тогда вы обнаружили экстраординарную вещь, движение вне меры времени, весну, которая не знает лета.


Она была маленькой пожилой леди с седыми волосами и лицом, изрезанным морщинами. Она родила много детей, но о ней не создавалось впечатление как о слабой или немощной, а ее улыбка передавала глубину ее чувства. Ее руки были морщинистыми, но сильными, и они, очевидно, обрабатывали много овощей, та как большой и указательный пальцы правой руки были покрыты крошечными потемневшими порезами. Но это были прекрасные руки, руки, которые много трудились и утерли много слез. Она говорила спокойно и нерешительно, голосом человека, который много страдал. Она была православной, поскольку принадлежала древней касте, которая знала себе цену и чьей традицией было не иметь никаких отношений с другими группами ни через брак, ни через торговлю. Они были людьми, которые, как предполагалось, развивали интеллект как средство духовного развития.

Некоторое время мы молчали. Она собиралась с духом и не знала с чего начать разговор. Она осмотрела комнату и, казалось, одобрила ее пустоту. Там не было даже стула или цветка, кроме того, который можно было видеть прямо из окна.

«Мне семьдесят пять, — начала она, — и вы могли бы быть моим сыном. Как бы я гордилась, имея такого сына! Это было бы благословение. Но большинству из нас не дано такого счастья. Мы производим на свет детей, которые вырастают и становятся светскими людьми, пытаясь быть великими в своей малозначимой работе. Хотя они могут занимать высокие должности, в них нет величия. Один из моих сыновей находится в столице и обладает огромной властью, но я знаю его сердце так, как может знать только мать. Говоря за себя, я ничего не хочу ни от кого, я не хочу больше денег или дом побольше. Я собираюсь жить простой жизнью до конца. Мои дети смеются над моим православием. Они курят, пьют и часто едят мясо, не задумываясь об этом. Хотя я люблю детей, но я не буду есть с ними, поскольку они стали нечистыми. Почему я, в преклонном возрасте, должна потворствовать их желаниям? Они хотят жениться на людях не из касты, не исполнять религиозных обрядов и заниматься медитацией, как делал их отец. Он был религиозным человеком, но…» Она замолчала, собираясь с мыслями о том, что собиралась сказать.

«Я пришла сюда не для того, чтобы говорить о моей семье, — продолжила она, — но, я довольна, что облегчила душу. Мои сыновья пойдут своим путем, и я не могу удержать их, хотя меня печалит видеть то, к чему они идут. Они проигрывают, а не выигрывают, даже при том, что имеют деньги и положение. Когда их имена появляются в газетах, как часто и случается, они показывают мне газеты с гордостью, но они будут как обычные люди, и традиции наших предков быстро исчезают. Они все становятся торговцами, продавая свои таланты, я не могу что-нибудь сделать, чтобы обратить вспять этот процесс. Но, достаточно о детях».

Снова она прекратила говорить, и на сей раз говорить о том, что было у нее на душе, будет более трудно. Опустив голову, она думала, как связать слова воедино, но они не шли на ум. Она отказалась от помощи, и ее не волновало то, что какое-то время она молчала. Спустя какое-то время она заговорила.

«Трудно говорить о том, что спрятано очень глубоко, не так ли? Можно говорить о вопросах, которые лежат на поверхности, но требуется определенное доверие к себе и к слушателю, чтобы поднять вопрос о проблеме, в существовании которой едва признаешься даже себе из-за пробуждения отголоска чего-то мрачного, что долгое время спало. В этом случае не то, чтобы я не доверяла слушателю, — добавила она быстро. — Я питаю к вам больше, чем доверие. Но облачить определенные чувства в слова нелегко, особенно, когда никогда прежде не выражал их в словах. Чувства знакомы, но слов для их описания нет. Слова — это ужасно, не так ли? Но мне известно, что вы не нетерпеливы.

Вы знаете, что молодые люди женятся в этой стране не по собственному выбору. Мой муж и я поженились вот таким образом много лет назад. Он не был добрым человеком, он имел склочный характер и был остер на язык. Однажды он избил меня, но я привыкла ко многиму во время моей замужней жизни. Хотя когда я была ребенком, я, бывало, играла с моими братьями и сестрами, проводила много времени сама и всегда чувствовала себя обособленно, одиноко. При проживании с мужем то чувство отошло на задний план, так как много времени нужно было уделять семье. Я была очень занята домашним хозяйством и радостью и болью рождения и воспитания детей. Однако, чувство одиночества иногда посещало меня, но задумываться о нем не было времени. Так что оно откатывалось подобно волне, и я продолжала жить и работать как прежде.

Когда дети выросли, получили образование и стали жить самостоятельно, хотя один из моих сыновей все еще живет со мной, мой муж и я жили спокойно, пока он не умер пять лет назад. После его смерти чувство одиночества охватывало меня часто, до сих пор оно постепенно увеличилось, и я полностью погружена в него. Я пробовала избавиться от него, делая пуджа, поговорив с одним другом, но оно всегда есть. И это агония, внушающая страх. У моего сына есть радио, но я не могу убежать от этого чувства с помощью такого средства, мне не нравится весь этот шум. Я хожу в храм, но ощущение одиночества остается во мне постоянно. Я не преувеличиваю, а лишь рассказываю о своих чувствах». Она сделала паузу на мгновение, а затем продолжила.

«На днях мой сын взял меня с собой на вашу беседу. Я не все смогла понять, что вы говорили, но вы упомянули что-то насчет уединения и чистоты его. Теперь, возможно, вы поймете». Тут в ее глазах появились слезы.

Чтобы выяснить, имеется ли кое-что глубже, кое-что, скрытое за чувством, которое находит на вас и которое одолевает вас, вы должны сначала понять это чувство, не так ли?

«Приведет ли меня это болезненное чувство одиночества к Богу?» — вопрошала она с тревогой.

Что вы подразумеваете под тем, что вы одна?

«Трудно облачить это чувство в слова, но я пробую. Это страх, который приходит, когда чувствуешь себя совершенно одним-одинешеньким, когда ты полностью сама по себе, когда ты совершенно оторвана от всего. Хотя мой муж и дети были при мне, эта волна, бывало, накатывала на меня, и я чувствовала себя как будто усохшее дерево на бесплодной земле: одинокое, нелюбимое и нелюбящее. Агония от этого была намного более сильной, чем при рождении ребенка. Она была пугающей и захватывающей. Я никому не принадлежала, было ощущение полной изолированности. Вы понимаете, не так ли?»

Большинство людей имеет это чувство одиночества, это ощущение изолированности, с его страхом, только они душат его, убегают от него, забываются в некого рода деятельности, религиозной или иной. Деятельность, в которую они вовлекаются, это их спасение, они могут забыться в ней, и потому-то они ее так настойчиво защищают.

«Но я прилагала все усилия, чтобы убежать от этого чувства изолированности с его страхом, и я оказалась не способной к этому. Хождение в храм не помогает, и даже если бы оно помогало, нельзя все время быть там, как нельзя провести свою жизнь, выполняя ритуалы».

То, что вы не нашли способа убежать, может быть вашим спасением. В своем страхе быть одиноким, чувствовать отрезанность некоторые принимаются за спиртное, другие принимают наркотики, в то время как многие занимаются политикой или находят какой-нибудь другой способ бегства. Так что, видите, вам повезло в том отношении, что вы не нашли средства ухода от этого. Те, кто избегает этого, причиняют много вреда в мире, они действительно вредные люди, поскольку они придают важность тем вещам, которые по сути маловажны. Часто, будучи очень умными и способными, такие люди вводят в заблуждение других своей преданностью деятельности, которая является их бегством. Если это не религия, то политика или социальная реформа — что угодно, чтобы уйти от себя. Они могут казаться самоотверженными, но они фактически все-таки пекутся о себе, только иным способом. Они становятся лидерами или последователями какого-нибудь учителя, они всегда принадлежат чему-то, занимаются некой методикой или стремятся к идеалу. Они никогда не бывают просто самими собой, они не люди, а ярлыки. Так что вы видите, как вам повезло, что не смогли убежать.

«Вы имеете в виду, что убегать опасно?» — спросила она немного обескураженно.

А что, это не так? Глубокую рану необходимо осмотреть, лечить, заживлять, вредно прикрывать ее или отказываться смотреть на нее.

«Это правда. И чувство изолированности — такая рана?»

Это кое-что, что вы не понимаете, и в этом смысле это подобно болезни, которая продолжит рецидивировать, так что бессмысленно убегать. Вы пробовали убегать, но это продолжает настигать вас, верно?

«Да, так. Тогда вы рады, что я не нашла спасения?»

А вы нет? Что намного важнее.

«Думаю, я понимаю то, что вы объяснили, и я рада, что имеется хоть какая-то надежда».

А сейчас давайте вдвоем осмотрим рану. Чтобы исследовать что-то, нельзя бояться того, что вы собираетесь осматривать, не так ли? Если боитесь, вы не будете смотреть, вы отвернете вашу голову.

Когда у вас появлялись малыши, вы смотрели на них сразу после рождения. Вас не беспокоило то, были ли они уродливыми или красивыми, вы смотрели на них с любовью, не так ли?

«Именно так я и делала. Я смотрела на каждого новорожденного младенца с любовью, с нежностью и прижимала его к сердцу».

Таким же образом, с любовью мы должны исследовать это чувство отрезанности, это ощущение изолированности, одиночества, так? Если мы напуганы, беспокоимся, мы вообще будем неспособны исследовать это.

«Да, я понимаю сложность. Я не смотрела на проблему по-настоящему, потому что боялась реальности. Но теперь, думаю, я смогу посмотреть».

Естественно, эта боль одиночества — это только преувеличение того, что все мы чувствуем в незначительной степени каждый день, не так ли? Каждый день вы изолируете себя, отключаете себя, верно?

«Как?» — спросила она довольно испуганно.

Многими различными способами. Вы принадлежите определенному роду, особой касте, они — это ваши дети, ваши внуки, это ваша вера, ваш Бог, ваша собственность. Вы более добродетельны, чем кто-то другой, вы это знаете, а другой не знает. Все это — способ ограждения себя, способ изоляции, не так ли?

«Но мы воспитаны таким образом, и каждому приходится жить. Мы не можем отрезать себя от общества, не так ли?»

А разве это не то, что вы фактически делаете? В этих взаимоотношениях, названных обществом, каждый человек отгораживается от другого своим положением, своей амбицией, желанием известности, власти и так далее. Но ему приходится жить в этих зверских отношениях с другими людьми, подобных ему самому, так что все это прикрывается и делается уважаемым с помощью сладко звучащих слов. В повседневной жизни каждый предан его собственным интересам, хотя это может быть во имя страны, во имя мира или Бога, и таким образом процесс изоляции продолжается. Каждый осознает весь этот процесс в виде навязчивого одиночества, чувства полной изолированности. Мысль, которая придавала себе важность, изолируя себя как «я», эго, наконец пришла к сути понимания, что ее держат в заточении, ею самой созданном.

«Боюсь, все это немного трудно понять в моем возрасте, и к тому же я не слишком образованна».

Это не имеет никакого отношения к образованию. Требуется размышление и все. Вы чувствуете себя одинокой, изолированной, и если бы вы могли, вы бы убежали от этого чувства, но, к счастью для вас самой, вы были неспособны найти средства, чтобы так сделать. Так как вы не нашли выхода, вы теперь в состоянии взглянуть на то, от чего вы пытались убежать. Но вы не можете взглянуть, если боитесь этого, верно?

«Я это понимаю».

Разве ваша трудность не основывается на факте, что само слово создает беспокойство?

«Я не понимаю, что вы имеете в виду».

С этим чувством, которое на вас находит, у вас ассоциируются определенные слова, например, слова «одиночество», «изолированность», «страх», «быть отрезанной». Не так ли?

«Да».

Теперь, так же, как имя вашего сына не мешает вам воспринимать и понимать его реальные качества и склад характера, так же вы должны позволять таким словам как «одиночество», «изолированность», «страх», «быть отрезанной» вмешиваться в ваше исследование чувства, которое они представляют.

«Я понимаю, что вы подразумеваете. Я всегда смотрела на моих детей прямо».

И когда вы смотрите на это чувство так же прямо, что происходит? Разве вы не находите, что само чувство не пугающее, а пугает только то, что вы думаете о чувстве? Именно ум, мысль, придают страх этому чувству, не так ли?

«Да, правильно. В этот момент я это очень хорошо понимаю. Но буду ли способна к пониманию этого, когда я уйду отсюда, и вас не будет, чтобы объяснить?»

Конечно. Это подобно тому, когда видишь кобру. Когда-то однажды увидев ее, вы никогда не ошибетесь. Вам не надо зависеть от кого-либо, чтобы они сказали вам, что такое кобра. Точно так же, когда как только вы поняли это чувство, понимание всегда с вами. Когда однажды вы научились смотреть, вы обладаете способностью видеть. Но нужно идти через и вне этого чувства, так как есть намного больше, что можно обнаружить. Существует уединение, которое не похоже на это одиночество, это чувство изолированности. То состояние уединения — это не воспоминание или узнавание, оно нетронуто умом, словом, обществом, традицией. Это благословение.

«За этот единственный час я узнала больше, чем за все мои семьдесят пять лет. Да пусть пребывает то благословение с вами и со мной».