К. МАРКС

ИЗ ПАРЛАМЕНТА: ДЕБАТЫ ПО ПРЕДЛОЖЕНИЮ ДИЗРАЭЛИ

Лондон, 29 мая. Гладстоновское красноречие никогда еще не находило себе более совершенного, исчерпывающего выражения, чем в его speech [речи. Ред.], произнесенной в четверг вечером. Изысканность и гладкость, пустая глубина, елейность не без ядовитой примеси, бархатная лапа не без когтей, схоластические оттенки и оттеночки, questiones и questioniculae [вопросы и вопросики. Ред.], весь арсенал пробабилизма с его казуистической совестью и бессовестными оговорками, с его не вызывающими сомнения мотивами и мотивированным сомнением, смиренная претензия на превосходство, добродетельная интрига, полная хитросплетений простота, Византия и Ливерпуль. Речь Гладстона вращалась не столько вокруг вопроса о войне и мире между Англией и Россией, сколько вокруг вопроса, почему Гладстон, еще недавно член ведущего войну министерства, стал ныне Гладстоном — приверженцем партии мира любой ценой? Он анализировал, он исследовал во всех направлениях границы собственной совести и с характерной для него скромностью требовал, чтобы Британская империя двигалась в рамках гладстоновской совести. Его речь поэтому имела дипломатически-психологическую окраску, которая если и вносила элемент совести в дипломатию, то- еще в большей степени — элемент дипломатии в совесть.

Война против России была-де вначале справедливой, но теперь мы пришли к такому моменту, когда продолжать ее было бы грешно. С самого начала восточных осложнений мы непрерывно повышали наши требования. Мы с нашими условиями двигались по восходящей линии, тогда как Россия спускалась с высоты своей неуступчивости. Вначале Россия претендовала не только на духовный, но и на светский протекторат над турецкими христианами православного вероисповедания, не хотела поступиться ни одним из старых договоров, или хотя бы эвакуировать Дунайские княжества. Она отказалась принять участие в какой бы то ни было конференции держав в Вене и предложила турецкому послу явиться в С.-Петербург или в русскую главную квартиру. Таков был язык России еще 2 февраля 1854 года. Какая разница между тогдашними требованиями западных держав и четырьмя пунктами! Еще 26 августа 1854 г. Россия заявила, что она никогда не согласится принять четыре пункта и предпочтет длительную, отчаянную, пагубную борьбу. И какая опять-таки разница между этим языком России в августе 1854 г. и ее языком в декабре 1854 г., когда она обещала «безоговорочно» принять четыре пункта! Эти четыре пункта представляют собой тот предел, до которого могут повышаться наши требования и могут дойти уступки России. Все, что выходит за рамки этих четырех пунктов, выходит за рамки христианской морали. И что же! Россия приняла первый пункт; она приняла второй пункт; она не отвергла четвертого пункта, потому что он не обсуждался. Остается, таким образом, лишь третий пункт, следовательно, только четвертая часть, и даже не весь третий пункт, а только половина его, то есть всего одна восьмая часть разногласий. Дело в том, что третий пункт состоит из двух частей: часть первая — гарантия целостности турецкой территории; часть вторая — ослабление военной мощи России на Черном море. Относительно первой части Россия высказалась более или менее благосклонно. Остается, таким образом, лишь вторая часть третьего пункта. И даже в этом вопросе Россия высказывается не против ограничения ее господства на море, она возражает только против нашего метода проведения этого ограничения в жизнь. Западные державы предложили всего один метод. Россия предлагает не один, а два других метода; значит и здесь она идет впереди западных держав. Что касается метода, предложенного последними, то он оскорбляет честь Российской империи. Но нельзя оскорблять честь государства, не сократив его силы. С другой стороны, нельзя сокращать его силы, так как этим будет нанесено оскорбление его чести. Существуют различные взгляды на «метод», с помощью которого можно, учитывая все «методы», превратить 1/8 разногласий в 1/32 — стоит ли из-за этого жертвовать еще полумиллионом человеческих жизней? Напротив, следует заявить, что мы достигли целей войны. Неужели мы должны продолжать ее из-за одного престижа, из-за военной славы? Наши солдаты покрыли себя славой. Если тем не менее Англия дискредитирована в глазах континента, то

«ради бога», — воскликнул достопочтенный джентльмен, — «не мстите за эту дискредитацию пролитием человеческой крови, а восстановите доверие к Англии посылкой за границу более верной информации».

И в самом деле, почему бы не «поправить» заграничные газеты? К чему приведут дальнейшие успехи союзного оружия? Они вынудят Россию к более упорному сопротивлению. А поражения союзников? Они вызовут возмущение жителей Лондона и Парижа и принудят союзников к более решительному наступлению. Итак, к чему же приведет война ради войны? Первоначально Пруссия, Австрия, Франция и Англия были единодушны в своих требованиях к России. Пруссия уже отошла в сторону. Если и дальше настаивать, то отойдет и Австрия. С Англией останется одна только Франция.

Если Англия будет продолжать войну, руководствуясь соображениями, которые, кроме Франции, не разделяет ни одно государство, то «моральный авторитет ее позиции будет очень ослаблен и подорван». Напротив, путем мира с Россией Англия — даже если этот мир уронит ее престиж, который ведь от мира сего, — усилит свой «моральный авторитет», а его не изъест ни ржавчина, ни моль. Кроме того, чего собственно добиваются те, кто не соглашается на русский метод выполнения второй части третьего пункта? Может быть, расчленения Российской империи? Это невозможно сделать, не вызвав «войны национальностей». Но захочет ли Австрия, сможет ли Франция поддержать войну национальностей? Если Англия пожелает развязать «войну национальностей», то ей придется вести ее одной, — а это значит, что «она на нее вовсе не решится». Итак, не остается ничего другого, как выставлять только то требования, на которые Россия согласна.

Такова была речь Гладстона, если не по букве, то по духу. Россия стала говорить другим языком; это доказывает, что она уступила на деле. Для почтенного пьюзиита единственным делом является язык. Он также стал говорить другим языком. Теперь он произносит иеремиады по поводу войны; скорбь всего человечества терзает его душу. Он выступал с апологиями, когда осуждал следственную комиссию, и считал в порядке вещей обрекать английскую армию на все страдания голодной смерти и чумы. Но в то время армия приносилась в жертву ради мира! Грех же начинается с того момента, когда она приносится в жертву ради войны. Гладстону, однако, удалось доказать, что английское правительство никогда серьезно и не думало о войне с Россией; ему удалось доказать, что ни теперешнее английское, ни теперешнее французское правительства не могут и не хотят вести серьезной войны против России; ему удалось доказать, что предлоги к войне не стоят и одного выстрела. Гладстон забывает лишь, что эти «предлоги» были выдуманы им и его прежними коллегами, к самой же «войне» их принудил английский народ. Руководство войной было для них лишь предлогом, чтобы парализовать ее и удержать за собой свои посты. А из истории возникновения и метаморфоз фальшивых предлогов, под которыми они вели войну, Гладстон с успехом делает вывод, что они и мир могут заключить под такими же фальшивыми предлогами. Только в одном он расходится со своими старыми коллегами. Он представляет Out [оппозицию. Ред.], они In [правительство. Ред.]. Но фальшивый предлог, пригодный для экс-министра, не является фальшивым предлогом, пригодным для министра, хотя соус для гусыни тот же, что и соус для гусака.

Это невероятное смешение понятий, допущенное Гладстоном, явилось для Рассела долгожданным сигналом. Он поднялся и начал чернить Россию, вопреки Гладстону, пытавшемуся обелить ее. Но Гладстон был «Out», а Рассел «In». После того, как Рассел повторил в крикливом тоне все общеизвестные и, несмотря на их тривиальность, правильные общие положения о мировых завоевательных планах России, он перешел к делу, именно к делу Рассела. Никогда, заявил он, столь большой национальный вопрос не низводился до такого низкого уровня, как в речи Дизраэли. И действительно, можно ли еще больше принизить большой национальный, даже всемирно-исторический вопрос, чем отождествить его с маленьким Джонни, с Джонни Расселом? Не вина Дизраэли, что Европа contra[против. Ред.] России фигурировала и в начале первого периода войны и в конце его как Рассел contra Нессельроде. Забавно изворачивался этот маленький человек, когда дошел до четырех пунктов. С одной стороны, ему надо было показать, что его условия мира соответствовали только что обрисованным им русским ужасам, с другой, — что он, верный своему обещанию, данному им добровольно, без принуждения, Титову и Горчакову, предложил условия, которые «наилучшим образом гармонируют с честью России». Поэтому, с одной стороны, он доказывал, что Россия как морская держава существует лишь номинально, следовательно, очень легко может согласиться на ограничение этих лишь воображаемых сил, а с другой, утверждал, что флот, потопленный самой Россией, представляет страшную опасность для Турции и, следовательно, для европейского равновесия, а потому «вторая половина третьего пункта» имеет большое самостоятельное значение. Иного противник загоняет в тупик, ставя его перед дилеммой. Рассел сам поставил себя в безвыходное положение. Он дал новые доказательства своего дипломатического таланта. Активный союз с Австрией ничего не даст, ибо достаточно одного проигранного сражения, чтобы привести русских в Вену, — так подбадривал он одного из союзников.

«Мы чувствуем», — продолжал он, — «что Россия намерена захватить Константинополь и там господствовать, так как Турция явно находится на пути к разложению; и я не сомневаюсь, что Россия держится того же мнения о намерениях Франции и Англии в случае крушения этой страны».

Не хватало только, чтобы он прибавил: «а между тем она ошибается; не Англия и Франция, а одна Англия должна владеть Константинополем». Так великий дипломат побуждал Австрию стать на сторону Англии, так выдал он Турции, какого мнения, и притом «явно», держатся ее друзья, ее спасители. В одном Рассел все же преуспел как парламентский тактик. В июле 1854 г., когда он хвастал, что Крым будет отнят, Дизраэли привел его в такое смущение, что заставил отказаться от своих воинственных слов еще до голосования в палате. На этот раз он отложил этот акт самоуничтожения — отречение от возвещенной им борьбы всего мира против России — до момента, когда голосование состоялось. Большой шаг вперед!

Речь Рассела содержит еще две исторические иллюстрации — в высшей степени забавное описание переговоров с императором Николаем по поводу Кайнарджийского договора и краткий обзор положения в Германии. И то и другое заслуживает беглого упоминания. Рассел, как припомнит читатель, основываясь на Кайнарджийском договоре, прямо признал протекторат России. Английский посол в Петербурге, сэр Гамильтон Сеймур, оказался менее покладистым и более скептически настроенным человеком. Он наводил справки у русского правительства, а Рассел был настолько наивен, что рассказал об этой истории следующее:

«Сэр Гамильтон Сеймур покорнейше попросил покойного русского императора показать ему ту часть договора, на которой основываются его притязания. Его императорское величество сказал: «Я не буду показывать. Вам специальной статьи договора, на которой основывается мое притязание» (на протекторат). «Идите к графу Нессельроде, он это сделает». Гамильтон Сеймур отправился со своей просьбой к Нессельроде. Граф Нессельроде ответил, что не знаком со статьями договора, и рекомендовал ему пойти к барону Бруннову или адресовать к нему свое правительство; барон Бруннов скажет ему, на какой части договора основывается притязание императора. Я полагаю, что барон Бруннов никогда не отважится указать такую статью в договоре».

О Германии благородный лорд рассказал:

«Россия связана в Германии через браки с многочисленными мелкими монархами. Многие из этих монархов, в чем с сожалением приходится признаться, правят, испытывая большой страх перед революционным настроением, которое они предполагают у своих подданных, и поэтому рассчитывают на защиту своих армий. Но каковы эти вооруженные силы? Их офицеры развращены и испорчены русским двором. Русский двор раздает им ордена, знаки отличия и вознаграждения, а в некоторых случаях Россия регулярно дает деньги на оплату их долгов, так что Германия, которая, казалось, должна быть оплотом независимости и возглавлять защиту Европы от русского господства, уже много лет исподволь ослабляется и лишается своей независимости благодаря русским интригам и русским деньгам».

И вот, чтобы побудить Германию идти впереди подобно огненному столпу, чтобы призвать ее к «категорическому императиву», к долженствованию, Рассел объявил себя на Венской конференции защитником «чести и достоинства России» и заставил Германию выслушать гордый язык свободного и независимого англичанина.

Написано К. Марксом 29 мая 1855 г.

Напечатано в «Neue Oder-Zeitung» № 249, 1 июня 1855 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с немецкого