К. МАРКС

ПОЛОЖЕНИЕ В ПРУССИИ

Берлин, 11 января 1859 г.

Вы, конечно, знаете немецкую пословицу: «Где ничего нет, там и император теряет свое право» («Wo nichts ist, hat der Kaiser sein Recht verloren»), и если этот закон отсутствия чего бы то ни было властвует над столь могущественной особой, как император, то от этого закона не может, разумеется, уйти и ваш собственный корреспондент. Где нет событий, там не о чем рассказывать. Такова весьма веская причина, которая заставила меня на несколько недель приостановить мои послания из «столицы духа», из центра, если не мирового могущества, то, по крайней мере, «Weltgeist» [ «мирового духа». Ред.]. Первая фаза движения в Пруссии закончилась всеобщими выборами, вторая начинается завтра открытием ландтага. Тем временем оценка положения вещей в этой стране, данная мною в предыдущих письмах [См. настоящий том, стр. 629–636 и 657–680. Ред.] и, как я вижу из присланной мне пачки издаваемых в Америке немецких газет, присвоенная многими американскими сынами тевтонов без надлежащего указания источника, откуда они почерпнули свою мудрость, — эта оценка полностью подтвердилась ленивым, небрежным, я бы даже сказал не ходом событий, а скорее, как назвал бы это приснопамятный педант д-р Джонсон, ползанием на брюхе по земле, движением без помощи ног, подобно червю. Мили у немцев длиннее, чем у какого-либо другого народа; зато шаги, которыми они меряют свои путь, намного короче. Именно потому в своих волшебных сказках они вечно грезят о чудесных сапогах, позволяющих одевшему их счастливцу делать при каждом шаге больше одной лиги.

История последних десяти лет в этой стране излагалась настолько односторонне (употребляя любимое слово немцев, которые, подобно схоластическому животному Буридана, столь многосторонни, что на каждом шагу застревают на мертвой точке), что нам кажется нелишним высказать некоторые общие соображения. Когда король с безмозглой головой вступил на престол, он был полон мечтами романтической школы. Он хотел быть королем божьей милостью и в то же время королем народа; быть окруженным независимой знатью при всесильной бюрократической администрации; быть носителем мира и начальствовать над казармами; поощрять народные вольности в средневековом духе и противодействовать всем стремлениям современного либерализма; возрождать церковную веру и похваляться высоким умственным развитием своих подданных — словом, разыгрывать роль средневекового короля, действуя при этом как прусский король, это уродливое порождение XVIII века. Однако с 1840 по 1848 г. все шло наоборот. Landjunker [юнкеры. Ред.], которые уповали на венценосного сотрудника «Politisches Wochenblatt»[447], изо дня в день проповедовавшего необходимость внедрения поэтического правления аристократии в прусский прозаический режим, осуществляемый при помощи школьного учителя, фельдфебеля, полицейского, сборщика налогов и ученого мандарина, — принуждены были удовольствоваться тайными симпатиями короля вместо реальных уступок с его стороны. Буржуазия, еще слишком слабая, чтобы отважиться выступить активно, вынуждена была плестись за армией теоретиков, которую последователи Гегеля вели в поход против религии, идей и политики старого мира. Ни в один из предыдущих периодов философский критицизм не был так смел, так силен и так популярен, как в первые восемь лет правления Фридриха-Вильгельма IV, желавшего заменить средневековым мистицизмом «неглубокий» рационализм, введенный в Пруссии Фридрихом II. Своим могуществом философия в этот период была всецело обязана практической слабости буржуазии; будучи не в силах штурмовать устарелые учреждения в действительной жизни, буржуазия должна была пустить вперед смелых идеалистов, которые штурмовали эти учреждения в области мысли. В конце концов сам король-романтик, подобно всем своим предшественникам, был, по сути дела, лишь орудием самого заурядного бюрократического правительства, которое он тщетно пытался приукрасить утонченными сентиментами минувших веков.

Революция, или, вернее, порожденная ею контрреволюция, в корне изменила всю картину. Из личных причуд короля Landjunker извлекли реальные выгоды и сумели отбросить правительство назад к положению, которое оно занимало не только до 1848 и до 1815 г., но даже до 1807 года. Робким романтическим воздыханиям наступил конец, но вместо них появилась прусская палата лордов; было восстановлено право мертвой руки[448], помещичья юрисдикция процветала в имениях, как никогда прежде; право не платить налоги снова стало атрибутом дворянства; полиция и правительственные чиновники должны были склониться перед дворянами; все высшие должности были предоставлены отпрыскам земельной аристократии и дворянства, просвещенные чиновники старой школы были убраны и заменены прихвостнями рантье и помещиков, а все свободы, завоеванные революцией, — свобода печати, свобода собраний, свобода слова, конституционное представительство, — все эти свободы хотя и были сохранены, но лишь как привилегии аристократического класса. С другой стороны, если в предшествующий период буржуазия поддерживала философское движение, то теперь аристократия вырвала его с корнем и на его место водворила пиетизм. Все просвещенные профессора были изгнаны из университетов, a viri obscuri [обскуранты. Ред.], Хенгстенберги, Штали и tutti quanti [иже с ними. Ред.], завладели всеми просветительными учреждениями Пруссии, начиная от сельских школ и кончая высшим учительским институтом в Берлине. Полицейский и административный аппарат был не разрушен, а превращен в простое орудие правящего класса. Даже промышленная свобода подверглась нападению; и так как система патентов была превращена в мощное средство протекции, запугивания и подкупа, то ремесленники крупных городов были снова загнаны в корпорации, цехи и в разного рода другие отжившие формы отошедшей в прошлое эпохи. Таким-то образом, все самые смелые мечты короля, остававшиеся мечтами в течение первых восьми лет его абсолютистского режима, сбылись благодаря революции и были яркой, ощутимой действительностью в течение восьми лет между 1850 и 1857 годами.

Однако медаль имеет и оборотную сторону. Революция рассеяла идеологические иллюзии буржуазии, а контрреволюция покончила с ее политическими притязаниями. Таким образом, буржуазия была отброшена назад к единственно присущим ей занятиям — торговле и промышленности, — и я не думаю, чтобы какой-либо другой народ в течение последнего десятилетия сделал относительно такой же огромный шаг вперед в этом направлении, как немцы и в особенности пруссаки. Если вы видели Берлин десять лет тому назад, то теперь вы его не узнаете. Из чопорного плац-парада он превратился в шумный центр германского машиностроения. Если вы проедетесь по Рейнской Пруссии и герцогству Вестфалии, вы невольно вспомните Ланкашир и Йоркшир. Если Пруссия не может еще похвастаться собственным Исааком Перейрой, зато у нее есть сотни Мевиссенов, возглавляющих всевозможные Credits Mobiliers, которых в Пруссии больше, нежели князей в Германском сейме.

Бешеная погоня за богатством, стремление идти вперед, открывать новые рудники, строить новые заводы, сооружать новые железные дороги и в особенности помещать деньги в акционерные компании и спекулировать их акциями, — все это стало модной страстью, охватившей все классы общества от крестьянина до самого коронованного государя, когда-то бывшего reichsunmittelbarer Furst[449]. Таким образом, вы видите, что дни, когда буржуазия оплакивала свое вавилонское пленение и униженно склоняла свою голову, были как раз теми днями, когда она становилась действительной силой в стране, между тем как высокомерный аристократ превращался по своей внутренней сущности в искателя барышей, в наживающего деньги биржевого спекулянта. Если вам нужен пример того, как спекулятивная философия превращалась в коммерческую спекуляцию, взгляните на Гамбург 1857 года. Разве эти умозрительные немцы в то время не показали себя виртуозами по части мошенничества? Однако это поступательное движение прусской буржуазии, усиленное общим повышением цен на товары и, следовательно, общим снижением постоянного дохода правящей бюрократии, естественно, сопровождалось разорением мелкой буржуазии и концентрацией рабочего класса. Разорение мелкой буржуазии в течение последних восьми лет — это всеобщее явление, которое можно наблюдать повсюду в Европе, но нигде оно не происходит в такой резкой форме, как в Германии. Нуждается ли это явление в каком-либо объяснении? Я отвечаю кратко: взгляните на нынешних миллионеров, бывших еще вчера бедняками. Для того, чтобы один человек с пустым карманом превратился за одну ночь в миллионера, необходимо, чтобы тысяча человек, имеющих 1000 долларов каждый, превратились за один день в нищих. Волшебница-биржа производит такие превращения в мгновение ока, совершенно независимо от более медленных способов централизации богатства современной промышленностью. Поэтому недовольство мелкой буржуазии и концентрация рабочего класса возрастали в течение последних десяти лет в Пруссии параллельно с ростом буржуазии.

Однако уже пора отправлять на почту это письмо, хотя я еще не покончил с моим Rundschau [обзором. Ред.], как называет этот вид ретроспективных обозрений «Новая прусская газета».

Написано К. Марксом 11 января 1859 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 5548, 1 февраля 1859 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского


Примечания:



4

Маркс цитирует здесь статью Коббета «Mr. Cochrane Johnstone» («Г-н Кокрейн Джонстон»), напечатанную в «Cobbeet's Weekly Political Register» 5 июля 1806 г., т. X, № 1. При написании статьи о герцоге Йоркском Маркс использовал также и другие статьи Коббета.

«Cobbett's Weekly Political Register» («Еженедельная политическая хроника Коббета») — радикальный еженедельник, выходил в Лондоне с 1802 по 1835 год.



44

«Gaceta» — сокращенное название испанской газеты «Gaceta de Madrid» («Мадридская газета»), основанной в 1661 году; с 1762 г. являлась официальным органом правительства.



447

Намек на Фридриха-Вильгельма IV.

«Berliner politisches Wochenblatt» («Берлинский политический еженедельник») — крайне реакционный орган, издавался с 1831 по 1841 год; пользовался поддержкой и покровительством кронпринца Фридриха-Вильгельма (с 1840 г. — король Фридрих-Вильгельм IV).



448

Право мертвой руки — в средние века право феодала на наследование имущества умершего крепостного крестьянина. Так как на практике земельное держание и имущество умершего крестьянина оставались за его наследниками, последние были обязаны за это уплачивать феодалу особый обременительный взнос натурой или деньгами — менморт (mainmorts — мертвая рука).



449

Reichsunmittelbarer Furst в средние века, в период существования Священной Римской империи германской нации — немецкий государь, непосредственно подчиненный императору. К числу таких государей относился в те времена и прусский король.