Загрузка...



К. МАРКС

РЫЦАРЬ БЛАГОРОДНОГО СОЗНАНИЯ[365]

Написано К. Марксом около 21–28 ноября 1853 г.

Напечатано отдельной брошюрой в январе 1854 г. в Нью-Йорке

Печатается по тексту брошюры

Перевод с немецкого

Подпись: Карл Маркс



Титульный лист первого издания памфлета К. Маркса «Рыцарь благородного сознания»


Герой малой войны (см. Деккер. «Теория малой войны[366]) может быть лишен благородства, но он должен обладать хотя бы благородным сознанием. По Гегелю, благородное сознание неизбежно превращается в низменное сознание[367]. Это превращение я проиллюстрирую на примере излияний г-на Виллиха, совмещающего в одном лице Петра Пустынника и Вальтера Голяка. Я ограничусь cavaliere della ventura{51}; стоящих же за ним его cavalieri del dente{52} я предоставлю их собственной участи.

Дабы с самого начала дать почувствовать, что благородному сознанию свойственно выражать истину в «высшем» смысле с помощью лжи в «обычном» смысле, г-н Виллих начинает свой ответ на мои «Разоблачения»[368] следующими словами:

«Д-р Карл Маркс поместил в «Neu-England-Zeitung» и в «Criminal-Zeitung» отчет о кёльнском процессе коммунистов».

Я никогда не помещал в «Criminal-Zeitung» отчета о кёльнском процессе коммунистов. Известно, что я поместил в «Neu-England-Zeitung»[369] «Разоблачения», а г-н Виллих в «Criminal-Zeitung» поместил добровольные признания Гирша{53}.

На стр. 11 «Разоблачений» говорится следующее: «Из перечня украденных у партии Виллиха — Шаппера документов и из дат этих документов следует, что эта партия, хотя и была предупреждена кражей со взломом, совершенной Рёйтером, умудрилась и впредь позволять выкрадывать у нее документы и допускать их передачу в руки прусской полиции». На стр. 64 место это вкратце повторяется[370].

«Г-н Маркс», — отвечает г-н Виллих, — «знает очень хорошо, что сами эти документы большей частью фальсифицированы, а отчасти сочинены».

Большей частью фальсифицированы — значит, не целиком фальсифицированы. Отчасти сочинены — значит, не все сочинены. Таким образом, г-н Виллих сознается, что после кражи, совершенной Рёйтером, как и до нее, документы, принадлежащие его фракции, попадали каким-то путем в руки полиции, Но именно это я и утверждаю.

Итак, благородство г-на Виллиха заключается в том, чтобы за верными фактами вынюхивать ложное сознание. «Г-н Маркс знает». Откуда знает г-н Виллих, что знает г-н Маркс? О некоторых из упомянутых документов я знаю, что они подлинные. Но ни об одном из них я не знаю, чтобы во время судебного процесса он был признан фальсифицированным или сочиненным. Но я должен был бы знать «больше», так как «некий Блюм из ближайшего окружения Виллиха» был-де «информатором Маркса». Итак, Блюм процветал{54} в ближайшем окружении Виллиха. Но тем дальше был он от меня. О Блюме, — с которым я никогда не говорил, даже намека на это не было{55}, — я знаю только то, что он русский по происхождению и сапожник по профессии, что он фигурирует также в качестве Морисона, божится морисоновскими пилюлями Виллиха и теперь находится, вероятно, в Австралии[371]. О деятельности виллихо-кинкелевских миссионеров я был информирован из Магдебурга, а не в Лондоне. Поэтому благородное сознание могло бы избавить себя от такой весьма болезненной операции, как публичное посрамление одного из своих духовных сыновей на основании простого подозрения.

Сперва благородное сознание лживо утверждает, что у меня был какой-то, в действительности не существующий, информатор; затем оно так же лживо отрицает приводимое мной реальное письмо. Оно цитирует отдельные места «из мнимого письма Беккера, стр. 69 «Разоблачений», примечание А»[372].

Г-н Виллих слишком благороден, чтобы допустить, что «человек столь возвышенного духа и характера», как Беккер, может не распознать возвышенный дух и характер в таком человеке, как Виллих. Поэтому он превращает письмо Беккера в мистификацию, а меня в фальшивомонетчика. Из благородства, разумеется. Но мнимое письмо все еще находится в руках адвоката Шнейдера II. Во время процесса я послал его защите в Кёльн, ибо оно опровергало версию о какой-либо причастности Беккера к глупым затеям Виллиха. Помимо того что письмо написано рукой Беккера, штемпеля кёльнской и лондонской почты указывают даты его отправления и получения.

«Но перед этим г-жа Кинкель написала мне» (Виллиху) «подробное, уточняющее все обстоятельства письмо; Беккер в Кёльне взялся переслать его. Он сообщил ей, что письмо переслано, но я никогда не видел его. Кто припрятал его: г-н Маркс, Беккер или почта?»

Почта ни причем, доказывает Виллих. Может быть, Беккер? Но пока последний был на свободе, Виллих и не думал обращаться к нему за разъяснениями. Следовательно, остается «г-н Маркс». Г-н Виллих, со свойственной ему манерой действовать исподтишка, представляет дело так, что я опубликовываю письма, которых Беккер мне не писал, и утаиваю те, которые он доверил мне для пересылки. Но, к сожалению, Беккер был настолько любезен, что никогда не утруждал меня поручениями по пересылке писем, будь то письма г-жи Иоганны или г-на Иоганна Готфрида{56}. Ни тюремное начальство, ни черный кабинет[373] не помешают запросить у Беккера разъяснений по такому невинному вопросу. Г-н Виллих запутывается во лжи, сочиняя эту грязную инсинуацию из чистого побуждения поощрить добродетель и показать, что сродство душ между добрыми, между Кинкелями и Виллихами, одерживает верх над любым искусством злых сеять вражду.

«… отношения между партиями внутри пролетариата, между партией Маркса и партией Виллиха — Шаппера, согласно названию, данному г-ном Марксом, а не мной».

Благородное сознание должно доказать собственную скромность посредством чужого зазнайства. Поэтому оно превращает «название, данное кёльнским обвинительным актом» (см. стр. 6 «Разоблачений»[374]), в «название, данное г-ном Марксом». Из той же скромности оно превращает отношения между партиями внутри определенного тайного немецкого общества[375], о котором я говорю (см. l. с.{57}), в «отношения между партиями внутри самого пролетариата».

«Когда осенью 1850 г. Техов приехал в Лондон, Маркс поручил Дронке написать ему, Марксу, будто Техов отозвался обо мне крайне презрительно; письмо это было оглашено. Техов приехал; мы откровенно поговорили друг с другом, как мужчины; сделанные в письме сообщения оказались вымышленными!!»

Когда Техов приехал в Лондон, я поручил Дронке написать мне, получил письмо, огласил его, а затем приехал Техов. В нарушении consecutio temporum {согласования времен. Ред.} отражается растерянность благородного сознания, пытающегося установить ложную причинную связь между мной, письмом Дронке и приездом Техова. В письме Дронке, которое, между прочим, адресовано Энгельсу, а не мне, инкриминируемое место звучит буквально так:

«Сегодня мне удалось несколько переубедить Техова, хотя при этом я впервые вступил в резкий спор с ним и с Шили», — Шили находится в данный момент в Лондоне, — «и Техов несколько раз заявлял, что нападки на Зигеля являются личной причудой Виллиха, у которого, между прочим, он отрицает какой бы то ни было военный талант».

Таким образом, Дронке говорит не о крайне презрительных отзывах Техова вообще, но о крайне презрительных отзывах его по поводу военного таланта г-на Виллиха. Поэтому если Техов и объявил что-либо вымышленным, то это никак не относится к сделанным в письме Дронке сообщениям, а относится к тому, что благородное сознание сообщает о сообщениях Дронке. В Лондоне Техов не изменил своего высказанного в Швейцарии мнения о военном таланте г-на Виллиха, хотя, возможно, и изменил другие имевшиеся у него представления об этом лжеаскете. Таким образом, моя причастность к письму Дронке и приезду Техова ограничивается лишь тем, что я огласил письмо Дронке; в качестве председателя Центрального комитета я должен был оглашать все письма. Так, между прочим, было прочитано письмо Карла Бруна, в котором этот последний тоже потешался, над военным талантом Виллиха. Г-н Виллих был тогда убежден, что я поручил Бруну написать это письмо. Но так как Брун, в отличие от Техова, еще не уехал в Австралию, то г-н Виллих предусмотрительно замалчивает «этот образец моей тактики». Так, мне пришлось огласить письмо Ротаккера, в котором тот пишет:

«Я готов принадлежать к любой другой общине, но к этой» (то есть к виллиховской) — «никогда».

Он рассказывает, к каким роковым для него последствиям привела простая оппозиция взглядам Виллиха на «бросающиеся в глаза вооружения Пруссии», а именно, один из подручных Виллиха

«потребовал его немедленного исключения из Союза, а другой настаивал на образовании комиссии для расследования того, как этот Ротаккер попал в Союз, ибо это-де подозрительно».

Г-н Виллих был убежден, что я поручил Ротаккеру написать это письмо. Но так как Ротаккер, вместо того чтобы разыскивать золото около Мельбурна, издает газету в Цинциннати, то г-н Виллих нашел опять-таки уместным утаить от всего света этот другой «образец моей тактики».

Благородное сознание по своей природе всегда должно быть довольно собой и повсюду считать себя всеми признанным. Поэтому, если оно наталкивается на несогласие с его благосклонным мнением о самом себе, если Техов отрицает у него военный талант, а Ротаккер — политические способности, или если Беккер называет его просто «глупым», то подобные противоестественные факты приходится прагматически объяснять тактическим противоречием между Ариманом — Марксом и Энгельсом и Ормуздом — Виллихом, и в соответствии с этим благородное сознание предается низменнейшему занятию, пытаясь высидеть, вывести, выдумать тайны этой мнимой тактики. Мы видим, говорит Гегель, как это сознание вместо того, чтобы заниматься возвышенным, занимается низменнейшим, именно самим собой.

«Таковы некоторые образцы тактики г-на Маркса», — торжествующе восклицает г-н Виллих.

«Первое противоречие между Марксом, Энгельсом и мной обнаружилось, когда находившиеся в Лондоне деятели революции, сыгравшие в свое время более или менее значительную роль, направили нам приглашение на собрание. Я хотел пойти на него; я требовал, чтобы наша партийная позиция и организация были ограждены, но чтобы eclat {слух. Ред.} о внутренних распрях в эмигрантской среде не выходил за пределы этой среды. Я остался в меньшинстве; приглашение было отклонено, и с этого дня ведут свое начало отвратительные распри в лондонской эмиграции, последствия которых и сейчас еще налицо, хотя теперь они потеряли, очевидно, всякое значение в глазах общественного мнения».

Г-н Виллих, как «партизан» во время войны, полагает, что и в мирное время его миссией является переходить от одной партии к другой{58}. Вполне соответствует истине, что он со своими благородными коалиционными вожделениями остался в меньшинстве. Но это признание звучит тем более наивно, что впоследствии г-н Виллих старался распространить слух, будто эмиграция исключила нас из своей цеховой корпорации. Здесь же он признает, что мы исключили из своей среды этот цех эмигрантов. Таковы факты. А вот и их преображение. Благородному сознанию нужно доказать, что только Ариман помешал ему совершить благородное дело и предохранить эмиграцию от всех обрушившихся на нее напастей. Для этой цели оно должно снова прибегнуть ко лжи, чисто евангелистски искажая при этом мирскую хронологию (см. Бруно Бауэр. «Синоптики»[376]). Ариман — Маркс и Энгельс — заявил о своем выходе из Общества рабочих на Грейт-Уиндмилл-стрит и о своем разрыве с Виллихом на заседании Центрального комитета 15 сентября 1850 года[377]. С этого дня они отстранились от участия в каких-либо публичных организациях, демонстрациях и манифестациях. Итак, с 15 сентября 1850 года. 14 июля 1851 г. «именитые деятели всех фракций» были приглашены на собрание к гражданину Фиклеру, 20 июля 1851 г. был основан «Агитационный союз», а 27 июля 1851 г. — «Немецкий эмигрантский клуб». Именно с этого дня, когда исполнились тайные желания благородного сознания, и ведут свое начало отвратительные распри в «лондонской эмиграции», именно с этого дня началась борьба между «Эмиграцией» и «Агитацией», которая велась по обеим сторонам океана — великая война мышей и лягушек[378].

Кто даст звучанье этой скромной лире,
Где вдохновенных слов поток мне взять,
Чтобы борьбу, невиданную в мире,
Я в ярких красках мог бы описать?
Все прежние бои — цветы на пире
В сравненьи с тем, что петь судил мне рок:
Ведь все, в ком жив чудесный дух отваги,
Скрестили в этой славной битве шпаги.
(По Боярдо, Orlando innamorato, canto 27{59})

Эти «отвратительные распри» никогда не имели «значения в глазах общественного мнения», они имели значение только в собственном мнении мышей и лягушек. Но «последствия распрей и сейчас еще налицо». Само пребывание г-на Виллиха в Америке является одним из таких последствий. Перекочевавшие из Америки в Европу в виде займа[379] деньги вернулись обратно из Европы в Америку в виде Виллиха. Одним из его первых деяний там было образование некоего тайного комитета в…, чтобы обеспечить Готфриду Бульонскому и Петру Пустыннику{60} святой Граль[380], демократическое золото, и уберечь его от Арнольда Винкельрида-Руге[381] и Меланхтона-Ронге.

Хотя «благородные мужи» были предоставлены самим себе и, по выражению Эдуарда Мейена, все, «вплоть до Бухера», составляли единое объединение, процесс распада не только в главном войске, но и внутри каждого лагеря, пошел так быстро, что Агитационный союз вскоре свелся к неполному семизвездию, а Эмигрантский клуб, несмотря на объединительную силу благородного сознания, превратился в триединство Виллиха, Кинкеля и трактирщика Шертнера. Даже триединое регентство над займом — такой притягательной силой обладало благородное сознание — свелось к чему-то такому, что нельзя даже назвать дуализмом, именно к Кинкелю — Виллиху. Г-н Рейхенбах был слишком почтенным человеком, чтобы оставаться дольше третьим в подобном союзе. Он имел возможность на практике познакомиться с «личным характером» благородного сознания.

К образцам «тактики Маркса», которые приводит благородное сознание, относятся и переживания последнего, связанные с Энгельсом. Привожу здесь одно письмо самого Энгельса.

«Манчестер, 23 ноября 1853 года. В романе, опубликованном г-ном Августом Виллихом в «New-Yorker Criminal-Zeitung» (в номерах от 28 октября и 4 ноября) в целях самооправдания, имею честь фигурировать и я. В связи с этим я вынужден официально сказать несколько слов по этому делу, поскольку оно касается меня.

Тот факт, что друг Виллих, который смешивает чистое безделье с чистой деятельностью и потому поглощен исключительно другом Виллихом, обладает великолепной памятью на все, касающееся его особы, что он вел своего рода каталог всех высказываний относительно себя, даже если они были произнесены за кружкой пива, — этот факт давно не был тайной ни для кого, кто имел удовольствие быть с ним знакомым. Но друг Виллих всегда умел находить наилучшее применение своей памяти и своему каталогу. Какое-нибудь маленькое искажение, какие-нибудь на вид неумышленные пропуски всякий раз превращали его — когда снова заходила речь о подобных безделицах — в героя драматического происшествия, в центральную фигуру какой-нибудь группы, какой-нибудь живой картины. В виллиховском романе, как в частностях, так и в целом, борьба всегда и везде ведется вокруг незапятнанного, а потому преследуемого Виллиха. В каждом отдельном эпизоде мы видим в заключение, как бравый Виллих произносит речь, а нечестивые противники его сокрушены, сломлены, повержены, подавлены сознанием собственного ничтожества. Et cependant on vous connait, о chevaliers sans peur et sans reproche! {и тем не менее мы видим вас насквозь, о рыцари без страха и упрека! Ред.}

Таким образом, в виллиховском романе эпоха страданий, во время которой благородный муж столько натерпелся от Маркса, Энгельса и прочих безбожников, является в то же время эпохой триумфа, когда он каждый раз победоносно расправляется со своими противниками, причем каждый новый триумф превосходит все предыдущие. Друг Виллих изображает себя, с одной стороны, в виде страждущего Христа, который принял на себя грехи Маркса, Энгельса и К°, а с другой — в виде Христа, который пришел сюда, чтобы судить живых и мертвых. Другу Виллиху было дано совместить одновременно в одном лице две столь противоречивые роли. Кто способен одновременно представлять обе эти стадии, тому, поистине, следует верить.

Нам, давно уже отлично знавшим эти самодовольные фантазии, которыми пожилой холостяк заполнял свои бессонные ночи, нам кажется странным лишь то, что все эти идиосинкразии всплывают наружу и ныне в такой же неизменной форме, как и в 1850 году. Но перейдем к частностям.

Друг Виллих, который превращает господ Штибера и К° в агентов какой-то немецкой «центральной союзной полиции», не существующей уже с древних времен преследования демагогов[382], и который рассказывает кучу других столь же чудесных «фактов», утверждает сверх того с обычной своей точностью, что я написал «брошюру» о баденской кампании 1849 года. Друг Виллих, изучивший с редкой основательностью ту часть моей работы, где говорится о нем, отлично знает, что я никогда не выпускал подобной «брошюры». В действительности я опубликовал в журнале «Neue Rheinische Zeitung, Hamburg und New-York, 1850» ряд статей о кампании за имперскую конституцию и в одной из них поделился наблюдениями, почерпнутыми из личного опыта во время пфальцско-баденской кампании[383]. В этой статье фигурирует, конечно, и друг Виллих, и, как он говорит, в ней дана ему «весьма лестная оценка», что, однако, привело его тотчас же в конфликт с присущей ему обычно скромностью, ибо статья эта превратила его как бы в «конкурента других, столь многочисленных великих государственных деятелей, диктаторов и полководцев».

В чем же заключается эта высокая «оценка» с моей стороны, которая так радует теперь благородное сердце Виллиха? В том, что я «оценил» г-на Виллиха как очень неплохого, при сложившихся обстоятельствах, батальонного командира, который за двадцать лет службы прусским лейтенантом усвоил необходимые для этого сведения, который не был лишен способностей для ведения малой и, в частности, партизанской войны и который, наконец, обладал тем преимуществом, что в качестве начальника добровольческого отряда из 600–700 человек был вполне на месте, между тем как большинство старших офицеров в ту кампанию состояло из субъектов, не обладавших вообще никаким военным образованием или же обладавших им в такой степени, которая совершенно не соответствовала занимаемым ими постам. Сказать, что г-н Виллих мог лучше командовать семью сотнями человек, чем первый встречный студент, унтер-офицер, школьный учитель или сапожник, это является, конечно, «весьма лестной оценкой» для прусского лейтенанта, имевшего для этого 20 лет подготовки! Dans le royaume des aveugles le borgne est roi {В стране слепых и кривой — король. Ред.}. Само собой разумеется, что, занимая подчиненное место, он нес меньше ответственности и, следовательно, мог сделать меньше промахов, чем «его конкуренты», которые командовали дивизиями или занимали высшие генеральские посты. Кто знает, не оказался ли бы и Зигель, бывший совсем не на месте в качестве «главнокомандующего», неплохим батальонным командиром?

А эта горестная жалоба скромного Виллиха — который некоторыми американскими газетами за выслугу лет произведен в «генералы», вероятно, по моей вине — эта его жалоба, будто моя «оценка» грозит ему опасностью стать также генералом in partibus{61}, да что генералом, — полководцем, государственным деятелем, даже диктатором! Друг Виллих составил себе, должно быть, очень своеобразные представления о тех блестящих наградах, которые хранит in petto {в тайне, в душе. Ред.} коммунистическая партия для примкнувшего к ней довольно сносного батальонного командира и начальника добровольческого отряда.

В упомянутой статье я говорил о Виллихе только как о военном, ибо только как таковой он мог интересовать публику, поскольку «государственным деятелем» он стал лишь после того. Если бы я имел злобу против него — ту злобу, которой, по его мнению, охвачены я и мои друзья, — если бы для меня представляло интерес дать ему личную характеристику, то какие можно было бы рассказать эпизоды! Ограничься я даже одной лишь комической стороной дела, разве мог бы я опустить историю про яблоню, под которой он и его безансонцы[384] собрались скорее умереть с пением песен, чем еще раз покинуть немецкую землю, дав в этом торжественную клятву. Разве мог бы я не рассказать о комедии, разыгравшейся на границе, когда друг Виллих сделал вид, что он и впрямь готов осуществить это намерение; когда ко мне подошло несколько простодушных людей, вполне серьезно убеждая меня отговорить бравого Виллиха от его решения; когда, наконец, Виллих, собрав отряд, обратился ко всем с вопросом, не предпочитают ли они скорее умереть на немецкой земле, чем отправиться в изгнание, и когда после долгого общего молчания один-единственный, презирающий смерть, безансонец воскликнул: «Остаться здесь!», после чего вся компания ко всеобщему великому удовольствию со всем оружием и обозом перешла в конце концов на территорию Швейцарии. Какой занятный эпизод представила бы позднейшая история с самим обозом, которая не лишена интереса в данный момент, когда сам Виллих призывает полмира высказаться по поводу его «характера». Впрочем, тем, кто желает узнать подробности об этом и о Других приключениях, стоит только обратиться к кому-нибудь из его 300 спартанцев, так и не сумевших найти тогда для себя Фермопил[385]. Они всегда проявляли готовность рассказывать за спиной характерной личности о самых скандальных происшествиях. У меня тому масса свидетелей.

Об истории с моей «храбростью» я не скажу ни слова. К своему удивлению, я обнаружил тогда в Бадене, что храбрость — это одно из самых обыденных качеств, не заслуживающих того, чтобы о нем распространяться, но что одна лишь простая храбрость стоит не больше, чем простая добрая воля, и поэтому довольно часто случается, что каждый в отдельности — герой и храбрец, а весь батальон в целом удирает, как один человек. Примером этого является поход виллиховского отряда в Карлсдорф, подробно изложенный в моем рассказе о кампании за имперскую конституцию[386].

Виллих утверждает, что в связи с этим он якобы прочел мне неотразимую моральную проповедь, и именно в новогоднюю ночь 1850 года. Не имея обыкновения вести дневник с заметками о том, как я перехожу из одного года в другой, я не могу поручиться за эту дату. Во всяком случае Виллих никогда не произносил этой проповеди в таком виде, в каком он излагает ее в печати.

Виллих уверяет, что в Эмигрантском комитете[387] я вместе с некоторыми другими лицами будто бы вел себя «недостойно» по отношению к великому человеку. Shocking! {Ужасно! Ред.} Но где же были эти неотразимые моральные аргументы в тот момент, когда Виллих, эта гроза нечестивых, вдруг оказался бессильным против простого «недостойного поведения»? Едва ли требуется, чтобы я серьезно останавливался на подобных нелепостях.

На заседании Центрального комитета, где между Шраммом и Виллихом дело дошло до вызова на дуэль[388], я будто бы совершил преступление, «покинув комнату» вместе с Шраммом незадолго до этой сцены и, следовательно, подготовив всю сцену.

Прежде Шрамма «натравливал» якобы Маркс, теперь же, для разнообразия, в этой роли выступаю я. Дуэль между старым, опытным в обращении с пистолетом, прусским лейтенантом и коммерсантом, который, может быть, никогда не держал пистолета в руке, была поистине великолепным средством, чтобы «убрать с дороги» лейтенанта. Несмотря на это, друг Виллих повсюду рассказывал, — устно и письменно, — будто мы хотели, чтобы его застрелили.

Весьма возможно — я не веду дневника тех случаев, когда известная нужда заставляет меня покидать комнату, — что я одновременно с Шраммом оставил комнату; но едва ли это вероятно, так как из хранящихся у меня протоколов заседаний тогдашнего Центрального комитета я вижу, что в тот вечер Шрамм и я по очереди вели протокол. Шрамм просто был взбешен наглым поведением Виллиха и, к величайшему изумлению всех нас, вызвал его на дуэль. За несколько минут до того сам Шрамм, вероятно, не подозревал, что дело примет такой оборот. Трудно представить себе более непроизвольный поступок. Виллих и здесь рассказывает, будто он заявил: «Ты, Шрамм, покинешь комнату!» В действительности Виллих обратился к Центральному комитету с требованием удалить Шрамма. Центральный комитет не счел нужным удовлетворить его желание, и Шрамм удалился только по личной просьбе Маркса, желавшего избежать дальнейшего скандала. На моей стороне — протоколы, на стороне г-на Виллиха — его личный характер.

Фридрих Энгельс»

Г-н Виллих сообщает далее, как он рассказал в Просветительном обществе рабочих о «недостойном поведении» Эмигрантского комитета и внес по этому поводу предложение.

«Когда», — повествует благородное сознание, — «когда негодование против Маркса и его клики достигло высшей степени, я голосовал за рассмотрение вопроса в Центральном комитете. Это и имело место».

Что имело место? Голосование Виллиха или же рассмотрение вопроса в Центральном комитете? Но какое великодушие! Его повелительный голос спасает его врагов от достигшего высшей степени негодования народа. Г-н Виллих забывает только то обстоятельство, что Центральный комитет был тайным комитетом тайного общества, а Общество рабочих было открытым, общедоступным обществом. Он забывает, что вопрос о рассмотрении дела в Центральном комитете не мог поэтому ставиться на голосование в Обществе рабочих и что сцена милосердного самаритянина, в качестве героя которой он фигурирует, не могла иметь места. Друг Шаппер поможет ему освежить свою память.

Из открытого Общества рабочих г-н Виллих ведет нас в тайный Центральный комитет, а из Центрального комитета — в Антверпен, на дуэль, на свою дуэль с Шраммом:

«Шрамм приехал в Остенде в сопровождении одного бывшего русского офицера, который во время венгерской революции перешел, по его словам, на сторону венгров и по окончании дуэли бесследно исчез».

Этот «бывший русский офицер» не кто иной, как Генрик Людвик Мисковский.

«This is», — читаем мы в свидетельстве, выданном бывшему русскому офицеру, — «this is to testify, that the bearer Henri Lewis Miskowsky, a Polish gentleman, has served during the late Hungarian war 1848–1849 as officer in the 46th. bataillon of the Hungarian Honveds, and that he behaved as such praiseworthy and gallantly.

London, Nov. 12, 1853. L. Kossuth, late governor of Hungary»{62}.

Изолгавшееся благородное сознание! Но цель благородна. Противоположность между добром и злом должна быть изображена в разительном контрасте, как живая картина. Что за живописная группа! На одной стороне наш благородный муж, окруженный

«Теховым, находящимся теперь в Австралии, Видилем, французским гусарским ротмистром, который находился тогда в изгнании, а теперь сидит в тюрьме в Алжире, и Бартелеми, известным по французским газетам как один из решительнейших революционеров».

Короче говоря, на одной стороне Виллих собственной персоной, окруженный цветом двух революций; на другой стороне — Шрамм, этот воплощенный порок, покинутый всеми, кроме одного «бывшего русского офицера», который участвовал в венгерской революции не в действительности, а только «по его словам» и который сразу же после дуэли «бесследно исчезает», то есть в конце концов оказывается самим дьяволом. Далее следует художественное изображение того, как добродетель остановилась в «первом отеле» Остенде, где проживал один «прусский принц», между тем как порок вместе с русским офицером «поселился в частном доме». Впрочем, русский офицер, по-видимому, не совсем «исчез по окончании дуэли», так как, по дальнейшему рассказу г-на Виллиха, «Шрамм с русским офицером остался у ручья». Но русский офицер не исчез также и с лица земли, как надеется наш благородный рыцарь. Это явствует из нижеследующего заявления:

«Лондон, 24 ноября 1853 г.

В «Criminal-Zeitung» от 28 октября помещена статья г-на Виллиха, в которой он, в частности, описывает свою дуэль с Шраммом в Антверпене в 1850 году. К сожалению, описание это не во всех пунктах правдиво информирует публику. Там сказано: «Условились о дуэли и т. д., Шрамм приехал в сопровождении одного бывшего русского офицера и т. д., который и т. д. исчез». Это неправда. Я никогда не служил России; с таким же основанием, как меня, можно было бы назвать русскими всех других польских офицеров, участвовавших в освободительной войне Венгрии. Я служил в Венгрии с начала войны 1848 г. до самого ее исхода при Вилагоше в 1849 году. Я также не исчезал бесследно. После того как Шрамм, который выстрелил в Виллиха, выдвинувшись всего на полшага от исходной позиции, промахнулся, а Виллих выстрелил со своего места в Шрамма и его пуля слегка оцарапала голову Шрамма, я остался при последнем, ибо у нас не было доктора» (дуэль организовывал г-н Виллих); «я промыл Шрамму рану и перевязал ее, не обращая внимания на семь человек, которые недалеко от нас убирали сено, наблюдая за дуэлью, и могли оказаться опасными для меня. Виллих и его спутники удалились самым поспешным образом, Шрамм же и я спокойно оставались на месте, смотря им вслед. Вскоре они скрылись с наших глаз. Я должен еще заметить, что Виллих и его спутники были уже на месте дуэли, когда мы туда прибыли, и что они отмеряли расстояние для поединка, причем Виллих выбрал для себя такую позицию, чтобы оставаться в тени. Я обратил на это внимание Шрамма, но он сказал: «пусть будет так». Шрамм держался мужественно, бесстрашно, с полным хладнокровием. Тот факт, что я вынужден был остаться в Бельгии, не остался неизвестным лицам, причастным к этому происшествию. Вдаваться в дальнейшие подробности этой столь своеобразной по своей форме дуэли я не хочу.

Генрик Людвик Мисковский»

Механизм благородного сознания заведен. Изобретя какого-то русского офицера, оно заставляет его тут же бесследно исчезнуть. Вместо этого офицера на поле боя непременно должен теперь, подобно Самиелю, появиться я, хотя бы в бестелесном виде.

«На следующий день, рано утром» (после прибытия г-на Виллиха в Остенде), «он» (один близко знакомый французский гражданин), «показал нам брюссельский «Precurseur», в котором была помещена частная корреспонденция, содержащая следующее место: «В Брайтон прибыло много немецких эмигрантов. Нам пишут из этого города: Ледрю-Роллен и французские эмигранты Лондона собираются на днях устроить конгресс в Остенде вместе с бельгийскими демократами». Кто может претендовать на честь назвать эту идею своей идеей? От француза она не исходила, для этого она была слишком a propos {кстати. Ред.}. Эта честь принадлежит безраздельно г-ну Марксу, ибо если один из его друзей и мог таковое исполнить, то все же голова, а не рука создает идею».

«Один близко знакомый французский гражданин» показывает г-ну Виллиху и К° брюссельский «Precurseur». Он показывает им то, чего не существует. В действительности существует антверпенский «Precurseur»[389]. Систематические искажения и измышления в области топографии и хронологии составляют существенную функцию благородного сознания. Для его идеальных произведений подходят только такие рамки, как идеальное время и идеальное пространство.

Чтобы доказать, что эта идея, а именно статья в брюссельском «Precurseur» «исходила от» Маркса, г-н Виллих уверяет: «от француза она не исходила». Эта идея вообще не исходила от кого-либо! «Для этого она была слишком а propos». Mon dieu {Боже мой. Ред.}, почему бы идее, которую сам г-н Виллих может выразить лишь по-французски, не исходить от француза? Но каким образом здесь вообще вдруг очутился француз, о благородное сознание? Что за дело французу до Виллиха, Шрамма, бывшего русского офицера и брюссельского «Precurseur»?

Рупор мыслей благородного сознания начинает не вовремя говорить громко и выдает, что оно а propos сочло нужным выбросить одно необходимое промежуточное звено. Вставим его обратно.

Еще до того, как Шрамм вызвал на дуэль г-на Виллиха, француз Бартелеми условился о дуэли с французом Сонжоном; последняя должна была состояться в Бельгии. Бартелеми выбрал себе в качестве секундантов Виллиха и Видиля. Сонжон выехал в Бельгию. Тем временем произошел инцидент с Шраммом. И вот обе дуэли должны были состояться в один день. Сонжон не явился на место поединка. Бартелеми, по возвращении в Лондон, публично утверждал, что статья в антверпенском «Precurseur» — дело рук Сонжона.

Благородное сознание долго колебалось, прежде чем оно перенесло идею с Бартелеми на себя, а с Сонжона на меня. Первоначально, как рассказывал мне и Энгельсу сам Техов после своего возвращения в Лондон, оно было твердо убеждено, что я намеревался через посредство Шрамма отправить благородного мужа на тот свет, и письменно распространило эту идею по всему миру. Но, по более зрелом размышлении, оно решило, что мне с моей дьявольской тактикой не могло прийти в голову убрать г-на Виллиха при помощи дуэли с Шраммом. Поэтому оно ухватилось за идею, которая «не исходила от француза».

Тезис: «Эта честь принадлежит безраздельно г-ну Марксу». Доказательство: «Ибо если один из его друзей и мог таковое» (идея, разумеется, у нашего непорочного рыцаря среднего рода, а не женского) «исполнить» (исполнить идею!), «то все же голова, а не рука создает идею». Ибо если! Великое ибо если! Чтобы доказать, что Маркс выдумал «таковое», г-н Виллих допускает, что один друг Маркса исполнил или, вернее, мог «таковое» исполнить. Quod erat demonstrandum {что и требовалось доказать. Ред.}.

«Если», — говорит благородное сознание, — «если установлено, что Семере, друг Маркса, предал венгерскую корону австрийскому правительству, то это было бы верным доказательством и т. д.».

Установлено, положим, как раз обратное. Но это не относится к делу. Если бы Семере совершил предательство, то это было бы для г-на Виллиха «верным» доказательством того, что автором статьи в брюссельском «Precurseur» является Маркс. Но если даже посылка не установлена, то все же твердо установлено заключение, иначе говоря твердо установлено, что если Семере предал корону святого Стефана, то Маркс предал самого святого Стефана.

После того как русский офицер бесследно исчезает, г-н Виллих снова всплывает и притом в лондонском «Обществе рабочих», где

«рабочие единодушно осудили г-на Маркса», которого «на следующий день после выхода из Общества на общем собрании Лондонского округа исключили единодушно из Союза».

Но еще до этого

«Маркс вместе с большинством Центрального комитета принял решение перенести Центральный комитет из Лондона»

и, несмотря на благожелательные предостережения Шаппера, образовал свой особый округ. По уставу тайного общества, большинство имело право перенести Центральный комитет в Кёльн и временно исключить весь виллиховский округ, который не был полномочен принимать решения относительно Центрального комитета. Бросается в глаза то, что благородное сознание с его пристрастием к маленьким драматическим сценам, в которых г-н Виллих играет большую риторическую роль, на этот раз оставило неиспользованной самоё катастрофу, сцену разрыва. Искушение было велико, но, к сожалению, существует сухой протокол, показывающий, что торжествующий Христос в течение нескольких часов сидел в замешательстве, молча выслушивая обвинения злых духов, затем вдруг удрал, бросив друга Шаппера на произвол судьбы, и обрел снова дар речи лишь в «округе» правоверных. En passant {Между прочим. Ред.}, в то время как г-н В. вещает в Америке о великолепии «связанного с ним уважением и доверием Общества рабочих», даже г-н Шаппер счел необходимым пока что выйти из Общества г-на Виллиха.

Благородное сознание на мгновение поднимается из области столь свойственного ему «тактического» действия в область теории. Но это только одна видимость. В действительности же оно продолжает преподносить «образцы тактики г-на Маркса». На стр. 8 «Разоблачений» читаем: «Партия Шаппера — Виллиха» (г-н Виллих цитирует: Виллиха — Шаппера) «никогда не претендовала на честь иметь собственные идеи. Ей свойственно лишь своеобразное непонимание чужих идей»[390]. Чтобы раскрыть перед публикой свой запас собственных идей, г-н В., в качестве своего новейшего открытия и в качестве опровержения взглядов Энгельса и моих, сообщает, «какие учреждения» «создала» бы мелкая буржуазия, если бы она пришла к власти. В одном, написанном Энгельсом и мной и захваченном саксонской полицией у Бюргерса циркулярном обращении[391], которое было напечатано в самых распространенных немецких газетах и составляет основу кёльнского обвинительного акта, имеется довольно подробное изложение благих пожеланий немецкой мелкой буржуазии. Отсюда взят текст проповеди Виллиха. Пусть читатель сравнит оригинал и копию. Как гуманно со стороны добродетели, что она занимается списыванием у порока, хотя и со «своеобразным непониманием». Ухудшение стиля компенсируется за счет улучшения намерений.

На стр. 64 «Разоблачений» сказано, что Союз коммунистов, по моему мнению, «ставит своей целью образование не правительственной, а оппозиционной партии будущего»[392]. Г-н Виллих в силу своего благородства отбрасывает одну часть фразы: «не правительственной», цепляясь за вторую: «оппозиционной партии будущего». Разорвав таким остроумным образом пополам это предложение, он доказывает, что истинная партия революции, это — партия людей, гоняющихся за местами.

Другая «собственная» идея, произведенная на свет г-ном Виллихом, заключается в том, что практическое противоречие между благородным сознанием и его противниками может быть выражено и теоретически, как «разделение человечества на две породы», Виллихов и Анти-Виллихов, на породу благородных и породу неблагородных. О породе благородных мы узнаем, что их главный отличительный признак состоит в том, «что они ценят друг друга». Быть скучным — такова привилегия благородного сознания, когда оно перестает развлекать нас своими образцами тактики.

Мы видели, как благородное сознание извращает или подтасовывает факты или же выдает смехотворные гипотезы за серьезные тезисы — и все это для того, чтобы объявить фактически чем-то неблагородным, низким все то, что противоречит ему. Мы видели, поэтому, как вся его деятельность сводится исключительно к изобретению низостей. Оборотной стороной этой деятельности является то, что благородное сознание превращает те фактические недоразумения, которые возникают между ним и остальным миром, — как бы они ни казались компрометирующими, — в фактические доказательства своего благородства. Для чистого все чисто, и противник, судящий о благородном сознании по его делам, доказывает этим лишь то, что сам он нечистый. Поэтому благородному сознанию нечего оправдываться, ему остается только выражать свое моральное негодование и удивление относительно противника, который принуждает его оправдываться. Поэтому тот эпизод, в котором г-н Виллих якобы оправдывается, с таким же успехом мог бы не иметь места, как в этом убедится каждый, кто сравнит мои «Разоблачения», добровольные признания Гирша и ответ г-на Виллиха. Я поэтому покажу лишь на некоторых примерах, что собой представляют мужи благородного сознания.

В большей степени, чем моими «Разоблачениями» г-н Виллих был скомпрометирован добровольными признаниями Гирша, хотя первоначальной целью их было прославить его как избавителя от собственных врагов. Он поэтому тщательно избегает касаться добровольных признаний Гирша. Он избегает даже упоминания их. Гирш, как известно, — орудие прусской полиции против партии, к которой я принадлежу. Этому факту г-н Виллих противопоставляет предположение, что Гирш собственно предназначался мной для того, чтобы «взорвать» партию Виллиха.

«Очень скоро он» (Гирш) «стал интриговать вместе с некоторыми сторонниками Маркса, особенно с неким Лохнером, чтобы взорвать Общество. Вследствие этого за ним стали наблюдать. Он был уличен и т. д. По моему предложению его исключили; Лохнер вступился за него и был тоже исключен… Гирш стал интриговать теперь против О. Дица… Интрига была немедленно вновь раскрыта».

О том, что Гирш, по предложению г-на Виллиха, был, как шпион, изгнан из Общества рабочих на Грейт-Уиндмилл-стрит, я сам говорю в «Разоблачениях», стр. 67[393]. Это изгнание не имело никакого значения в моих глазах, так как я узнал, что — как это подтверждает теперь и сам г-н Виллих — причиной его послужили не доказанные факты, а подозрения о каких-то воображаемых интригах Гирша со мной. Я знал, что в этом преступлении Гирш неповинен. Что касается Лохнера, то он требовал доказательств вины Гирша. Г-н Виллих ответил, что неизвестно, на какие средства живет Гирш. А на какие средства живет г-н Виллих? — спросил Лохнер. За это «недостойное» замечание Лохнер был привлечен к суду чести и, так как, несмотря на все увещевания, он не хотел покаяться в этом грехе, то был «исключен». После того как Гирш был исключен, а за ним последовал Лохнер, Гирш стал интриговать

«теперь главным образом против О. Дица вместе с одним очень подозрительным бывшим саксонским полицейским агентом, который выдвинул обвинение против Дица».

Штехан, совершив побег из одной ганноверской тюрьмы, прибыл в Лондон, вступил в виллиховское Общество рабочих и выдвинул против О. Дица обвинение. Штехан не был ни «подозрительным», ни «бывшим саксонским полицейским агентом». Выступить с обвинениями против О. Дица Штехана побудило то обстоятельство, что судебный следователь показал ему в Ганновере ряд его собственных писем, адресованных им в Лондон Дицу, секретарю виллиховского Комитета[394]. Почти одновременно с Штеханом появились Лохнер, Эк-кариус II, только что выпущенный из ганноверской тюрьмы и высланный, Гимпель, которого разыскивали на основании приказа об аресте по делу об участии в шлезвиг-гольштейнских событиях, и Гирш, который в 1848 г. сидел в Гамбурге из-за одного революционного стихотворения и выдавал себя за человека, снова преследуемого полицией. Вместе с Штеханом они составили своего рода оппозицию и совершили грех против святого духа, выступив против вероучения г-на Виллиха на публичных дискуссиях Общества. Все они выражали удивление по поводу того, что ответом на обвинение Штеханом Дица явилось исключение Гирша Виллихом. Вскоре все они вышли из Общества рабочих и образовали вместе с Штеханом отдельное общество, просуществовавшее некоторое время. Со мной они установили связь лишь после своего выхода из общества г-на Виллиха. Благородное сознание выдает свою лживость тем, что извращает хронологию и совершенно игнорирует Штехана, это необходимое, но неудобное промежуточное звено.

Я говорю на стр. 66 «Разоблачений»: «Незадолго до открытия заседаний кёльнского суда присяжных Кинкель и Виллих послали одного портновского подмастерья {А. Геберта. Ред.} в качестве эмиссара в Германию»[395] и т. д.

«Почему», — восклицает с негодованием благородное сознание, — «почему г-н Маркс делает упор на том, что это был портновский подмастерье?»

Я вовсе не «делаю упора» на том, что это был портновский подмастерье, как, например, благородный муж делает упор на том, что Пипер — «домашний учитель у Ротшильда», хотя Пипер в результате кёльнского процесса коммунистов потерял свое место у Ротшильда, став вместо этого членом редакции органа английских чартистов {«People's Paper». Ред.}. Я просто называю портновского подмастерья портновским подмастерьем. Почему? Ибо я должен был умолчать о его имени и в то же время показать гг. Кинкелю и Виллиху, что я вполне осведомлен о личности их эмиссара. Благородное сознание обвиняет меня поэтому в государственной измене по отношению ко всем портновским подмастерьям и старается заполучить их голоса пиндаровой одой в честь портновских подмастерьев. Щадя добрую славу портновских подмастерьев, благородное сознание великодушно умалчивает о том, что Эккариус — на которого оно указывает как на одного из изгнанных козлищ — является портновским подмастерьем, что нисколько не помешало до сих пор Эккариусу быть одним из крупнейших мыслителей немецкого пролетариата и завоевать себе своими английскими статьями в «Red Republican», «Notes to the People»[396] и в «People's Paper» авторитет даже среди чартистов. Вот каким способом г-н Виллих опровергает мои разоблачения относительно деятельности посланного им и Кинкелем в Германию портновского подмастерья.

Теперь перейдем к случаю с Хенце. Благородное сознание пытается выпадом против меня прикрыть свою собственную позицию.

«Между прочим он» (Хенце) «ссудил Марксу 300 талеров».

В мае 1849 г. я сообщил г-ну Ремпелю о финансовых затруднениях «Neue Rheinische Zeitung», возраставших вместе с ростом числа подписчиков, ибо расходы приходилось покрывать наличными деньгами, а взносы поступали лишь с опозданием; кроме того, значительный дефицит создался из-за дезертирства почти всех акционеров, вызванного статьями в защиту парижских июньских инсургентов, а также статьями против франкфуртских парламентариев, берлинских соглашателей и членов мартовских союзов[397]. Г-н Ремпель направил меня к Хенце, который ссудил «Neue Rheinische Zeitung» под мое письменное поручительство 300 талеров. Хенце, которого самого тогда преследовала полиция, счел необходимым покинуть Хамм и отправился со мной в Кёльн, где меня ожидало известие о том, что я подлежу высылке из пределов Пруссии. 300 талеров, занятые мной у Хенце, 1500 талеров, внесенных подписчиками, которые я получил через прусскую почту, принадлежавшая мне скоропечатная машина и пр. — все это пошло на погашение долгов «Neue Rheinische Zeitung» наборщикам, печатникам, бумагопродавцам, конторщикам, корреспондентам, персоналу редакции и т. д. Никто не знает этого лучше, чем г-н Хенце, так как он сам одолжил моей жене дорожную сумку для упаковки ее серебра и отправки его в ломбард во Франкфурт, чтобы мы могли раздобыть таким образом средства для наших личных нужд. Бухгалтерские книги «Neue Rheinische Zeitung» хранятся в Кёльне у купца Стефана Наута, и я уполномочиваю благородное сознание получить там официально заверенную выписку из этих книг.

После этого отступления вернемся к делу.

«Разоблачения» не видят ничего загадочного в том, что г-н Виллих был другом Хенце и получал от него денежную помощь. Они находят загадочным (стр. 65[398]), что Хенце, у которого ведь был произведен домашний обыск и были захвачены бумаги, который был уличен в том, что дал в Берлине пристанище Шиммельпфеннигу во время выполнения последним одной тайной миссии, и который «признался» в своем соучастии в деятельности Союза, — что этот самый Хенце в момент, когда кёльнский процесс близился к концу, когда бдительность прусской полиции была доведена до крайнего предела и за каждым сколько-нибудь подозрительным немцем в Германии и Англии следили строжайшим образом, получил разрешение властей поехать в Лондон и там беспрепятственно встречаться с Виллихом, а потом вернулся в Кёльн, чтобы дать «ложное показание» против Беккера. Определенный период времени придает взаимоотношениям гг. Хенце и Виллиха определенный характер, и упомянутые обстоятельства должны были казаться странными самому г-ну Виллиху, хотя он и не знал, что Хенце сносился по телеграфу из Лондона с прусской полицией. Дело идет об определенном периоде времени. Г-н Виллих правильно чувствует это и заявляет поэтому на свой благородный манер:

«Он» (Хенце) «приехал до процесса в Лондон» (это утверждаю и я) «не ко мне, а на промышленную выставку».

У благородного сознания своя собственная промышленная выставка, как и свой собственный брюссельский «Precurseur». Настоящая лондонская промышленная выставка была закрыта в октябре 1851 г., а у г-на Виллиха Хенце едет «на нее» в августе 1852 года. Это обстоятельство могут подтвердить Шили, Хейзе и прочие поручители кинкель-виллиховского займа, к каждому из которых г-н Хенце приходил на поклон, чтобы заручиться их голосами для перевода американских денег из Лондона в Берлин.

Еще задолго до того как г-н Хенце поселился у г-на Виллиха, он получил вызов на кёльнский процесс в качестве свидетеля, но не со стороны защиты, а со стороны обвинения. Как только мы узнали, что г-н Виллих инструктировал Хенце относительно показаний последнего на кёльнском суде присяжных против Беккера (стр. 68 «Разоблачений»[399]), «человека столь возвышенного духа и характера», нами тотчас же была послана соответствующая информация адвокату Шнейдеру II, защитнику Беккера; письмо прибыло как раз в день допроса Хенце в качестве свидетеля. Характер его показаний соответствовал тому, что мы предсказывали. Беккер и Шнейдер поэтому запросили его публично о его отношениях с г-ном Виллихом. Письмо находится среди документов защиты в Кёльне, отчет о допросе Хенце опубликован в «Kolnische Zeitung».

Я не рассуждаю таким образом: если установлено, что г-н Хенце сделал то-то и то-то, то это было бы убедительным подтверждением деятельности г-на Виллиха; ибо если друг Хенце и мог таковое исполнить, то все же голова, а не рука создает идею. Такого сорта диалектику я предоставляю благородному сознанию.

Но вернемся к подлинной теме г-на Виллиха:

«Для того, чтобы полностью оценить эту» (принятую Марксом) «тактику, вот еще несколько образцов».

Во время пассивного сопротивления в Гессене, набора ландвера в Пруссии и показного конфликта между Пруссией и Австрией[400] благородное сознание как раз готовилось поднять военный бунт в Германии, а именно: путем посылки «некоторым лицам в Пруссии краткого проекта образования комитетов ландвера» и путем готовности, г-на Виллиха «самому отправиться в Пруссию».

«Именно г-н Маркс, узнав об этом от одного из своих людей, сообщил другим лицам о моем намерении уехать и впоследствии хвалился тем, что мистифицировал меня подложными письмами из Германии».

Indeed! {В самом деле! Ред.} Беккер прислал мне с забавными комментариями сумасбродные письма Виллиха, которые Беккер публично предал гласности в Кёльне. Я не был настолько жесток, чтобы лишить своих друзей удовольствия прочитать эти письма. Шрамм и Пипер забавлялись тем, что мистифицировали г-на Виллиха ответами, но не «из Германии», а через посредство лондонской городской почты. Наш благородный муж поостережется показать почтовые штемпеля. Он утверждает, что «получил одно письмо, написанное поддельным почерком, и признал его фальшивым». Этого не может быть. Все эти письма были написаны одной и той же рукой. Г-н Виллих, «хвалясь» тем, что он открыл несуществующий поддельный почерк и из всех писем, каждое из которых было столь же подлинным, как и все остальные, признал одно фальшивым, в то же время был чересчур благороден, чтобы признать мистификацией восхваление его собственной особы в азиатско-гиперболическом стиле, грубо комическое одобрение его навязчивых идей и романтическое преувеличение его собственных притязаний. Даже если поездка г-на Виллиха была задумана всерьез, то помешало ей не мое «сообщение третьим лицам», а сообщение, сделанное самому г-ну Виллиху. Дело в том, что последнее письмо, которое он получил, сорвало и без того прозрачный покров. Побуждаемый своим тщеславием, он и до сих пор признает разочаровавшее его письмо фальшивым, а дурачившие его письма — подлинными. Не воображает ли благородное сознание, что так как оно добродетельно, то на свете могут еще, пожалуй, существовать sect and cakes {любовь и чревоугодие. Ред.}, но не должно быть юмора? Со стороны нашего благородного рыцаря было неблагородно не дать публике насладиться чтением этих писем.

«Что касается упоминаемой Марксом переписки с Беккером то все сказанное насчет этого ложь».

Что касается этой фальсифицированной переписки, намерения г-на Виллиха отправиться собственной персоной в Пруссию и моего сообщения об этом третьим лицам, то я счел целесообразным послать экземпляр «Criminal-Zeitung» бывшему лейтенанту Штеффену. Штеффен был со стороны защиты свидетелем Беккера, передавшего ему на хранение все свои бумаги. Полиция заставила Штеффена уехать из Кёльна, и он живет теперь в Честере, занимаясь там преподаванием, так как принадлежит к неблагородной породе людей, вынужденных даже в эмиграции зарабатывать себе на жизнь. Благородное сознание, в соответствии со своим эфирным существом, живет не на капитал, которого оно не имеет, и не за счет работы, ибо оно не работает, оно живет манной общественного мнения, живет за счет уважения других людей. Поэтому оно и сражается за него, как за свой единственный капитал. Штеффен пишет мне:

«Честер, 22 ноября 1853 г.

Виллих очень зол, что Вы привели отрывки из одного письма Беккера. Он называет письмо, а следовательно, и приведенные из него места вымышленными. Этому вздорному утверждению я противопоставляю факты, чтобы документально подтвердить мнение Беккера о Виллихе. Однажды вечером Беккер, смеясь от души, передал мне два письма и предложил мне прочесть их, когда я буду в дурном настроении; он сказал, что содержание их должно меня тем более позабавить, что я благодаря своему прежнему положению могу судить о них с военной точки зрения. Действительно, перечитывая эти письма, написанные Августом Виллихом Беккеру, я нашел весьма комичные и курьезные торжественные приказы (употребляя соответствующее королевско-прусское выражение), в которых великий фельдмаршал и социальный мессия отдавал из Англии распоряжение занять Кёльн, конфисковать частную собственность, установить искусно организованную военную диктатуру, ввести военно-социальный кодекс, запретить все газеты, кроме одной, которая должна была ежедневно публиковать распоряжения о надлежащем образе мыслей и действий, и множество других подробностей. Виллих был настолько милостив, что обещал, если в Кёльне и прусской Рейнской провинции будет выполнена эта часть работы, приехать лично, чтобы отделить овец от козлищ и судить живых и мертвых. Виллих утверждает, что его «краткий проект был бы легко осуществлен, если бы некоторые лица проявили инициативу», и «что он имел бы серьезнейшие последствия» (для кого?). Для расширения собственного кругозора я хотел бы, пожалуй, знать, какие глубокомысленные «офицеры ландвера» «заявили впоследствии» об этом г-ну Виллиху, а также. где находились во время сбора прусского ландвера эти господа, якобы верившие в «серьезнейшие последствия краткого проекта», в Англии или же в Пруссии, где дитя должно было быть произведено на свет. Со стороны Виллиха было очень мило, что он послал «некоторым» лицам сообщение о рождении младенца и дал его описание; но, кажется, ни одно из этих лиц так и не выразило охоты быть крестным отцом, кроме Беккера, «человека возвышенного ума и характера». Однажды Виллих прислал сюда одного адъютанта по имени…{63} Последний оказал мне честь, пригласив меня к себе, и был твердо убежден, что наверняка может единым взглядом лучше оценить всю ситуацию, чем кто-либо другой, кто изо дня в день непосредственно следит за фактами. Поэтому у него сложилось весьма невысокое мнение обо мне, когда я ему сообщил, что офицеры прусской армии отнюдь не сочтут за счастье сражаться под его и Виллиха знаменем и вовсе не склонны citissime{64} провозглашать виллиховскую республику. Еще больше он рассердился, когда не нашлось ни одного человека, столь неразумного, чтобы согласиться размножить привезенное им с собой воззвание к офицерам, которое призывало их тотчас же открыто высказаться за «то», что он называл демократией. В бешенстве покинул он «порабощенный Марксом Кёльн» (как он мне писал), «однако, добился размножения этой дребедени в каком-то другом месте и разослал ее многим офицерам, в результате чего «Обозреватель» из «Kreuz-Zeitung» получил возможность проституировать целомудренную тайну этого хитроумного способа превращать прусских офицеров в республиканцев.

Виллих заявляет, что он абсолютно не верит, будто люди, наделенные «беккеровским возвышенным характером и духом», могли смеяться над его проектом. Он поэтому называет заявление об этом факте вздорной выдумкой. Если бы он читал отчеты о кёльнском процессе, — а основания для этого у него, конечно, были, — то он нашел бы, что Беккер так же как и я публично высказали о его проектах то суждение, которое содержится в опубликованном Вами письме. Если Виллиху желательно получить правильное изображение с военной точки зрения тогдашней обстановки, которую он рисовал себе по наитию фантазии, то я могу ему в этом быть полезным.

Должен с сожалением отметить, что из прежних товарищей Виллиха не одни только Вейдемейер и Техов отказываются платить потребную ему дань восхищения его военным гением и практическим пониманием дел.

В. Штеффен»

А теперь, в заключение — «образец тактики Маркса». Г-н Виллих приводит фантастическое описание одного происходившего в феврале 1851 г. банкета, устроенного Луи Бланом в виде контрдемонстрации против банкета Ледрю-Роллена, а также для противодействия влиянию Бланки. «Г-н Маркс, разумеется, не был приглашен».

Разумеется, нет. За два шиллинга каждый мог получить «приглашение», и Луи Блан несколько дней спустя весьма настойчиво спрашивал у Маркса, почему он не пришел.

«Вслед за тем» (за чем, за банкетом?) «в Германии среди рабочих была распространена листовка, где приводился непроизнесенный тост Бланки вместе с осмеивающим празднество введением, в котором Шаппер и Виллих были названы обманщиками народа».

«Непроизнесенный тост Бланки»[401] составляет существенную часть истории благородного сознания, которое, преисполненное веры в высший смысл своих слов, обычно решительно заявляет: «Я никогда не лгу!»

Несколько дней спустя после банкета парижская газета «Patrie» напечатала текст тоста, который Бланки по просьбе устроителей торжества прислал из тюрьмы Бель-Иль. В нем Бланки в свойственной ему чеканной форме заклеймил всех членов временного правительства 1848 г. и, в особенности, отца банкета, г-на Луи Блана. «Patrie» с притворным удивлением спрашивала, почему этот тост не был оглашен на банкете. Луи Блан немедленно заявил в лондонском «Times», что Бланки — гнусный интриган и что подобного тоста комитету по организации празднования он никогда не присылал. Гг. Луи Блан, Ландольф, Бартелеми, Видиль, Шаппер и сам Виллих направили в «Patrie» от имени комитета по организации празднования заявление о том, что они никогда не получали указанного тоста. Но «Patrie», прежде чем опубликовать это заявление, обратилась к г-ну Антуану, зятю Бланки, передавшему ей для напечатания текст тоста. Под текстом заявления вышеназванных господ она напечатала ответ Антуана, в котором говорилось, что он действительно послал тост Бартелеми и получил от него уведомление о получении тоста. Г-н Бартелеми заявил «вслед за тем», что хотя он и получил тост, но, найдя его неподходящим, отложил его, не сообщив об этом комитету. К несчастью, однако, еще до этого один из подписавших заявление, экс-капитан Видиль, написал в «Patrie», что чувство воинской чести и стремление к истине вынуждают его сознаться, что как он, так и Луи Блан, Виллих и все прочие солгали, подписывая первое заявление комитета. Комитет состоял не из названных шести, а из тринадцати членов. Все они видели тост Бланки, все его обсуждали и после долгих дебатов большинством в семь голосов против шести решено было не оглашать его. Он, Видиль, был одним из шести членов, голосовавших за его оглашение.

Легко представить себе торжество «Patrie», когда она, после письма Видиля, получила заявление г-на Бартелеми. Она напечатала его со следующим «предисловием»:

«Мы часто задавали себе вопрос, — а на него ответить нелегко — что у демагогов развито сильнее: бахвальство или глупость? Полученное нами четвертое письмо из Лондона делает ответ для нас еще более затруднительным. Сколько же там этих несчастных созданий, до такой степени снедаемых жаждой писать и видеть свое имя напечатанным в реакционных газетах, что их не останавливает даже бесконечный позор и самоунижение! Какое им дело до насмешек и негодования публики, ведь «Journal des Debats», «Assemblee nationale», «Patrie» напечатают их стилистические упражнения. Для достижения такого счастья никакая цена не покажется слишком высокой этой космополитической демократии… Во имя литературного сострадания мы помещаем поэтому нижеследующее письмо гражданина Бартелеми, — оно является новым и, мы надеемся, последним доказательством подлинности отныне знаменитого тоста Бланки, существование которого они сначала все отрицали, а теперь готовы вцепиться друг другу в волосы из-за того, кто его удостоверит».

Такова история тоста Бланки. Societe des proscrits democrates et socialistes{65} порвало, в связи с «непроизнесенным тостом Бланки», свое соглашение с организацией г-на Виллиха.

В Societe des proscrits democrates et socialistes, одновременно с расколом в немецком Обществе рабочих и в немецком Союзе коммунистов, также произошло размежевание. Часть членов его, проявлявших подозрительное тяготение к буржуазной демократии, к ледрю-ролленизму, заявила о своем выходе и была после этого задним числом исключена. Может быть, благородное сознание заявило этому обществу то же, что оно теперь заявляет буржуазным демократам, а именно, что Энгельс и Маркс помешали членам этого общества броситься в объятия буржуазной демократии и остаться «вместе со всеми участниками революции, объединенными узами симпатии»? Может быть, оно сказало им, что «различия взглядов на развитие революции не играли никакой роли при расколе»? Нет, благородное сознание заявило обратное, а именно, что размежевание произошло в обоих обществах в силу одних и тех же принципиальных разногласий, что Энгельс, Маркс и другие представляли буржуазный элемент в упомянутом немецком обществе, так же как Мадье и К° — во французском. Наш благородный муж боялся даже, что одно соприкосновение с этими буржуазными элементами может повредить «истинному вероучению» и поэтому внес, в молчаливом величии, предложение о запрещении буржуазному элементу показываться в обществе proscrits «даже в качестве посетителей».

Выдумка! Ложь! — выкрикивает благородное сознание свои преисполненные нравственного величия односложные восклицания. Все это — мои «образцы тактики»! Voyons! {Посмотрим! Ред.}

«Presidence du citoyen Adam. Seance de 30 sept. 1850.

Trois delegues de la societe democratique allemande de Windmill-Street sont introduits. Ils donnent connaissance de leur mission qui consiste dans la communication d'une lettre dont il est fait lecture»{66} (в этом письме, по-видимому, излагались причины раскола). «Le citoyen Adam fait remarquer l'analogie qui existe entre les evenements qui vien-nent de s'accomplir dans les deux societes: de chaque cote l'element bourgeois et le parti proletaire ont fait scission dans les circonstances identiques etc. etc. Le citoyen Willich demande que les membres demissionnaires de la societe allemande»{67} (он затем, как указывает протокол, поправляется и говорит: «expulses» {«исключенные». Ред.}) «ne puissent etre recus meme comme visiteurs dans la societe francaiso». (Extraits conformes au texte original des proces verbaux.)

L'archiviste de la societe des proscrits democrates et socialistes

J. Cledat»{68}

Этим заканчивается сладкозвучная, чудесная, велеречивая, неслыханная, подлинная и полная приключений повесть о всемирно известном рыцаре благородного сознания.

An honest mind and plain, — he must speak truth,
And they will take it, so; if not, he's plain.
These kind of knaves I know.

{Кто прям и честен, тот всегда правдив;
Поверят, хорошо; а нет, — все ж прям он.
Таких плутов я знаю.

(Шекспир. «Король Лир», акт II, сцена вторая.) Ред.}

Лондон, 28 ноября 1853 г.

Карл Маркс


Примечания:



3

На заседании палаты общин 1 марта 1853 г. Пальмерстон демагогически заявил, что Англия ответит отказом, в случае если континентальные державы потребуют высылки политических эмигрантов с Британских островов. Однако в последовавшем вскоре выступлении Абердина в палате лордов содержались обещания уступок правительствам континентальных держав в вопросе об эмигрантах. Маркс касался этого вопроса в ряде своих предыдущих корреспонденции в «New-York Daily Tribune» (см. настоящее издание, т. 8, стр. 570, 575).



4

«Oesterreichische Correspondenz» («Австрийская корреспонденция») — полуофициальный литографированный орган австрийского правительства; выходил под данным названием в Вене в 1850–1863 годах.



36

Фанариоты — богатые и знатные греки, проживавшие в квартале Фанар Константинополя (Стамбула), в большинстве своем являлись потомками аристократических византийских родов. Благодаря богатству и политическим связям занимали высокие посты в администрации Османской (Оттоманской) империи.



37

Сербское восстание 1804 г. явилось важнейшей вехой в истории многовековой национально-освободительной борьбы сербского народа против владычества турецких феодалов. Непосредственным поводом к восстанию послужила резня сербов, учиненная турецкими янычарами. В феврале 1804 г. на борьбу против турецких завоевателей поднялись широкие массы сербского народа во главе с представителем сельской буржуазии, бывшим гайдуком Георгием Петровичем (Георгием Черным). Существенную поддержку движению сербов оказали успешные действия русской армии на Балканах во время русско-турецкой войны 1806–1812 годов. Во время этой войны сербы, добившись изгнания турецких завоевателей, создали в 1811 г. свое государственное управление. По Бухарестскому договору 1812 г. Турция должна была предоставить Сербии автономию в делах внутреннего управления. Однако, воспользовавшись вторжением наполеоновской армии в Россию, султан, в нарушение договора, организовал в 1813 г. карательный поход в Сербию и на время восстановил там свое господство. В результате нового победоносного восстания сербов в 1815 г., а также дипломатической помощи России турецкое иго было свергнуто, и после русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Турция специальным фирманом султана 1830 г. вынуждена была признать автономию (фактическую независимость) Сербии.



38

Битва при Наварине (Наварин, совр. Пилос, — город и порт в Греции) произошла 20 октября 1827 г. между турецко-египетским флотом и соединенными английской, французской и русской эскадрами под командованием английского адмирала Э. Кодрингтона, направленными европейскими державами в греческие воды с целью вооруженного посредничества в войне между Турцией и греческими повстанцами. Сражение, начавшееся после отказа турецкого командования прекратить расправу с греческим населением, привело к полному разгрому турецко-египетского флота и ускорило начало успешной для России русско-турецкой войны 1828–1829 годов. Выдающуюся роль в сражении при Наварине сыграла русская эскадра, особенно флагман «Азов», командиром которого являлся М. П. Лазарев.



39

Magna Charta — Magna Charta Libertatum (Великая хартия вольностей) — грамота, предъявленная английскому королю Иоанну Безземельному восставшими крупными феодалами, использовавшими поддержку рыцарей и горожан. Хартия, подписанная 15 июня 1215 г., ограничивала права короля главным образом в интересах крупных феодалов и содержала некоторые уступки рыцарству и городам; основной массе населения, крепостным крестьянам, хартия не давала никаких прав.



40

Имеется в виду позиция западных держав в связи с требованием выдачи венгерских эмигрантов — участников революции в Венгрии, предъявленном Турции правительствами России и Австрии. Турецкое правительство, стремившееся использовать эмигрантов для реорганизации и укрепления армии, отказалось выполнить это требование. Конфликт принял острые формы в результате вмешательства западных держав, которые решили оказать противодействие России, опасаясь роста ее влияния на Ближнем Востоке и в Центральной Европе. Английское правительство направило в Дарданеллы свою эскадру. Николай I вынужден был уступить и, отказавшись от требования выдачи эмигрантов, удовлетвориться обещанием турецкого правительства выслать их из пределов Турции.



365

Памфлет К. Маркса «Рыцарь благородного сознания», написанный в ноябре 1853 г. и опубликованный при содействии А. Клусса и И. Вейдемейера отдельной брошюрой в Нью-Йорке в январе 1854 г., явился ответом на клеветническую статью А. Виллиха «Доктор Карл Маркс и его «Разоблачения»», которая была помещена в газете «Belletristisches Journal und New-Yorker Criminal-Zeitung» за 28 октября и 4 ноября 1853 года. Памфлет Маркса является отражением той борьбы, которую пролетарские революционеры вели против неустойчивых мелкобуржуазных элементов, примкнувших к рабочему движению. В своем памфлете Маркс выступает с опровержением измышлений Виллиха, стремившегося поставить под сомнение справедливость критики, которой Маркс в работе «Разоблачения о кёльнском процессе коммунистов» подверг сектантскую деятельность фракции Виллиха — Шаппера. Касаясь подлинных причин раскола в Союзе коммунистов, Маркс разоблачает авантюристскую, сектантскую тактику этой фракции. Отдельные места для своего памфлета Маркс заимствовал из написанной им вместе с Энгельсом в мае — июне 1852 г. работы «Великие мужи эмиграции», которая при жизни Маркса и Энгельса опубликована не была (см. настоящее издание, том 8, стр. 247–352).



366

С. v. Decker. «Der kleine Krieg, im Geiste der neueren Kriegfuhrung. Oder: Abhandlung uber die Verwendung und den Gebrauch aller drei Waffen im kleinen Kriege». Berlin und Posen, 1822 (К. фон Деккер. «Малая война, в свете новейшего ведения войны. Или: Трактат о применении и использовании всех трех родов войск в малой войне». Берлин и Познань, 1822).



367

G. W. F. Hegel. «Phanomenologie des Geistes». Bamberg und Wurzburg, 1807 (Г. В. Ф. Гегель. «Феноменология духа». Бамберг и Вюрцбург, 1807). См. раздел «Die Bildung und ihr Reich der Wirklichkeit», S. 435–474 («Образование и царство его действительности», стр. 435–474).



368

Работа «Разоблачения о кёльнском процессе коммунистов» (см. настоящее издание, том 8, стр. 423–491), написанная Марксом в конце октября — начале декабря 1852 г., представляет собой боевой памфлет, в котором Маркс заклеймил подлые методы расправы прусского полицейского государства с деятелями коммунистического движения. Памфлет в январе 1853 г. был напечатан отдельной брошюрой в Швейцарии, в Базеле. В США работа первоначально печаталась по частям бостонской «Neu England-Zeitung» («Газета Новой Англии»), а в конце апреля 1853 г. была опубликована в издательстве этой газеты отдельной брошюрой. В памфлете «Рыцарь благородного сознания» Маркс везде цитирует «Разоблачения» по брошюре, изданной в Бостоне.



369

«Neu England-Zeitung» («Газета Новой Англии») — демократическая газета, издававшаяся на немецком языке в Бостоне (США) немецкими эмигрантами, была основана в 1852 году. В газете сотрудничал И. Вейдемейер.



370

См. настоящее издание, т. 8, стр. 434 и 482.



371

В нью-йоркском издании 1854 г. к этому месту было дано следующее подстрочное примечание издателя: «Г-н Блюм находится не в Австралии, а в Филадельфии, и при основании Американского рабочего союза он фигурировал в правлении последнего в качестве агента Виллиха».



372

См. настоящее издание, т. 8, стр. 485, примечание.



373

Черный кабинет — тайное учреждение при почтовых ведомствах Франции, Пруссии, Австрии и ряда других государств, занимавшееся перлюстрацией писем. Существовал со времен абсолютистских монархий в Европе.



374

См. настоящее издание, т. 8, стр. 430.



375

Имеется в виду Союз коммунистов — первая международная коммунистическая организация пролетариата. Созданию Союза коммунистов предшествовала большая работа Маркса и Энгельса, направленная на идейное и организационное сплочение социалистов и передовых рабочих различных стран. С этой целью в начале 1846 г. ими был организован в Брюсселе Коммунистический корреспондентский комитет. Маркс и Энгельс отстаивали идеи научного коммунизма в упорной борьбе против грубо-уравнительного коммунизма Вейтлинга, «истинного социализма» и мелкобуржуазных утопий Прудона, которые оказывали влияние, в частности, на членов Союза справедливых — заговорщической организации рабочих и ремесленников, имевшей свои общины в Германии, Франции, Швейцарии и Англии. Лондонское руководство Союза справедливых, убедившись в правильности взглядов Маркса и Энгельса, предложило им в конце января 1847 г. вступить в Союз, принять участие в его реорганизации, а также разработать программу Союза, основанную на провозглашенных ими принципах. Маркс и Энгельс дали на это свое согласие.

В начале июня 1847 г. в Лондоне состоялся конгресс Союза справедливых, вошедший в историю как первый конгресс Союза коммунистов. В работе конгресса приняли участие Энгельс и В. Вольф. На конгрессе организация была переименована в Союз коммунистов, прежний расплывчатый лозунг — «Все люди — братья!» — был заменен боевым интернационалистским лозунгом пролетарской партии _ «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Конгресс рассмотрел также «Устав Союза коммунистов», в разработке которого принял деятельное участие Энгельс. В новом уставе были четко определены конечные цели коммунистического движения, устранены пункты, придававшие организации заговорщический характер; в основу организации Союза были положены демократические принципы. Окончательно устав был утвержден на втором конгрессе Союза коммунистов (см. настоящее издание, том 4, стр. 524–529). В работе второго конгресса, состоявшегося в Лондоне 29 ноября — 8 декабря 1847 г., приняли участие Маркс и Энгельс. В многодневных прениях они отстаивали принципы научного коммунизма, которые были приняты конгрессом единогласно. По поручению конгресса Марксом и Энгельсом был написан программный документ — «Манифест Коммунистической партии» (см. настоящее издание, том 4, стр. 419–459), опубликованный в феврале 1848 года.

С началом революции во Франции Центральный комитет Союза в Лондоне передал в конце февраля 1848 г. руководство Союзом Брюссельскому окружному комитету во главе с Марксом. После высылки Маркса из Брюсселя местопребыванием нового Центрального комитета в начале марта становится Париж, куда переезжает Маркс. В состав Центрального комитета избирается также Энгельс. Во второй половине марта — начале апреля 1848 г. Центральный комитет организует возвращение на родину нескольких сотен немецких рабочих, в большинстве членов Союза коммунистов, для участия в начавшейся германской революции. Политической платформой Союза коммунистов в этой революции явились сформулированные Марксом и Энгельсом в конце марта «Требования Коммунистической партии в Германии» (см. настоящее издание, том 5, стр. 1–3).

По приезде в Германию в начале апреля 1848 г. Маркс и Энгельс и их сторонники убедились в том, что ввиду отсталости Германии, разобщенности и недостаточной политической сознательности немецких рабочих две — три сотни членов Союза коммунистов, рассеянных по всей стране, не в состоянии оказать заметное воздействие на широкие народные массы. В связи с этим Маркс и Энгельс признали необходимым выступить на крайнем левом, фактически пролетарском, фланге демократического движения. Они вошли в кёльнское Демократическое общество и рекомендовали своим сторонникам вступать в демократические организации, чтобы отстаивать в них позиции революционного пролетариата, критиковать непоследовательность и колебания мелкобуржуазных демократов, толкать их на решительные действия. Вместе с тем Маркс и Энгельс направляли внимание своих сторонников на организацию рабочих обществ, на политическое воспитание пролетариата, на создание предпосылок для образования массовой пролетарской партии. Руководящим и направляющим центром для членов Союза коммунистов явилась теперь редактируемая Марксом «Neue Rheinische Zeitung» (см. примечание 97). В конце 1848 г. лондонский Центральный комитет Союза сделал попытку восстановить прерванные связи и направил в качестве эмиссара Иосифа Молля в Германию для реорганизации Союза. Лондонским Центральным комитетом были внесены изменения в устав 1847 г., ослабляющие принципиальное значение этого документа. Так, вместо свержения буржуазии, установления господства пролетариата и построения бесклассового коммунистического общества целью Союза провозглашалось основание социальной республики. Миссия Молля в Германии зимой 1848–1849 гг. не увенчалась успехом.

В апреле 1849 г. Маркс, Энгельс и их сторонники вышли из Демократического общества. Политический опыт, приобретенный рабочими массами, разочарование их в мелкобуржуазной демократии — все это позволяло теперь практически ставить вопрос о создании самостоятельной пролетарской партии. Но осуществить этот план Марксу и Энгельсу не удалось. Вскоре началось восстание в Юго-Западной Германии, поражение которого явилось концом германской революции.

В ходе революции обнаружилось, что воззрения Союза коммунистов, изложенные в «Манифесте Коммунистической партии», оказались единственно правильными и что Союз был прекрасной школой революционной деятельности: его члены повсюду энергично участвовали в движении, отстаивая в печати, на баррикадах и на полях сражений позиции наиболее революционного класса — пролетариата.

Поражение революции нанесло тяжелый удар Союзу коммунистов. Многие члены Союза находились в тюремном заключении или в эмиграции, были утрачены адреса, нарушены связи, общины повсеместно перестали функционировать. Значительный урон потерпела также организация Союза за пределами Германии.

Осенью 1849 г. большинство руководящих деятелей Союза собралось в Лондоне. Усилия руководимого Марксом и Энгельсом нового, реорганизованного Центрального комитета привели к восстановлению прежней организации и к оживлению деятельности Союза коммунистов весной 1850 года. В написанном Марксом и Энгельсом в марте 1850 г. «Обращении Центрального комитета к Союзу коммунистов» (см. настоящее издание, том 7, стр. 257–267) подводились итоги революции 1848–1849 гг. и выдвигалась задача создания самостоятельной, независимой от мелкой буржуазии партии пролетариата. В «Обращении» впервые была сформулирована идея непрерывной революции. С марта 1850 г. издается новый орган коммунистической пропаганды «Neue Rheinische Zeitung. Politisch-okonoinische Revue».

Летом 1850 г. в Центральном комитете Союза коммунистов обострились принципиальные разногласия по вопросу о тактике. Большинство Центрального комитета во главе с Марксом и Энгельсом решительно выступило против предлагаемой фракцией Виллиха— Шаппера сектантской, авантюристической тактики немедленного развязывания революции без учета объективных закономерностей и реальной политической обстановки в Европе. В противовес этому Маркс и Энгельс всемерно подчеркивали в качестве важнейшей задачи Союза коммунистов в обстановке наступления реакции пропаганду научного коммунизма и подготовку кадров пролетарских революционеров для будущих революционных боев. Раскольническая деятельность фракции Виллиха — Шаппера привела к разрыву с этой фракцией в середине сентября 1850 года. На заседании 15 сентября 1850 г. (см. настоящее издание, т. 8, стр. 581–585) по предложению Маркса полномочия Центрального комитета были переданы Кёльнскому окружному комитету. Общины Союза коммунистов в Германии повсеместно одобрили решение большинства лондонского Центрального комитета. По указанию Маркса и Энгельса новый Центральный комитет в Кёльне составил в декабре 1850 г. новый устав Союза (текст его с пометками Маркса см. в 7 томе настоящего издания, стр. 565–568). Полицейские преследования и аресты членов Союза привели в мае 1851 г. к фактическому прекращению деятельности Союза коммунистов в Германии. 17 ноября 1852 г., вскоре после кёльнского процесса коммунистов, Союз по предложению Маркса объявил о своем роспуске.

Союз коммунистов сыграл большую историческую роль как школа пролетарских революционеров, как зародыш пролетарской партии, предшественник Международного Товарищества Рабочих (Первого Интернационала).



376

В. Bauer. «Kritik der evangelischen Geschichte der Synoptiker». Bd. 1–2, Leipzig, 1841; Bd. 3, Braunschweig, 1842 (Б. Бауэр, «Критика евангельской истории синоптиков». Тт. 1–2, Лейпциг, 1841; т. 3, Брауншвейг, 1842). Синоптиками в литературе по истории религии называют составителей трех первых евангелий. Маркс имеет в виду содержащуюся в книге Бауэра критику грубых противоречий между евангельскими версиями и действительными историческими событиями.



377

Текст протокола заседания Центрального комитета Союза коммунистов от 15 сентября 1850 г., на котором произошел раскол в Союзе, см. в 8 томе настоящего издания, стр. 581–585. Текст заявления Маркса и Энгельса и их сторонников от 17 сентября 1850 г. о выходе из лондонского Просветительного общества немецких рабочих, находившегося на Грейт-Уиндмилл-стрит, см. в 7 томе настоящего издания, стр. 438.

Лондонское Просветительное общество немецких рабочих было основано в феврале 1840 г. К. Шаппером, И. Моллем и другими деятелями Союза справедливых. После организации Союза коммунистов руководящая роль в Обществе принадлежала местным общинам Союза. Активное участие в деятельности Общества в 1847 и 1849–1850 гг. принимали Маркс и Энгельс. 17 сентября 1850 г. Маркс, Энгельс и ряд их сторонников вышли из Общества в связи с тем, что в борьбе между руководимым Марксом и Энгельсом большинством Центрального комитета Союза коммунистов и сектантско-авантюристским меньшинством (фракцией Виллиха — Шаппера) Общество стало на сторону меньшинства. С конца 50-х годов Маркс и Энгельс вновь приняли участие в деятельности Просветительного общества. Общество продолжало существовать до 1918 г., когда оно было закрыто английским правительством. В XX в. Общество посещалось многими русскими политическими эмигрантами.



378

Намек на древнегреческую комическую поэму неизвестного автора «Война мышей и лягушек» («Батрахо-миомахия»), представляющую собой пародию на эпос Гомера.



379

Речь идет о попытках Кинкеля и других руководителей Эмигрантского клуба организовать так называемый «немецко-американский революционный заем», для распространения которого среди американцев немецкого происхождения Кинкель приехал в сентябре 1851 г. в США. Заем предназначался для того, чтобы немедленно вызвать революцию в Германии. Соперничавший с Эмигрантским клубом Агитационный союз, возглавляемый Руге, также направил своего представителя в США для сбора революционного фонда. Попытка распространения «революционного займа» потерпела провал. Маркс и Энгельс в ряде своих произведений резко высмеяли авантюризм этой затеи Кинкеля, рассматривая ее как одну из вредных и бесплодных попыток искусственно вызвать революцию в обстановке спада революционного движения.



380

Святой Граль — согласно средневековой легенде, драгоценная чаша, обладающая чудодейственной силой.



381

Маркс иронически сравнивает Арнольда Руге с Арнольдом Винкельридом — полулегендарным швейцарским воином, участником освободительной войны против австрийского гнета; согласно преданию, во время сражения швейцарцев с войсками австрийского герцога Леопольда III при Земпахе (кантон Люцерн) 9 июня 1386 г. Винкельрид ценой самопожертвования решил исход битвы в пользу швейцарцев.



382

Имеется в виду преследование участников оппозиционного движения среди немецкой интеллигенции в период, последовавший за войнами с наполеоновской Францией. Многие члены студенческих гимназических обществ, возникших еще в период борьбы с Наполеоном, после Венского конгресса выступали против реакционного строя немецких государств, организовывали политические манифестации, на которых выдвигались требования объединения Германии. Убийство в 1819 г. студентом Зандом сторонника Священного союза и царского агента Коцебу послужило предлогом для репрессий против «демагогов», как были названы участники этого оппозиционного движения в постановлениях Карлсбадской конференции министров немецких государств в августе 1819 года.



383

Работа Энгельса «Германская кампания за имперскую конституцию», посвященная истории восстания 1849 г. в Рейнской Пруссии, Пфальце и Бадене, печаталась в 1850 г. отдельными очерками в №№ 1–3 журнала «Neue Rheinische Zeitung. Politisch-цkonomische Revue». Энгельс имеет в виду четвертый очерк этой работы, озаглавленный «Умереть за республику!» (см. настоящее издание, т. 7, стр. 169–207).



384

Имеется в виду отряд, организованный Виллихом из немецких эмигрантов — рабочих и ремесленников в Безансоне (Франция) в ноябре 1848 года. Члены отряда получали пособие от французского правительства, но в начале 1849 г. выплата пособия была прекращена. Позднее отряд вошел в состав добровольческого подразделения, принимавшего под командованием Виллиха участие в действиях баденско-пфальцской повстанческой армии в мае — июне 1849 года.



385

Маркс имеет в виду героическую защиту отрядом спартанцев в 300 человек под начальством царя Леонида Фермопильского горного прохода против целой армии персов в 480 г. до н. э. во время греко-персидских войн. В Фермопильском сражении Леонид и весь его отряд погибли.



386

См. настоящее издание, т. 7, стр. 183–184.



387

В сентябре 1849 г. Маркс был избран в состав Комитета помощи немецким эмигрантам в Лондоне, образованного при местном Просветительном обществе немецких рабочих. Чтобы пресечь попытки мелкобуржуазных демократов-эмигрантов подчинить своему влиянию пролетарские элементы лондонской эмиграции, Комитет по предложению Маркса и других руководителей Союза коммунистов был преобразован в Социал-демократический эмигрантский комитет, в руководство которого входили Маркс и Энгельс. В середине сентября 1850 г. Маркс и Энгельс заявили о своем выходе из Эмигрантского комитета, большинство членов которого подпало под влияние фракции Виллиха — Шаппера.



388

Упомянутое заседание Центрального комитета Союза коммунистов состоялось в последних числах августа 1850 года.



389

«Le Precurseur» («Предвестник») — бельгийская буржуазная ежедневная газета; издавалась в Антверпене с 1836 года.



390

См. настоящее издание, том 8, стр. 431.



391

Имеется в виду написанное Марксом и Энгельсом в марте 1850 г. «Обращение Центрального комитета к Союзу коммунистов» (см. настоящее издание, т. 7, стр. 257–267).



392

См. настоящее издание, т. 8, стр. 481.



393

См. настоящее издание, т. 8, стр. 484.



394

Маркс имеет в виду Центральный комитет сектантско-авантюристской фракции Виллиха — Шаппера, отколовшейся после 15 сентября 1850 г. от Союза коммунистов и обособившейся в самостоятельную организацию. По аналогии с сепаратным объединением реакционных католических кантонов в Швейцарии в 40-х годах XIX в. Маркс и Энгельс иронически называли эту организацию Зондербундом (Особым Союзом).



395

См. настоящее издание, т. 8, стр. 483.



396

«The Red Republicans («Красный республиканец») — чартистский еженедельник, издававшийся Д. Гарни в июле — ноябре 1850 года. В этом еженедельнике был напечатан первый английский перевод «Манифеста Коммунистической партии».

«Notes to the People» («Заметки для народа») — английский еженедельник, орган чартистов; выходил в Лондоне в 1851–1852 гг. под редакцией Э. Джонса. Маркс и Энгельс оказывали поддержку журналу, принимая участие в его редактировании и издании, и опубликовали в нем с июня 1851 по апрель 1852 г. ряд статей.



397

Имеются в виду статьи Маркса и Энгельса, посвященные героическому восстанию парижских рабочих в июне 1848 г., а также статьи Маркса и Энгельса, направленные против трусливой политики общегерманского Национального собрания, созванного во Франкфурте-на-Майне, я соглашательской позиции прусского Национального собрания, а также против деятелей мартовских союзов (см. настоящее издание, тт. 5 и 6).

Мартовские союзы во главе с Центральным мартовским союзом во Франкфурте были организованы в различных городах Германии в конце ноября 1848 г. депутатами левого крыла франкфуртского Национального собрания. Союзы провозглашали своей целью защиту завоеваний мартовской революции 1848 г. в Германии. Они возглавлялись такими мелкобуржуазными демократами, как Фрёбель, Симон, Руге, Фогт и др. Маркс и Энгельс, уже начиная с декабря 1848 г., бичевали в «Neue Rheinische Zeitung» половинчатую, нерешительную политику руководивших союзами лидеров мелкобуржуазной демократии, показывая, что эта политика была на руку врагам революции.



398

См. настоящее издание, т. 8, стр. 482.



399

См. настоящее издание, т. 8, стр. 485.



400

Имеется в виду конфликт между Пруссией и Австрией, возникший осенью 1850 г. на почве их борьбы за гегемонию в Германии. Поводом для конфликта послужили революционные выступления в Гессене. Пруссия и Австрия оспаривали друг у друга право вмешательства во внутренние дела Гессена с целью подавления волнений. В ответ на вступление австрийских войск в Гессен прусское правительство объявило мобилизацию и послало в свою очередь войска в Гессен. Однако под давлением царя Николая I Пруссия уступила Австрии, не оказав серьезного сопротивления.



401

Имеется в виду тост, который находившийся в заключении Огюст Бланки прислал для «Банкета равных» — международного митинга, состоявшегося в Лондоне 24 февраля 1851 г. по случаю годовщины февральской революции 1848 года. Банкет был организован частью французской мелкобуржуазной эмиграции под руководством Луи Блана и вожаками бланкистского эмигрантского общества — Бартелеми, Аданом и др., совместно с фракцией Виллиха — Шаппера. С целью получения информации Маркс и Энгельс направили на банкет своих сторонников — К. Шрамма и В. Пипера, которые были изгнаны из зала и избиты сторонниками Виллиха и Шаппера. Текст тоста О. Бланки, намеренно скрытый организаторами банкета от его участников, был опубликован в ряде французских газет. Маркс и Энгельс перевели этот тост на немецкий и английский языки, снабдив его предисловием (см. настоящее издание, т. 7, стр. 569–570). Немецкий перевод был напечатан большим тиражом и распространялся в Германии и Англии.