Загрузка...



РОССИЯ, ЕВРОПА И МЫ


                Стоять на высоте не всегда удобно и безопасно. Головокружение нередко отравляет радость развертывающихся далей. А если человек поднялся не для бескорыстного созерцания, а для работы, то ему — кровельщику на соборном  шпиле —  угрожает вполне реальная опасность свалиться в пропасть.

                Русская эмиграция судьбой и страданием своим поставлена на головокружительную высоту. С той горы, к которой прибило наш  ковчег, нам открылись грандиозные перспективы: воистину «все царства мира и слава их» — вернее, их позор. В мировой борьбе капитализма и коммунизма мы одни  можем  видеть оба склона — в Европу и в Россию: действительность как она есть, без румян и прикрас. Мы на  себе, на своей коже испытали прелесть обеих хозяйственных  систем. Кажется, будто мы и призваны быть беспристрастными  свидетелями на суде истории.


                Но это лишь кажется, это совсем, не так. Мы не свидетели,  а жертвы истории. Может ли сын, потерявший мать,  быть беспристрастным свидетелем в суде над ее убийцей?  Есть священный  эгоизм горя, который ослепляет. Мы ходим  в кровавом тумане, где теряются для нас очертания  реальностей. И когда, не довольствуясь, плачем Иеремии,  мы  пытаемся, что-то делать, как-то исполнять сыновний  долг, наши руки производят неловкие жесты, наши ноги  скользят, и в ослеплении благородных страстей мы наносим  новые раны России.  

Помимо  кровавого тумана в собственных глазах, нас ослепляет двойной свет, излучающийся из Европы и России.  В  неверном, сумеречном этом свете возникают двойные тени  двойных истин. Двойные истины дают двойную ложь.  Но,  чтобы жить и действовать, надо бороться с призраками.  Надо воспитывать трезвую ясность сознания. Для этого  есть только одно средство — кроме этического очище-


==4                                                              Г. П.


ния страстей: надо приучиться видеть Россию в русском   свете, а Европу в европейском, не путая безнадежно нашего   двойного опыта.

                Русское несчастье в том, что Россия и Европа живут в   разные исторические дни. Я не хочу сейчас говорить о том,   что разделяет Россию от Европы сущностно — изначально   и навсегда. Нет, на том самом отрезке пути, на котором   мы идем вместе, — послепетровском пути России — мы с   Европой разошлись так далеко, что и голоса человеческого   не слыхать из-за рубежа. Эта пропасть вырыта самим фактом коммунистической революции.

                Россия поднята на коммунистическую  дыбу. Во имя   коммунизма в России истребляют миллионы, отменяется   христианство и культура, воцаряется всеобщая нищета   вокруг индустриальных гигантов-монастырей. Европа тоже   тяжко больна, но совсем не коммунизмом. Имя ее болезни: капитализм — в плане экономическом, национализм —   в плане политическом. Из соединения этих двух ныне разрушительных  сил рождается хаос, накопляется ненависть,  готовятся потрясения грядущих войн и революций. Это такая простая, детская истина, что не видеть ее может только  наше «священное» безумие. Но отсюда происходят все наши трагические недоразумения.

                Русская эмиграция, пережившая величайшую революцию, выносившая в себе кровный (и до известной степени  оправданный) антиреволюционный опыт, очутилась на Западе, который живет накануне революции —  во всяком  случае, в предреволюционных настроениях. Может быть,  революции здесь и не будет, может быть, ее удаются предотвратить — смелым и быстрым  строительством новой  жизни. Но остается бесспорной — устремленность Запада к  новым формам  жизни, муки родов его. У одних это наивный революционаризм разрушения, у других — жажда социального строительства, у третьих, наконец, «тревога»  (inquietude), явное ощущение недомогания, болезни, даже  смерти. Вне этих настроений в благополучном консервативном оптимизме на Западе пребывает лишь очень малое число очень ограниченных людей — преимущественно на территории  Франции. У них-то и ищет себе моральной поддержки несчастная русская эмиграция.    Все остальное в Европе подозрительно по большевизан-


Россия и мы                                                          

==5                                                                                                                                                                                                                             

ству. И ведь это правда. Хуже всего, что это правда. С известным преувеличением можно  сказать, что все порядочные люди в Европе сочувствуют большевикам. По крайней мере, все люди с встревоженной совестью, устремленные к будущему. Я знаю, конечно, что и непорядочные большевизанствуют —   по расчету или снобизму,  — но, не о них сейчас речь. Нас мучит и волнует сочувствие большевикам со стороны Р. Роллана, Дюамеля, левых христианских священников  разных исповеданий — моральной  элиты Европы. Как объяснить его?

                И здесь объяснение так просто, что не видеть его можно только в слепоте ненависти. Объяснение в том, что чело век, имеющий  общественный  идеал, стремится видеть его уже  воплощенным  в действительности — настоящей или прошлой.  Конкретность  воплощения, пусть обманчивая, дает силы жить и бороться с действительностью отрицаемой. Отсюда  старые восторги русских консерваторов перед Германией, либералов перед Англией, социалистов перед неведоммой им Новой Зеландией или Францией эпохи революции. В основе своей это все те же поиски Опоньского царства с истинной  Церковью на краю земли. Даль времен или даль пространства поддерживают дорогие иллюзии. Как мемуары и  исторические исследования не могли убить в русской интеллигенции романтического увлечения якобинской республикой, так и противоречивые письма путешественников по России и разноголосый  хор русских эмигрантов  бессилен  переубедить желающих  заблуждаться. Хочется верить, что  где-то в мире, хоть в одной стране, осуществляется правда.  Культурная далекость России, неспособность понять ее действительно безумную сложность облегчает для европейского  путешественника сохранение иллюзии. Подумайте, как трудно для нас понять, что происходит в Китае! Можно с горечью  думать об узости человеческого сознания, но нельзя подозревать чистоту морального отношения. Менее всего имеет на  это право русская эмиграция, которая все свои оценки подчиняет одной  идее. Для большинства из нас прекрасна та  страна, тот режим (Италия, Болгария), где гонят коммунизм.  Разве трудно понять, почему европейцу, ничего не знающему  о коммунизме,  но от капитализма тяжко страдающему, кажется благословенной та страна, где, по исключению, капитализм гонят, где слово «буржуа» объявлено презренным?


==6                                                       Г. П.


Идейное большевизанство западного европейца коренится совсем в другой моральной почве, чем большевизанство русское. Как моральный симптом — обращенности к  будущему — оно может быть расценено положительно, какой бы горечью оно нас ни исполняло. Правда, помимо  моральных симптомов, есть еще волевая действительность,  есть политическая и социальная целесообразность, с точки  зрения, которых добродетельная глупость часто оборачивается преступлением. Мир России не замкнут наглухо от  Запада. Россия не Опоньское царство. Завтра не сегодня —  коммунизм  может стать реальной опасностью для Европы,  в случае войны или срыва социальной работы, и тогда  коммунистические иллюзии  европейских идеалистов могут ускорить всеобщее разрушение. Вот во имя этого будущего Европы, как и во имя настоящего России, мы обязаны кричать об истине, которой сейчас не хотят слушать.  Нужно  понять только, что для того, чтобы быть услышанным Европой, эмиграция  должна стоять на одной с ней  почве: то есть глядеть в европейское будущее, а не в русское прошлое. Minimum, которого Европа вправе требовать от нас — точная и добросовестная информация. И здесь  наш грех велик — перед Россией. Годами русская эмиграция наводняла Европу фантастической информацией  о  большевистской России. Всего каких-нибудь пять лет, как  мы сами  стали понимать — и далеко не всё, и далеко не  все, — что происходит в России. Удивляться ли, что Европа, которую столько раз пугали «волком», уже не верит  Павлушке, когда он говорит правду? Но правды фактов теперь уже недостаточно. Необходим верный моральный тон,  чтобы победить недоверие к уже скомпрометированному  источнику. Правду о коммунизме не станут слушать от защитников капитализма.

 Но  оставим Европу. Как ни существенна наша обязанность здесь быть свидетелями о России — еще важнее другая: слушать Россию и быть готовыми к нашему историческому часу. Худо мерить Европу на русский аршин, еще  хуже мерить Россию на аршин Европы. Думается, что из  смешения этих мерок оценки возникают все наши внутренние недоразумения. Отсюда противоестественное, на  первый взгляд, единение под одним знаменем людей совершенно различной этической и даже политической на-

                                                   Россия, Европа и мы                                             

==7                                                                                                                                                                                                                       

правленности. Отсюда непонятный для эмигранта восторг перед коммунистическими   достижениями   — в людях вполне приличных  и иногда даже способных к здравому рассуждению.

                За всеми различиями наших политических убеждений стоит основное различие — русских и европейцев. Подходя к каждому эмигранту, важнее всего знать, в какой среде он живет, на какие впечатления реагирует. Среди интеллигенции есть люди преимущественно русской и преимущественно западной  культуры. Среди трудового эмигрантского народа есть большинство, живущее жизнью европейских рабочих, и меньшинство, в приложении своего труда не выходящее из круга эмиграции. У этих людей отношение к жизни совсем иное, хотя бы они читали одну и ту же газету и повторяли механически одни и те же избитые и стертые слова.

                Уже  противоречие между окружающей  жизнью и личной культурой создает внутреннее напряжение, подкапывающее духовное равновесие, но основное социальное отличие людей — в их отношении к действительности. Есть  люди,  приемлющие  и не приемлющие  данность, примиренцы и протестанты. И в зависимости от того, какова эта  представляемая, навязчивая действительность, отношение  к которой определяет сознание, — Россия ли это или Европа — мы  получаем схематически следующие сочетания  эмигрантской волевой направленности:

русские протестанты, 

русские примиренцы,

европейские протестанты,

европейские примиренцы,

протестанты русские и европейские.


                Так как психологически немыслимо принимать коммунизм и капитализм одновременно — разве только в капиталистических кругах Европы, успешно торгующих с Россией, — то логически возможная шестая группа отпадает.

                Протест национальной и демократической России против большевизма — это первичный и основной этос, который питал все отпочковавшиеся эмигрантские направления. Этот протест  остается и поныне  священным   и   непререкаемым. Россия стала бы трупом, если бы вся пала   на колени перед терзающей ее злой силой. Наше несогласие на преступление, длящееся полтора десятилетия, само


==8                                                       Г. П.


по себе искупает наше добровольное изгнание. Политическая роль эмиграции может равняться нулю. Остается моральное значение— не подвига, но просто жизненной установки, —  которая оправдывает—    не нас одних, но   Россию.   Лишь  бы только ненависть к врагам России не   вырождалась в ненависть к ней самой, покорившейся, не   пригнетала темным злорадством, не отравляла ядами рябь   его бессилия, провокаторской извращенности, свойственной  побежденным.      Просветленная   непримиримость   — вот в чем мы больше всего   нуждаемся. Так трудно это, так редко и немногим дается.   Непримиримость большинства всегда была темной. Может   быть, поэтому она уже выдыхается. 

                Непримиримостью   жила,  и все еще живет огромная   масса вчера военной, ныне трудовой эмиграции. Она не   знает соблазнов Запада. Она живет почти без всякого воздействия его культуры, почти без языка. Но есть меньшинство, счастливое и культурное, для которого Запад не оказался мачехой. Одни сумели устроиться, удержаться на  буржуазном  уровне жизни. Для других культура Запада  была тихой пристанью после кораблекрушения. В вековом  налаженном строе быта и мысли, в успокоенности закатного классицизма русские скитальцы находят забвение всех  проклятых вопросов. Греясь у чужого, уже догорающего  очага, боятся выглянуть в ненастье и бурю, что бушует по  всем пяти океанам и потрясает все материки. Судорожно  хватаются за все столбы: авось устоят перед бурей. У одних  это консерватизм отчаяния, у других консерватизм беспечности — рента на дожитие. Для тех и других национализм  и капитализм представляются самыми сильными опорами  против социалистического ветра. Ослепленные не видят  страшной разрушительной силы этих мнимых «устоев», из  которых один готовит войну, а другой — социальную революцию. Они  непременно рассердятся и искренне удивятся, услышав из уст не какого-нибудь радикала, а папы Пия XI обвинение их в содействии революции: «Особенно те заслуживают обвинения за свою бездейственность, кто не радеет об устранении или изменении порядка вещей, ожесточающего  массы  и подготовляющего   таким  образом переворот и разрушение общества».   Не  менее слепы, конечно, и те, кто из двух консер-

                                                    Россия, Европа и мы                                                    

==9

вативных устоев— национализм, капитализм — заменяет один демократией, оставляя другой неприкосновенным: демократия не защита против поднявшейся социальной бури.

                И консерватизм, и либерализм суть резкие проявления русского западничества, поддерживаемого отталкиванием от современной России. Они становятся невыносимы, когда в них выражается тоска по комфорту, запоздалое упоение старой ветошью, уже доношенной Западом и бросаемой  им своим духовным приживальщикам. Это социальный  грех «буржуазности» в его чистом выражении.

                Из этой русской среды выходят запоздалые защитники капитализма, столь редкие сейчас на Западе. Как ни странна идейно, как ни противоестественна морально защита капитализма в наши дни, нужно быть справедливым. У иных из наших «вождей» защита капитализма питается вовсе не западническими, а русскими настроениями. В России капитализм далеко еще не изжил своих творческих возможностей. Война и революция жестоко оборвали расцвет его культуры на нашей родине. Все хозяйственное сопротивление России коммунизму основано на не умирающих началах свободы труда и предприимчивости, спасающих (или спасавших) страну от окончательного удушения и голодной смерти. Отсюда ставка на капитализм в России. Что при этом забывают о разлагающем, мертвящем значении капитализма  на Западе, это объясняется полной духовной изоляцией  от Европы. Люди могут читать иностранные книги, встречаться с людьми Запада, но быть совершенно глухими и слепыми  к его жизни и страданиям. Если эта глухота и слепота объясняются исключительно заполненностью сознания мыслью о России, то они морально простительны, что не мешает им быть политически вредными и идейно бессмысленными.

                Между рядовой эмиграцией, отталкивающейся от Запада, и западническим  примиренчеством  ее вождей есть лишь  видимость общей почвы. В лучшем случае эта общая почва определяется отрицательно: ненавистью к большевикам. Но проходят годы; старые раны зарубцовываются, а новые больше говорят о себе. Беспросветная нужда, борьба за кусок хлеба ожесточают людей. Их отталкивание от Запада, первоначально окрашенное национально, наконец



==10                                                   Г. П.


принимает ярко выраженный  антикапиталистический характер. Можно ли упрекать его в низменности побуждений   за то, что в основе его лежит опыт личных страданий?   Жаль, конечно, что люди не задумывались раньше над социальным вопросом, пока жизнь не ударила их больно по   голове. Но опыт их, пусть запоздалый, не утрачивает объективного значения от того, что он личный и кровный.   Всякий ли доктринерский защитник капитализма выдержит такое личное испытание: например, смерть своего сына от туберкулеза где-нибудь в рудниках Перника или  Сент-Этьена?   

                Впрочем, большинство молодежи, именующей себя пореволюционной, приобретает новый социальный опыт не   из личного ожесточения, а из общих впечатлений западной   культуры. Никто не вправе оспаривать бескорыстие и идеализм ее мотивов. Она просто более чутка, чем отцы, к окружающей,  то есть европейской, действительности и —  признаем это — лишена личного опыта и прежней, и на  стоящей России. Так нарастает отчуждение и отталкивание,  с одной стороны, между трудовой массой эмиграции и ее  вождями, с другой, среди интеллигенции, между отцами и  детьми. И вот из этих антизападнических, антикапиталистических настроений назревает и в массах, и в молодежи  примиренчество по отношению к большевистской России.

                Разумеется, это примиренчество не того тона, что у  иного преуспевшего в России спеца, который, делая карьеру среди общей катастрофы, оптимистически закрывает  глаза на чужие страдания: искупительные жертвы истории. Примиренчество  эмигранта вырастает из его страданий.  Ему начинает казаться, что жизнь в России не может быть  хуже той, которая здесь гнетет его. Он начинает тосковать  о возвращении. Возвращенство не политическая идея, а  стихийная, низовая тяга, всегда очень распространенная в  массах. Устали страдать и готовы сдаться на милость победителя. В жизненном обиходе не осталось никаких идей,  которые прежде поддерживали в борьбе. Это процесс разложения и выветривания активного идеализма. Идеологические обоснования приходят позже, если вообще приходят. Люди  идут с закрытыми глазами — нередко на добровольную смерть.

                Но рядовые возвращенцы не создают идеологий. Идеоло-

                                                     Россия, Европа и мы                                

==11

гии создаются активными протестантами (против Запада) и жадно воспринимаются  молодежью, готовой жертвенно служить России. В применении  к этим течениям как-то неуместно говорить и о примиренчестве перед Россией, потому что в них кричит жгучая потребность ее апофеоза. В них всегда звучит, хотя бы приглушенная, хотя бы осложненная, осанна революционной  России. И вместе с этим они несут с собой более или менее выраженное оправдание зла.

                Среди этих течений некоторые, сменовеховство и евразийство, были идейно значительны. Как в критике своей, так и в пересмотре русской философии истории они оплодотворили, и будут оплодотворять русскую мысль. Но над всеми ими тяготеет порок изначального морального излома.

                «Пореволюционные»  течения не могут примириться с унижением и падением России. Поэтому они превращают их в предмет гордости. Они не просто ищут в сложном сплетении революционных  процессов светлых явлений и сил. Они говорят «да» всему процессу в целом, и, чтобы пронести это «да» сквозь мерзость и мрак действительности, они ее преображают. Выходят изображения как нельзя более похожие на картинки знатных иностранцев. И здесь и там оптимистическим пером  водит одна и та же потребность — вдохновляющей  иллюзии. Честь тому, кто в наши дни, как Варрон, «не отчаялся в спасении отечества». Но мало чести тому, кто это спасение усматривает во вражеском (татарском или большевистском) насилии над отечеством.

                Анализируя подсознательное в «пореволюционных» течениях, прежде всего, нужно указать на их оторванность от настоящей России, на их—в  нашем смысле слова — отрицательное западничество. Пусть это определение кажется странным  для русских националистов. Их  национализм питается отталкиванием от Запада. Их панглоссовский оптимизм   по отношению к России возможен лишь при разрыве личной  связи с Россией — или при утрате живых воспоминаний. Россия  мыслится уже не как живой народ, а  как идея, антитетическая западной действительности.

                В их «любви к отечеству» прежде всего не хватает любви, которая поглощается «народной гордостью». Гордость  требует насвистывать победный марш, провожая на эшафот старую Россию. Гордость заставляет закрывать глаза



==12 Г. П.


  на страдания всего народа, влекомого насильно на искупительную жертву за человечество. Гордость заставляет отожествлять себя с сознанием не распинаемых, а распинателей, потому что с ними — молодость, с ними энтузиазм и   вера в будущее.  

                Религиозная транскрипция этой гордости в наши дни   получила имя мессианизма. Пореволюционный   мессианизм означает веру в то, что Россия — предызбранная и   ведущая мир на путях Божиих страна — несмотря ни на   что. Ее грехи, ее злодеяния не имеют значения. Более того,   они входят диалектическим моментом в ее служение. Между ее настоящей сатанинской славой и славой грядущего   Царствия  Божия  нет прерыва,  нет отречения,  нет   покаяния.     В отличие от мессианства еврейских пророков, русское мессианство лишено этического содержания. Вот почему оно способно обернуться иной раз и вовсе  антихристианским имморализмом.  

Русское мессианство есть крайняя форма реакции на западный соблазн, крайняя форма антизападничества, и потому все же западничество. Как антизападничество, оно наивно,  но извинительно. И совсем иначе придется расценить его, если услышать в нем голос, донесшийся из России.

                Голоса из России доносятся слабо, но все же доносятся.  Кричит на всю планету величайшими в мире радиостанциями голос десяти миллионов молодых и жестоких строителей, воздвигающих свою башню на костях стапятидесяти  миллионов. Но доносится и стон раздавленных — стапятидесяти. Каким звукам мы здесь отдадим предпочтение?  На чем построим наш звуковой, все еще бесплотный, как  бы призрачный образ России? Этот выбор основной музыкальной темы России — акт нашей свободы; совершая его,  мы определяем свою собственную судьбу.

                Пореволюционный  пробольшевизм детей соответствует  дореволюционному  прокапитализму отцов. Хорошо  (то  есть простительно, хотя и вредно), если тот и другой проистекают из отрицательных реакций: антикоммунизма од них, антикапитализма других. Но жутко, когда налицо  внутренняя соблазненность мощью врага — все того же, на Западе и в России, при всем различии масок и харь.

                Эта соблазненность во многих случаях не подлежит сомнению. По отношению  к молодежи, она всего резче выра-

                                                      Россия, Европа и мы                                          

==13

жается в их одержимости духами революции. Это она кричит в них охрипшим ревом своих миллионных глоток. Это ее пожар опалил их лица, потемневшие в дыму. Это ей они обязаны утратой и ясности зрения, и трезвости оценок. Преувеличенное, барочное, демагогическое, порой безумное — таков  их стиль. Но это стиль революции. Как никто не заметил до сих пор, что они, заблудившиеся дети революции, не имеют никакого права на титул пореволюционности?   Трезвость — первый  знак пореволюционной  эпохи.

                Примиренчеству справа и слева, осанне капитализму и коммунизму  нужно  противопоставить христианский протест против двуединого врага. В настоящем состоянии мира оппозиция — единственно возможная и достойная позиция перед ним. Но оппозиция не отвлеченная, не максималистическая, а готовая на труд и работу (не только на подвиг и жест) — работу восстановления, строительства жизни. Любовь  к человеку — всегда конкретная любовь. Любовь  к жизни — враг отвлеченного идеализма. Помогая новой жизни  в ее победе над силами косности и смерти, нельзя насиловать жизнь. Нужно больше слушать ее голоса, чем стараться перекричать их.

                В свете конкретного идеализма меркнут кумиры, обожествленные идолопоклонниками  идей. Мы начинаем сознавать, что капитализм — социализм — национализм — космополитизм   не абсолютные, а относительные, исторические  ценности. И это открывает возможность  понять, наконец,  различие исторического дня России и Европы. Одновременно  самая отсталая и самая передовая, зарвавшаяся  вперед и павшая на дороге, проведшая для всего мира  опыт новой социальной конструкции, опыт, давший бесспорный  отрицательный         результат, — Россия возвращается к собранности, сосредоточенности, которые являются  одновременно покаянием и отдыхом, без которых  ей угрожает смерть от физического и духовного истощения. Запад, упирающийся, косный, поставлен судьбой  перед необходимостью идти, искать выхода, ставить новый  социальный опыт. Hie salta! Ему страдания, ему труды завтрашнего (о, если бы сегодняшнего!) дня истории.

                Вот почему возможно и, кажется мне, необходимо одно  временно, «едиными устами», утверждать:


==14                                      Г. П.


Для Европы  организацию хозяйства, для России освобождение труда.

                Для Европы  преодоление национализма, для России развитие национального сознания.

                Для Европы  демократизацию культуры, для России — борьбу за качество культуры и т.д., и т.д.

                Как совместить — идейно и психологически — одно временное утверждение противоположностей, — это другой вопрос. Решение его не легко. О конкретных решениях можно  говорить много и долго. Общий ключ ко всем решениям  —  релятивизация исторических идей. Но эта релятивизация идей не имеет ничего общего с релятивизмом основной жизненной  ценности. В разных стилях строительства должна утверждаться одна и та же правда: правда достоинства человеческой личности и религиозного смысла соборного дела культуры.



==15