Загрузка...



МЫСЛИ  ПО ПОВОДУ БРЕСТСКОГО МИРА


     Теперь, когда мысль упорно ищет все самые отдаленные корни событий, приведших к гибели Россию, пусть не  покажется надуманным  предлагаемое сближение: славянская библия — и Брестский мир. Связь с прошлым бесконечно глубже, чем она мнится нашим современникам. Разрывая с отцами и верой отцов, чаще всего лишь по-новому  утверждают эту веру.

     Мы все еще недооцениваем силы духа, творящего историю. Слово облекается плотью, и самые коренные материальные изменения в быту и в мире могут являться отражениями  «словесных»  бурь или медленных  раскрытий  «слова». Иногда все «слово» данной культуры вмещается в  одной книге. Есть культура одной книги. Христианское  средневековье исходит из библии и ею почти исчерпывается. Отсюда огромное значение «евангелия в истории»  именно как книги, как литературного факта.

    В настоящих беглых строчках да будет мне позволено  остановить внимание на тех культурно-исторических последствиях, которые имел или хотя бы мог иметь (мы  осуждены здесь на гадания) литературный факт, зачинающий историю русской культуры: перевод греческой библии  на славянский язык.

    Мы  привыкли  видеть в этом факте исключительное  счастье, редкий дар судьбы народу русскому. В то время  как Запад внимал без разумения словам латинских молитв  и целые столетия не умел закрепить на пергаменте материнской речи, наша литература своим рождением едва ли  не упредила образование Киевского государства. С тех пор  вот уже целые тысячелетия растет и крепнет русский язык  в живом взаимодействии народно-русской и книжно-славянской речи. Мы богаче других народов оттенками для  выражения тона речи. Нам доступна полная гамма звуков,  от «подлых» до «высоких», еще Ломоносову открывших заложенные в нашем языке возможности «штилей». Поднимаясь от литературы к религиозной жизни, как не радоваться тому, что между словом Христа и душою народа  никогда не стояло внешней преграды чужого языка, что христианизация Руси была глубже и полнее любой католи-



==47


ческой страны? Все это так. И, казалось бы, мы должны сделать еще одно отрадное наблюдение:  если книжная культура слагается на языке, доступном для народа, не может быть глубокого отрыва интеллигенции от народа, национальная жизнь должна быть цельной и органичной.

    Жизнь зло смеется над этим заключением и заставляет пересмотреть его посылки. Надо отдать себе отчет в том, какою ценою мы  заплатили за славянское слово.

    Западное христианство — и не одно германское или кельтское, но и романское — оказалось обладателем сокровища, ключ к которому был запрятан глубоко в преданиях светской античной образованности. Может быть, библия есть единственная «книга». Но чтобы понять ее, нужно трудом и терпением преодолеть целые библиотеки книг. «Тривий» и «квадривий»  — энциклопедия филологических и естественных знаний  были пропедевтикой к царице наук — теологии. Но, раз овладев этим ключом — не только к библии, но и ко всей великой греко-романской цивилизации, — трудно было уберечься от обаяния ее мудрости и красоты.

    Монастырские  библиотеки хранят и множат тома Вергилия, Овидия, Горация. Несмотря на предостерегающие голоса ревнителей, «языческая» красота и истина освящалась латинским словом. Ибо латынь — священна, это язык Божий.

    В сущности, в этом факте дана неизбежность «возрождения» классической древности, по отношению к которой средневековье было только односторонним ее переживанием.    И мы  .могли бы читать Гомера при Ярославичах,переписывать в суздальских лесах Софокла и Платона... Сперва повторять ученическими устами мудрые слова, потом, окрепнув, дерзнуть на творчество — на собственную мысль. Творчеством не скудна, конечно, Русь, но ее мысль — научно-философская мысль  — спала веками, проспала Возрождение  и очнулась так поздно, что между ее вещими, но смутными   мечтами и наукой Запада выросла пропасть.

    А между тем мы  были ближе к источнику живой воды. Эллада  ведь учительница Рима; а эллинизмом запечатлено наше  христианское рождение. Наше невыполненное призвание  было воскресить, когда исполнятся сроки, уснувших  богов Греции и, просветляя их новой верой, начать воистину великолепный  путь новой культуры.

     Но, начавши с перевода нашу историю, мы сочли для себя излишним   «эллинское суемудрие» и за то обречены были  снова сделаться переводчиками при Петре, чтобы до сих  пор пробавляться переводной немецкой подшивкой — при  живом сознании и  бесспорной наличности собственных  творческих сил.     Итак, славянская речь, то есть разрыв со вселенской



==48


мыслью, объясняет, так сказать, абсолютную нищету нашу. Но почему же она не искуплена демократическим равенством в культуре и как пришли мы к полному разрыву с народом?

    Нужно сказать, что духовное народничество, то есть тяга к уравнительному распределению духовных  благ, несомненно связано со всем обликом нашей интеллигенции, которая сменила в деле учительства православного, не греко-кафолического, а славяно-российского священника. У нас не могло развиться гордого сознания латинян, что истина любит прикровенность, что кощунственно разоблачать мистерии, ибо не подобает бросать святыню псам. Но сея слово повсюду — при дороге и на камне, — мы не растили, не копили его, не умножали таланта. Только бы передать детям во всей чистоте «веру отеческую». Зато когда пришла пора и мы ужаснулись своей скудости, то, потерявши голову, принялись грабить нужное и ненужное чужое добро, в зрелом возрасте сели учиться азам, и с того рокового дня с каждым  поколением выбрасываем, как ветошь, старое достояние, хотим переучиваться всему сначала, чувствуя себя голым Адамом  в раю. Мог ли народ угнаться за нами в наших  причудливых скитаниях и не ясно ли, что мы должны были  потерять его из виду? Отсюда Брест.

    Теперь мы догадываемся, что надо иметь что-нибудь, чтобы давать другим, что творчество предшествует просвещению  и академия — школе. Что, преследуя чистые ценности культуры, мы в конце концов скорее приобщили бы к ней народ, чем начиная со служения народу.

    Жалеть ли? Жалеть ли об извилистых и скорбных путях, которыми мы шли, завидовать ли мудрым латинянам, которые «из нужды сделали свою добродетель»?

    Не станем. Это запрещает уважение к року, amor fati.

    Россия стояла на распутье. И некто спросил у нее: хочешь  ли владеть словом и быть землей Христа  — или владеть знанием и быть государством? Она сделала свой выбор.



==49