Загрузка...



  • Утопии староверов: антиобщества и утопические легенды
  • Царство Божие на земле: народный «милленаризм» и народное мессианство
  • Толстовство. Революция — против народного утопизма
  • Глава 2

    Народный утопизм XVII–XX веков

    Утопии староверов: антиобщества и утопические легенды

    Народный утопизм исходит из того, что в мире существовал или существует некий справедливый, основанный на братской любви уклад, который должен быть либо восстановлен, либо обнаружен в реальном географическом пространстве (поиск «счастливых земель»). Пророчества Исаии, видения Апокалипсиса Иоанна и апокрифов смешиваются с архаическими представлениями и формируют синкретический имманентный утопизм: «новый Иерусалим» должен и может возникнуть здесь и сейчас, на земле. Ожидаемое счастье универсально, оно представляется скорее как отсутствие зла (денег, нищеты, смерти, государственных и религиозных институтов), а не как земля обетованная: последняя возникает только в пародийной форме Сказания о жизни обильной и радостной (XVII в.). Народный утопизм находит свое выражение в устной литературе (сказки, духовные стихи, легенды) и социальной практике многочисленных сект или общин, стремящихся к духовному совершенству.

    Раскол дал толчок народному утопизму. Те, кто отверг Церковь и Государство (и были, в свою очередь, отвергнуты ими), принялись искать спасения вне мира, а секты, появившиеся не в результате раскола, взялись за воплощение на земле идеалов первых апостольских общин. Эти «диссиденты», как их называли в XIX веке (ср. с английскими «dissenters»), представляли для интеллигенции «квинтэссенцию свойств русского народа, наиболее точное выражение его врожденной тяги к демократии и коллективизму» [Comtet 1975, 197]. Идеализация раскольничества и крестьянства привела к созданию своего рода сверх утопии, разрушенной столкновением с реальностью (неудача, постигшая «хождение в народ» в шестидесятых годах XIX века). Чтобы утвердиться в России, государственный атеистический коммунизм будет вынужден уничтожить вскормившую его крестьянскую утопию.

    Два ответвления староверчества, поповцы и беспоповцы (более радикальные в своем отказе от любых компромиссов с миром), практиковали различные формы «религиозного эскапизма». Самыми крайними формами были «гари» — массовые самосожжения с целью избежать власти Антихриста, в которых между 1672 и 1691 годами погибло около двадцати тысяч непокорных. В Керженских лесах (по левому притоку Волги) и Сибири стали появляться скиты, нередко разоряемые властями (в Сибири репрессии против раскольников продолжались до 1951 года [Герасимов]). Как хранилища старой веры и очаги сопротивления, скиты привлекали внимание писателей: этнографов (романы Мельникова-Печерского В лесах и На горах), народников (Короленко) или «богоискателей» (Пришвин, Мережковский, Гиппиус).

    На севере России у беспоповцев был свой жизненный центр, нечто вроде «Пор-Рояля». Выговская пустынь, основанная в 1694 году у слияния рек Сосновка и Выг, на побережье Белого моря, в течение нескольких лет под началом братьев Денисовых превратилась в наиболее влиятельную религиозную и интеллектуальную метрополию раскола. Выговская пустынь занимала территорию в сорок восемь квадратных километров. Глубокий ров и два палисада окружали множество церквей, келий, амбаров, конюшен, хлевов, кузниц, мастерских, скрипториумов, больниц, гостиниц и т. д. Клибанов сравнивает Выговскую пустынь с фаланстером Фурье [Клибанов 1977, 184; Абрамов, 366]. В 1835 году в пустыни жило три тысячи человек, не считая обитателей двадцати окрестных скитов [Crummey, 104]. Никто не интересовался прошлым вновь прибывавших раскольников, каждому из которых выдавалась шуба (на пять лет) и кафтан (на три года) — единственное личное имущество. Все богатства, приносимые беглецами (любого сословия) в пустынь, оставались там навсегда. Община управлялась выборным советом старейшин. Монахи и миряне следовали строгим монастырским правилам: молебны под руководством священников и певчих, посты, воздержание (даже для семейных пар, которые должны были жить порознь), бедность, физический труд согласно умениям и силе каждого, чередование обязанностей. Трапезы, «котором бы позавидовала большая часть жителей центральной России», были общими: три блюда в полдень (рыба, щи, каша), два — вечером, плюс еще одно — по праздникам [Смирнов, 99 — 100; Абрамов, 371 — 378]. Царствование Николая I положило конец процветанию Выга, которое поддерживалось пожертвованиями, а также ремеслами и торговлей.

    После указа Екатерины II, разрешавшего староверам- эмигрантам вернуться в Россию, а иностранцам — осваивать пустующие земли (1762), поповцы основали колоссальные монастыри крепостного типа, которые жили требами, торговлей и ремеслами, в лесах Стародубья под Черниговом, на острове Ветка в Польше (на притоке Днепра), где жило до сорока тысяч староверов, в бассейне Иргиза (к востоку от Саратова). Во время эпидемии чумы 1771 года поповцы и беспоповцы оказывали помощь больным и построили в Москве два больничных комплекса с церквями, приютами и гостиницами (т. н. Рогожское и Преображенское кладбища), где обитали тысячи прихожан, среди которых — несколько богатых купцов. Труд считался здесь главной добродетелью. Отказ от мирского постепенно свелся к формальным правилам и запретам на чай, табак, алкоголь, кофе, салаты (!), танцы, клубы, карты, верховую езду, корсеты, перчатки из собачьего меха, модную одежду (согласно «списку грехов» 1846 года) [Мельников VII, 491]. Крестьяне, служившие хозяевам-староверам, приравнивались к «гражданам» общины, получали многочисленные льготы (жилье, кредиты, вспомоществования) и могли надеяться однажды стать материально независимыми [Рындзюнский, 455 — 487]. Династии промышленников или купцов-староверов играли важную роль в развитии капитализма в России, поэтому есть искушение применить к староверам метод М. Вебера, анализировавшего связь протестантской аскетической этики с духом капитализма. Ключи к материальному благополучию староверов (которое никогда не было самоцелью) — маргинализация (до 1905 года староверам запрещалась любая общественная деятельность, как английским dissenters — в 1673 — 1828 годах); изучение Писания (отсюда — уровень образованности выше среднего); верность практическому идеалу Домостроя; чувство солидарности гонимых. Так пассеистская («интегристская») утопия, появившаяся в ответ на попрание традиции и чужеземное влияние (как позже «нативистские» движения в странах третьего мира), превратилась в двигатель социально-экономического развития и фактор политической оппозиции.

    Другие староверы отправлялись из удаленных монашеских убежищ на поиски легендарных святых мест. «Истинная вера» покинула Церковь, теперь эту веру надо искать в пустыне, в дальних «счастливых землях» или исчезнувших святых городах.

    Для бегунов царство Антихриста, воплотившегося в Никоне, а затем — в Петре Великом и его наследниках[21] проявлялось и в подушных податях, и в земельном налоге, и в частной собственности, угнетавших и порабощавших народ. «Глагол „мое“ от диавола», — писал, цитируя св. Иоанна Златоуста, основатель секты бегунов солдат дезертир Евфимий [Кельсиев IV, 262]. Спасение оставалось лишь в бегстве и подполье: законы, переписи, налоги, военная служба, паспорта более не существовали для этих противников «светскости» и «окультуривания» (ср. очерк В. Пескова о семье староверов, живших в Сибири, в скиту, с 1945 года и обнаруженных в 1978-м). Некоторые бегуны отказывались от своих имен, другие делали себе паспорта-пародии: «Отпустил мя, раба Божьего великий Господин града Вышнего, Святого уезда, Пустынного стана, села Будова, деревни Неткина, чтоб не задержали бесы раба Божьего нигде» [S(verac, 128 — 129; ср. Leroi-Beaulieu, 1203 и т. д.; Чистов, 244].

    Среди староверов (главным образом — среди бегунов) была особенно популярна легенда о невидимом граде Китеже. Существует целый комплекс устных и письменных преданий, касающихся озера Светлояр (сто километров на северо-восток от Нижнего Новгорода). Чтобы спасти Китеж от нашествия татар в XIII веке, Господь погрузил город на дно озера, или скрыл под соседними холмами, или сделал невидимым для грешников. Первые две версии относятся к устным легендам, последняя сообщена в Книге глаголемой летопись начала XVII века, которая сопровождена текстом того же времени — Повестью и взысканием о граде сокровенном Китеже. Китеж — это царство небесное, спрятанное на дне души, «благоутишное приста нище», обещанное тем, кто бежал «от мира и его благ», очистил свой дух и сердце. Тайный город отзывается в чистых сердцах звоном колоколов. Мотив утонувшего города здесь связан не с наказанием, а с поисками «промежуточного рая». В Послании сына своему отцу (1702 г.) монах, покинувший жену и родителей ради «тайного монастыря», успокаивает их: «Аз живу в земном царствии, с отцы святыми, в месте покойне. Поистине, родители мои, царство земное. И покой, и тишина, и веселье, и радость духовная, а не телесная» [Мельников VII, 218].

    Китеж стал для староверов местом паломничества, символом невидимой Церкви, противостоящей Церкви никонианской. Интеллигенция начала XX века видела в этой легенде воплощение народных религиозных чаяний [Дурылин], «несбыточную мечту» о Святой Руси (Волошин). Короленко, Пришвин, Гиппиус и другие совершали паломничество в Китеж. Васнецов и Рерих рисовали святое озеро. Римский-Корсаков написал в 1907 году пышную вагнерианскую оперу по книге В. Бельского, объединившей истории девы Февронии (см. гл. I) и града Китежа. Мифом о Китеже, «светлом Китеже на дне наших сердец» Владимир Янкелевич закончил свои размышления Чистое и Нечистое.

    Поиски Китежа были духовными поисками. Однако земной рай оставался живым мифом. Среди бегунов распространялись путеводители («путешественники») с маршрутами, ведущими в реальные или воображаемые края. Специалист по народным «социально-утопическим» легендам К. Чистов насчитал двенадцать таких мест (с XVII до конца XIX веков). Религиозные, социальные и экономические элементы перемешаны в этих легендах так же, как в американской мечте об Эльдорадо. Веря в то, что второе пришествие произойдет на побережье Каспийского моря, бегуны обосновываются там, «в тростниках». В 1825 году в Нижнем Новгороде ходили слухи о «реке Дарье», чьи воды полны рыбы, а берега плодородны. В Войне и мире (т. 3, 2-я часть, гл. IX) Толстой упоминает о подобных слухах, ходивших среди крестьян князя Болконского. Якутская легенда, слившаяся с похожими русскими преданиями о цветущей и обильной «земле бородачей», вдохновила несколько арктических экспедиций XVIII и XIX веков [Окладников]. Самая важная среди этих утопических легенд — легенда о Беловодье, появившаяся в начале XIX века у бегунов, а затем широко распространившаяся среди русских крестьян. Многочисленные путеводители на одной-двух страницах дают сходные описания: Беловодье находится на краю земли, за высокими горами, на берегу моря или даже на острове (островах, до семидесяти); его населяют беглые христиане из России и Европы; Божий закон заменяет им светское правление; война им неизвестна; плодородная земля покрыта зеленью [Мельников VII, 213; Мельников-Печерский, 95; Чистов, 253 — 263]. Название Беловодья напоминает о воде апокрифов, «белой как молоко». На старорусском «белый» мог значить то же, что «свободный»: «белые» земли были свободны от налогов, в противоположность землям «черным». Беловодье помещали на высокогорных плодородных долинах Алтая, на Курилах, в Японии (легендарном «Опоньском царстве», закрытом для русских до середины XIX века). С 1825 года до конца XIX века сибирские крестьяне, заводские рабочие и шахтеры со своими семьями уходили от хозяев, чтобы отрядами в несколько десятков или сотен человек искать землю обетованную (утопия — один из стимулов русской колонизации). Несмотря на трудности и неудачи, они упорно продолжали поиски. Одна из последних экспедиций была организована в 1898 году. Трое казаков решили проверить рассказы одного «беловодского епископа» (самозванца) и отправились в Японию, через Константинополь, Иерусалим, Сингапур, Сайгон, Гонконг. Дневник их предводителя, Г. Хохлова, опубликованный Короленко, исключительное свидетельство противостояния между людьми образца XVII века и цивилизацией конца XIX века. То, о чем писали авторы литературных утопий (потрясение от увиденного в другом мире, столкновение культур), было пережито тремя бесстрашными казаками, ушедшими на поиски «истинной веры».

    Мир казачества, демократический в своей основе, принимавший всех, кто бежал от общества, государства или церкви, считающийся даже моделью антиобщества, тоже порождал свои утопические легенды. Некрасовцы (по имени атамана-старовера И. Некрасова), участвовавшие в булавинском восстании (1707 — 1708 гг.), обосновались в устье Дуная, затем на побережье Мраморного моря, где следовали жестким «предписаниям Игната». В России о них ходили легенды, в середине XIX века путеводители староверов настойчиво советовали идти в «свободную землю» некрасовцев. На самом деле некрасовцы мечтали о другом — о «граде Игната», райском городе «за морем песка» (Аравией), в котором Некрасов, умерший в 1737 году, продолжает жить, и откуда он однажды вернется как «освободитель». До конца XIX века некрасовцы отправляли своих посланцев в Египет, Эфиопию, на Ближний Восток, в Индию и даже в Китай на поиски этого счастливого города [Чистов, 297 и т. д.].

    Казак Пугачев, который не был старовером, объявил себя императором Петром III перед раскольниками Стародубья [Клибанов 1977, 155 и т. д.] и в 1774 году издавал манифесты с обещаниями благ, свобод, «спокойной и тихой жизни до века» при условии уничтожения «богатых преступников» [Восстание Пугачева, 176]. Пугачев — один из многочисленных русских царей-самозванцев. Их появление всегда было связно с утопическими легендами о возвращении царя-освободителя (царь redivivus) из дальних земель, где нет правителей и повинностей. Воплощение социального идеала в данном случае было результатом не постепенной общественной эволюции, а чудесного вмешательства «освободителя» или «выхода за пределы феодального мира» [Чистов, 329]. Эти легенды в какой-то степени вдохновляли крестьянские восстания XVII–XVIII веков. Манифест 1861 года об освобождении крепостных, в свою очередь, дал повод для утопических слухов, толкований и принес разочарование в надеждах на всеобщее равенство. Бегство в утопию, продолжавшееся в России гораздо дольше, чем в Западной Европе, было естественной реакцией народа на свое рабство и духовную неудовлетворенность. Независимые раскольничьи секты продолжили поиски нового Иерусалима, руководствуясь уже не «старой», а «новой верой».

    Царство Божие на земле: народный «милленаризм» и народное мессианство

    Спорно традиционное деление сект на раскольничьи и нераскольничьи, а среди последних — на «мистические» и «рационалистские». Большинство из них в разной степени разделяло «милленаристские» и (или) мессианские надежды, а также связанную с этими надеждами религиозную практику. «Милленаризм» или хилиазм (ожидание радикальных мировых перемен, новой эры покоя и счастья, наступления «Царства Божия» на земле — ср. Ап., 20) и мессианство (вера в спасителя, пришедшего или собирающегося прийти) чаще всего дополняют друг друга и не отделяют религиозного от социального. Мы, однако, считаем необходимым различать духовные утопии мессианских экстатических сект и практические утопии милленаристских сект-общин.

    Самыми многочисленными из экстатических или «мистических» сект были хлысты, появившиеся в начале XVIII века. Один француз, часто посещавший кубанских хлыстов между 1903 и 1905 годами, сообщал, что по всей России их около ста семидесяти пяти тысяч. Основа хлыстовского мистицизма — вера во вселение Христа или Богоматери в мужчину или женщину, достигших морального и духовного совершенства путем умерщвления плоти. Основатель секты хлыстов костромской крестьянин-дезертир Д. Филиппов (ум. в 1700 г.), объявив себя «Господом Саваофом», а своего ученика И. Суслова — «Христом», выбросил все свои книги в Волгу, чтобы заменить их двенадцатью простыми и строгими заповедями, среди которых — заповеди не жениться (если женат, разведись), не пить спиртное, не воровать, не сквернословить[22], хранить тайну учения и верить в Святого Духа [Кельсиев, I, 126]. Между небом и землей больше нет непреодолимого расстояния. «Христы» и «богоматери» становились «кормчими» хлыстовских «кораблей» (от восьми до ста членов) и окружали себя двенадцатью «апостолами». «Корабль» собирался в закрытом помещении (комнате, пещере), называемом «сионской комнатой», «домом Давидовым», «Иерусалимом». Участники надевали длинные белые рубахи, читали Писание и пели гимны. По праздникам хлысты предавались экстатическим пляскам (с кружением и прыжками) — радению, сходному с экстатической практикой восточных дервишей или английских трясунов и сопровождающемуся прорицаниями. «Корабль — это небо на земле. Каждый Божий человек обретает во время радения „божественный напиток“, который веселит его и делает счастливым; радеющий по-настоящему презирает земные блага и обычные людские радости» [S(verac 133 — 134]

    Эзотерический характер хлыстовства породил слухи о кровавых ритуалах и оргиях. Пругавин развеял эти слухи, разжигавшие любопытство многих писателей [Пругавин 1917]. Так, Мережковский, пророк «святой плоти», использовал при описании секты в Петре Великом (1905) эротические сцены; Андрей Белый в Серебряном голубе (1909) описал эротико-мистическую секту, воплощение «восточного» зла, члены которой убивают интеллигента Дарьяльского; П. Карпов в Пламени (1913) рассказал, как в некоторых гностических сектах через оргию и преступление взыскуется «светлый Град». Близки подлинным хлыстовским гимнам Братские песни (1912) духовного наследника Аввакума — Н. Клюева.

    «Корабли» были независимы друг от друга, некоторые «христы» создавали свои собственные учения. Малеванцы (по имени К. Малеванного, объявившего себя «Христом» в 1891 году) стояли в 1901 году у истоков первых в своем роде «милленаристских» бунтов в районе Харькова.

    Скопцы стремились осуществить ту же духовную утопию, что и хлысты, радикальным, но внешним и потому презираемым хлыстами путем кастрации: «себя скоплю, себе рай куплю». Скопцы были обнаружены в 1772 году в Орловской губернии. Их наставник и пророк К. Селиванов, бывший крестьянский «Христос» и кормчий хлыстовского корабля, использовал для усмирения плоти «огненное крещение»: «малая печать» (удаление «ключей ада» — пениса у мужчин и сосков у женщин) и «царская печать» (удаление «ключей преисподней» — пениса, клитора, грудей), за которыми следовали другие увечия [Кельсиев, III, 124 и т. д.; Рапапорт, 100 и т. д.]. Высланный в Сибирь в 1775 году, Селиванов бежал в 1796 году и вернулся, называя себя то Сыном Божьим, то Петром III. Был посажен в сумасшедший дом. Благодаря милости «царя-мистика» Александра I и высокопоставленных сановников, привлеченных его харизмой, в 1802 году Селиванов вышел на свободу и поселился в Санкт-Петербурге, где написал историю своих «страстей» [Материалы… I, 206–216; Розанов 1914, 134 — 166]. Скопцы, или «белые голуби», были разного происхождения: из народа, из аристократии, из купцов и финансистов. Польский дворянин И. Еленский (1756–1813), сблизился с Селивановым, записал учение скопцов и в 1804 году представил Александру I «Проект преобразования России и создания божественной канцелярии» наподобие «saints» времен Английской революции. Он предлагал создать при основных государственных постах должности прорицателей, которые должны были просить Бога о милости и объявлять властям волю Святого Духа. Еленский предназначал Селиванову место депутата Святого Духа при императоре, место, о котором в свое время мечтал Кульман [Милюков II, 136; Мельников VIII, 218 и т. д.]. В следующей главе мы встретимся с другим утопическим проектом Еленского, тоже возникли в результате знакомства «просветителя» с народным утопизмом [Клибанов 1977, 299, 320]. Проект божественной канцелярии стоил Еленскому ареста и заточения в монастырь. Селиванов последовал за ним и умер в 1832 году в возрасте ста лет. Однако ученики считали его бессмертным. Они были «уверены несомненно, что этот Лже-Христ и Лже-Царь скоро возвратится к ним опять с силою и с славою, сядет на принадлежащий ему Императорский престол, ниспровергнет существующий порядок вещей и здесь, на сей земле, утвердит полное торжество и вечное блаженство своих последователей» [Кельсиев, III, 238]. Возвращение Селиванова должно было произойти, когда число скопцов достигнет апокалиптической цифры 144 000 (в 1875 году их было тридцать-сорок тысяч). Преследования не дали этой цифре вырасти. Многие скопцы эмигрировали в Румынию. В 1929 — 1930 годах в СССР еще устраивались процессы над скопцами.

    «Царство Божие», которого хлысты и скопцы хотели достичь экстатическим путем (радения, кастрация, адвентизм), с точки зрения многочисленных «рационалистских» сект XVIII–XIX веков, постижимо одним лишь разумом. Реформаторы (называемые «еретиками») появлялись в России уже в XIV–XVI веках: новгородские стригольники, отрицавшие церковь, но не таинства; жидовствующие конца XV века, отрицавшие божественность Христа, чудеса, поклонение иконам и кресту, не постившиеся и праздновавшие субботу вместо воскресенья; феодосиане, ученики Феодосия Косого, главного ересиарха середины XVI века, реформаторское учение которого радикализовалось под влиянием антитринитаризма анабаптистской секты «польских братьев», основавшей в 1569 году в Ракове подобие Города солнца. «Польские братья» практиковали апостольскую модель (общинная собственность, отрицание светской власти, налогов, армии), стараясь создать островок Царства Божия на земле [Клибанов 1960, 265–302; 1977, 55–81]. Таким же будет утопический идеал общинных сект XVIII–XIX веков.

    Первыми из таких сект в России стали духоборы (официальное презрительное название (1875), означавшее «противников Святого Духа» и принятое самими сектантами с противоположным значением). У основания этой секты стоял, как полагают, квакер, поселившийся в 40 — 50-х годах XVIII века в харьковской губернии. Религиозный философ Г. Сковорода (1722 1794), чья мистика «сердца», «истинного человека» (в котором постепенно разгорается «искра Божья») и аллегорическое прочтение Библии были близки исканиям духоборов, составил для них в 1791 году Записку, обращенную к екатеринославльскому губернатору, и сочинил Исповедь веры духоборов. Главная идея этих текстов — «новый человек», в котором «небо соединяется с землей» [Клибанов 1977, 238 — 239]. Сердце — истинная Церковь Христа, рай внутри человека. «Не в бревнах церковь, а в ребрах», — говорили духоборы.

    Духоборы называли себя «духовными христианами», поскольку искали в Библии только аллегорический смысл: «Они утверждают, что все, сказанное в Евангелии, должно происходить и в нас; так Христос должен быть в нас непорочно зачат, рожден, должен вырасти, страдать, воскреснуть и вознестись на небо, где человек заново рождается» [Tolstoi et les doukhobors, 25]. Рационализм духоборов выражался в отказе от ритуалов, таинств, икон, священников (а также от службы в армии и участия в судах).

    От духоборов отделилось течение, образовавшее секту молокан (в начале XX века она насчитывала около двадцати тысяч членов). Это название, как и в случае духоборов, — прозвище: молокан обвиняли в том, что они пьют молоко в постные дни. Как и духоборы, молокане приняли это прозвище, истолковав его в смысле «млека духовного» (1-е поел. Петра, 2:2). Сами они именовали себя «воистину духовными христианами» или «истинными христианами». Близкая молоканам секта «Новый Израиль» под руководством воронежского крестьянина В. Лубкова (р. в 1869 г.) насчитывала в начале XX века около ста тысяч членов. К этим русским сектам необходимо прибавить несколько десятков тысяч анабаптистов из колонистов, поселившихся в России при Екатерине II: гернгутеры (от названия саксонского городка Гернгут, основанного в 1722 году моравскими братьями); гуттерские братья (по имени основателя Я. Гуттера); меннониты (ученики анабаптиста Менно Симонса (1496 — 1561). Около 1860 года в районе Одессы появились штундисты (от немецкого Stunden, часы), которые устраивали вечерние собрания с чтением Библии для немецких колонистов (пиетистов или баптистов).

    Все эти «духовные христиане» стремились к созданию Царства Божия на земле. Это царство одновременно внутри человека и вне его: построенное в сердце человека, оно проявляется и в повседневной жизни, ее общинной или братской организации. Поэтому цель духоборов — одновременно и «духовная общность», и «материальная выгода» [Материалы… I, 172]. Духоборы верили в «осуществление новой духовной жизни на обновленной земле», в «Царство Божье на земле, царство мира и радости» [Материалы… III, XXXVIII]. Для Лубкова «Царство Божие — это праведная, нравственная, совершенная жизнь людей на земле, пробужденная Христом Спасителем и основанная на Его вечной правде. (…) Торжество Царства Божьяго на земле состоит в полной победе добра над злом в человеческом сердце (…). Новый Израиль есть общество разумных, трезвых и честных людей, объединенных Господом Христом, вызванных из множественной толпы для созидания Царствия Божьяго и новой жизни» [Материалы… IV, 27, 28, 49]. Моральное совершенство достигается любовью-милосердием, трудом, волей, соблюдением запретов (на алкоголь, табак, ругательства, блуд). Социальная форма Царства Божия — братство или община.

    Духоборы практиковали примитивный коммунизм и вели образцовую жизнь. В 1805 году сенатор-масон И. Лопухин отмечал в официальном рапорте, что духоборы могут служить для государства моделью семейной и социальной жизни [Tolstoi et les doukhobors, 15; Клибанов 1977, 264]. Милюков прозревал в духоборах «социальный тип будущей России» [Милюков 1907, 89]. По инициативе Лопухина духоборы, запрещенные в XVIII веке, были собраны между 1802 и 1820 годами в районе Мелитополя в селении Молочные Воды на реке Молочная, впадающей в Азовское море. Лопухин хотел поселить их среди немецких колонистов и татар, чтобы духоборы не могли обращать в свою веру русских и при этом обживали невозделанные земли. В Молочных Водах на восьмидесяти тысячах гектар духоборы основали Духоборье под управлением С. Капустина (1743 — 1820?), читавшего сочинения квакеров и знаменитый Pilgrim's Progress («Спутник пилигрима») Дж. Баньяна, переведенный в 1786 году масоном Н. Новиковым. В 1818 году процветающее Духоборье посетил Александр I. В 1843 году прусский барон А. де Хакстгаузен увидел в Духоборье осуществленную «платоновскую утопию», достойную подражания: «Наши сен-симонисты и их подражатели социалисты, коммунисты и т. д. должны были бы обязательно некоторое время поучиться у этих простых крестьян» [Haxthausen I, 332, 387].

    Отсутствие частной собственности (притяжательные местоимения первого лица были запрещены, муж называл свою жену «сестрой»), отказ подчиняться судебной власти, братство и любовь к ближнему, вступление в брак по обоюдному согласию, равенство мужчин и женщин, солидарность бедных и богатых, поразившая Клибанова [Клибанов 1977, 282], «сознание», определяющее «бытие», — все это скорее напоминает браминов или первые апостольские общины, чем анабаптистов Мюнстера, с которыми Хакстгаузен сравнивает духоборов (ко всему прочему, совершенно миролюбивых).

    Переселенные при Николае I в негостеприимную область Грузии и обязанные с 1886 года отбывать воинскую повинность, от которой до этого они были освобождены вместе с меннонитами, некоторые духоборы стали придерживаться более радикальных взглядов. В. Веригин, возглавивший духоборов в 1896 году и переименовавший их в «христиан вселенского братства», под влиянием идей Толстого (Спасение в нас) проповедовал гражданское неподчинение. Начались репрессии. Толстовцы-эмигранты и большевик В. Бонч-Бруевич взбудоражили международное общественное мнение. В 1898 году 7400 духоборов на пяти кораблях отплыли из Батума в Канаду. Деньги на это предприятие дали Толстой и английские квакеры. Вместе с духоборами отправился Бонч-Бруевич, записавший во время путешествия более четырехсот духоборческих псалмов, их символ веры и многое другое из их устной духовной традиции. Все это вошло в Животную книгу, изданную им в 1909 году [Материалы… II]. В Канаде духоборы создали «самую большую в мире коммунистическую организацию» [Туган-Барановский], но их отказ принять земельные наделы в частную собственность, легализовать браки и зарегистрировать свое гражданское состояние вызвал негативную реакцию канадских властей. Часть духоборов отправилась на поиски новой земли обетованной (в британской Колумбии).

    Молокане (и Новый Израиль) не были сторонниками «коммунизма», как и духоборы, но в их общинах, управлявшихся советом старейшин, практиковалась взаимопомощь. Тем не менее в тридцатые годы XIX века мощное милленаристское течение охватило именно молокан. Оно было вдохновлено книгой Юнга-Штиллинга Повесть о победе христианства (Победная повесть), которая в 1816–1832 годах подвигла швабов на поиски «Нового Иерусалима» в Бессарабии и Грузии. Молоканин Ф. Булгаков (1809 — 1876) под влиянием «Победной повести» написал Сионскую книжку, хилиастскую утопию, пророчившую приближение райского «устроения», которое положит конец царству Антихриста [Клибанов 1978; Барсов, 645; Хакстгаузен I, 352]. В 1832–1833 годах тысячи крестьян Центральной России отправлялись, распевая псалмы, к Каспию и на Кавказ навстречу «Новому Иерусалиму». Среди этих крестьян началось движение «Общего упования» во главе с М. Поповым из Самары. Попов проповедовал «Третий Завет, Евангелие Святого Духа»: «Устрояйте Сион на земле также, как жизнь духа своего, ибо сии два деяния едины суть» [Клибанов 1978, 170]. Моделью этого движения было апостольское братство (Деян., 2:44 — 45; 3:32 34) с общинной собственностью. Отсюда и прозвище этих крестьян: общие. Попов хотел воплотить на земле единое «тело Христово», каждый член которого выполняет определенную функцию (1 Кор., 12:12 — 27). Община Попова состояла из нескольких групп от тридцати до пятидесяти человек, живших на одном участке под руководством «распорядителей», которые работали вместе с ними. Доходы от труда поступали в общую кассу. После отчисления налогов и сумм на другие расходы остаток поровну разделялся среди членов общины (2 Кор., 8:11 — 15). Посты и молебны были обязательными. В школы (где были запрещены физические наказания) принимались все дети начиная с семи лет. Не было ни безграмотных, ни бедных. Браки устраивались по обоюдному согласию, супруги обязывались хранить друг другу верность. Холостые должны были жить в чистоте. Тот, кто хотел выйти из общины, мог это сделать свободно. Преследования и переселения не пощадили эту общину, в которой после смерти Попова (1873) от прежних особенностей осталась только касса взаимопомощи, пополняемая за счет налога с десятины.

    Братства штундистов вели трудовую, трезвую и упорядоченную жизнь. Для В. Розанова штундизм был «огромным, неуловимым и повсеместным явлением», мечтой «„переработавшись в немца“ стать если не „святой“ — таковая мечта потеряна — то по крайней мере хорошо выметенной Русью, без вшей, без обмана и без матерщины дома и на улице (…): это и есть штунда» [Розанов 1990, 431]. К концу XIX века штундизм радикализовался и стал «благодатной почвой для социалистической пропаганды». Согласно штундизму, «люди должны жить отдельными братствами или общинами, при этом должны быть разделения и специализация труда и обмен продуктов натурою. Деньги не должны существовать; конторы и торговцы — точно так же» [Бонч-Бруевич, 181; Клибанов 1978, 323].

    Гернгуттерская колония Сарепта (см. Первую книгу Царств, 17), близ Царицына, насчитывала в 1769 году двести братьев, которые умудрялись совмещать в своем укладе общинность и индивидуализм. Гуттерские братья из Радичева составляли в начале XIX века сорок четыре семьи, живших в состоянии примитивного коммунизма. Дети воспитывались вместе, без родителей [Клаус]. В 1820 году в Молочных Водах, по соседству с молоканами и духоборами, было сорок колоний меннонитов. Каждая состояла из пятнадцати-двадцати дворов, удаленных друг от друга на расстояние от двух до пяти километров. На относительно небольшой пустынной территории Молочных Вод были тутовые рощи и леса, плодородные поля и пастбища, на которых пасся отличный племенной скот [Барсов, 95; Haxthausen, т. 2, 160 и т. д.]. Меннонитская церковь, «чистая и святая», должна была готовить пришествие Царства Божия на землю. Меннониты, умевшие читать и писать, насчитывали в 1917 году сто тысяч землепашцев и ремесленников. В 1923 году их сельское хозяйство считалось образцом для Средней Волги и всего юго-востока [Зюрюкин]. Завистники называли их «маммонитами». Меннонитов, как «кулаков», ликвидировали во время коллективизации (начиная с 1929 года).

    В конце XIX века в России образовался целый архипелаг утопических общин (особенно много их было в южных провинциях и Закавказье, служивших местами переселения со времен Николая I). Их любовь к труду, трезвость, уважительное отношение к женщинам, забота об образовании, отрицательное отношение к государственным и церковным институтам сделали эти общины идеалом либеральной интеллигенции. Эти островки утопии, нередко процветающие, были уничтожены коллективизацией 1929–1930 годов.[23]

    Толстовство. Революция — против народного утопизма

    Отношения народного утопизма с русской интеллигенцией неоднозначны. Интеллигенция открыла для себя народный утопизм только в середине XIX века с развитием этнографии и «изобретением» крестьянского «мира» (Хакстгаузен), в котором славянофилы и демократы видели то оплот борьбы с капитализмом, то основу «русского социализма» (Герцен). Мотивы и жанры народной утопии использовались многими. Тут и «поэт-гражданин» Н. Некрасов (1821 — 1877): Дедушка, Кому на Руси жить хорошо?; и драматург А. Островский ((1823 1886): Снегурочка, по мотивам которой Н. Римский-Корсаков написал оперу; и писатель Н. Лесков (1831 — 1895) с его «правдоискателями», и народник Н. Златовратский (1845 — 1911), воспевавший «мир» в Сне русского крестьянина [Устой, 1878–1883]. В. Берви-Флеровский (1829–1918) и С. Степняк-Кравчинский (1851 — 1895), эмигрировавший в Лондон после попытки теракта, использовали утопические фольклорные мотивы для пропаганды революционных идей. В Сказке о копейке Степняк-Кравчинского (1870) волшебная птица переносит крестьянина в царство свободы, где нет господ, а труд приносит радость. В Сказке о Мудрице Наумовне (1875) в «царстве будущего» нет ни бедных, ни богатых, ни обжор, ни лентяев, а «предрассудки» (религия) исчезли. Это царство любви («Любушино царство»), братство рабочих, которые стали самим себе хозяевами [Агитационная литература…].

    Встреча Толстого с двумя крестьянскими утопистами определила круг его нравственных поисков и утвердила в правильности обращения к народу. Тверской крестьянин В. Сютаев (1819 — 1892), с которым Толстой познакомился в 1881 году, проповедовал евангельский идеал любви к ближнему: он считал, что такая любовь может объединить всех людей в семью, где не будет собственности, коммерции, денег, раздоров и насилия [Vogue; Клибанов 1978, 316 — 323, Синявский, 364 — 380]. Крестьянин Т. Бондарев (1820 — 1898), который был «шаббатистом» (так назывались молокане, близкие к иудаизму), изложил «закон труда» в сочинении, о котором Толстой говорил, что оно будет иметь гораздо большее влияние чем вся русская литература вместе взятая. Сочинение называлось Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца. В нем говорилось, что разрешение всех бед человечества в принятии «первородного закона», данного Богом Адаму (Бы., 3:19): «В поте лица твоего будешь есть хлеб твой» (Бондарев заменил «есть» на «месить»). Только после завершения «хлебного труда», т. е. обработки земли (тридцать дней в году для каждого), можно заниматься другими делами. Фабрики должны быть построены за городом, чтобы облегчать чередование занятий. Бондарев развивает эту идею в своем трактате в форме вопросов (более 250), адресованных «образованному классу», извратившему этот закон. Главная идея Сютаева и Бондарева одна и та же — большая единая семья, но средства осуществления идеала разные: евангельская любовь — у одного, следование первобытному закону труда — у другого. Толстой синтезировал их идеи (см. письмо Е. Попову от 2 августа 1889 года). Он извлек из «проповеди блаженств» и главы 5-й Евангелия от Матфея пять заповедей, выполнение которых поможет без насилия, одним лишь самосовершенствованием, создать Царство Божие на земле. Этим заповедям следовали общины толстовцев, появившиеся в России и за границей (сам Толстой относился к толстовцам сдержанно).

    Большевики поначалу не препятствовали этим утопиям, стараясь завоевать доверие общинного сектантства. В октябре 1921 года Народный комиссариат сельского хозяйства обратился по просьбе Ленина «к сектантам и староверам России и зарубежья», призывая их (как в свое время — Екатерина II) создавать коллективные хозяйства и обещая им полную свободу совести [Клибанов 1969, 235 и т. д.; Мюллер, 525 и т. д.; Поповский, 83 и т. д.]. Даже если цифра тридцать пять миллионов (общее число сектантов, из которых двадцать пять миллионов — староверы) кажется преувеличенной, многочисленные антирелигиозные социологические опросы подтверждают рост числа баптистов, евангелистов, адвентистов и толстовцев, которые стремились к братской трудовой жизни в начале 20-х годов. Предводитель евангельских христиан, бывший молоканин И. Проханов (1869–1935), вернулся в Россию в 1926 году с проектом создания на Алтае «Солнцеграда» или «Евангелегорода», освещаемого электрическим солнцем [Kahle, 450 и т. д.]. Однако в 1929 — 1931 годах десятки тысяч духоборов, молокан, малеванцев и меннонитов стали проситься в (ре)эмиграцию и были отправлены в ссылку или расстреляны. Немногие, как Б. Мазурин, основатель сельскохозяйственной «толстовской» общины «Жизнь и труд» (вегетарианство, запрет курения, спиртного, ругательств, распущенности, отказ от частной собственности, автономия), выжили в лагерях, чтобы свидетельствовать впоследствии о ненасильственном противостоянии сект и общин большевистской гегемонии. Одной из целей коллективизации было полное уничтожение очагов общинного христианского утопизма.

    Такой же была участь «новокрестьянских» поэтов, появившихся в десятых годах XX века: Н. Клюева, С. Клычкова, С. Есенина (все трое — из староверов). Их мечты о «крестьянском царстве» укладываются в фольклорную традицию и народническую литературу. Однако они мечтали не только о социальной, но и о духовной революции. Эсхатологические видения Клюева, бывшего в 1911 — 1912 годах редактором Новой Земли (печатного органа «крестьян Голгофы», которые проповедовали пришествие Царства Божия на землю, обновленную самопожертвованием), выделяются среди неоязыческой, индивидуалистской, «адамической» ностальгии эпохи (ср. Рай в книге Райня поэтессы Л. Столицы). С началом революции «избяной рай» «белой Индии» Клюева, одно время видевшего в Ленине раскольничьего пророка, разросся до космических масштабов: в нем соединились медведи и коровы, земля и железо, Псалтирь и Коран. «Преображение» — ключевое слово библейско-революционных поэм Есенина. Его знаменитая поэма Инония (1918), в которой богоборческий бунт сменяется райским видением, скорее не патриархальная крестьянская утопия, а стремление объединить земное и небесное, услышать в поэзии Слово. Для Есенина «социализм» и «рай» — одно и то же, «ибо рай в мужицком творчестве так и представлялся, где нет податей за пашни, где „избы новые, кипарисовым тесом крытые“ (Клюев), где дряхлое время, бродя по лугам, сзывает к мировому столу все племена и народы и обносит их, подавая каждому золотой ковш, сыченою брагой» (С. Есенин, Ключи Марии, 1918). Последний образ восходит к Евангелию от Луки, 12:37). Это смешение духовного, поэтического и политического хилиазма, «живого нерва истории», и эсхатологии, «жизненного нерва религиозных учений» [Булгаков, 75, 77], станет для Есенина источником разочарований. С. Клычков, умевший замечательно изобразить в своих сказах мир крестьянских фантазий, избежал этого смешения. В его романах черты крестьянской утопии (труднодоступная богатая страна, отсутствие царя и налогов, долголетие, доброта, мир и равенство) и райского мифа (первобытная гармония с природой, разрешение противоречий между телом и душой в образе андрогина) рассыпаны в снах, сказках, легендах, притчах, видениях. Утопическое время противопоставлено времени реальному: политическому (крепостное право, Первая мировая война) и культурному (середина двадцатых годов с их антикрестьянской, антинациональной и антирелигиозной идеологией). Судьба Клюева и Клычкова, расстрелянных в 1937 году, это судьба всей народной утопии, приманенной, а затем уничтоженной «утопией власти».

    Не являясь примером пассивного подчинения или «фольклорной инфракультурой» [Ropert, 196], народная Россия с миллионами ее диссидентов гораздо дольше Европы оставалась поприщем утопических надежд и экспериментов. Только политика гегемонии и террора смогла уничтожить все утопии, в том числе порожденные большевистской революцией. Однако эта политика сама была утопией tabula rasa, несущей в себе зерно своей гибели.


    Примечания:



    2

    См. F. Manuel, «Towards a Psychological History of Utopias» в: Utopias and Utopian Thought, Boston, 1967, p. 71 и т. д.



    21

    Петра Великого отождествляли с Антихристом по следующим причинам (кроме его реформ): римский титул императора, написанный кириллицей (числа в XVII веке еще обозначались буквами), дает число 666); изменения календаря с 1 января 1700 года; перепись «душ» (крестьян мужского пола); новые налоги [Гурьянова, 39 и т. д.; Кельсиев,4, 252 и т. д.]



    22

    Русские ругательства, связанные с именем Матери-Земли (Божьей Матери), имеют серьезный метафизический и эсхатологический подтекст [Lotman — Ouspenski, 385–463].



    23

    Секты, распространившиеся в последнее время в России и на Украине («Белое братство», управляемое двумя тысячами «посвященных» и двенадцатью «апостолами») относятся к разряду организаций, пользующихся психологическими манипуляциями для разрушения семьи и денежного вымогательства.