Загрузка...



Хороший рабочий парень Леня Брежнев

Следует признать, что политический путь наверх Леонида Брежнева протекал неспешно. Он стал, применяя нынешнее выражение, «публичным политиком» сравнительно поздно. Точный тому свидетель — тогдашние справочные издания, которые в отношении партийно-советского руководства были исключительно щепетильны в публикуемых сведениях. Так вот, впервые имя Брежнева было упомянуто в Малой советской энциклопедии, томе I, изданном в 1958 году. Ему шел уже пятьдесят второй год. Заметим, что его тогдашние коллеги по высшему эшелону партии и государства, а позднее — его соперники Гришин, Мазуров и Полянский были моложе. Не говоря уже о тогдашнем комсомольском вожаке Шелепине, которого давно знала вся страна и даже лауреатная поэтесса Маргарита Алигер посвятила ему трогательные строки.

Вот что говорилось в той энциклопедии: «Родился 6 (19) декабря 1906 — деятель Коммунистич. партии и Сов. государства. Родился в городе Днепродзержинске в семье рабочего-металлурга. С 1921 начал трудовую деятельность. В 1927 окончил землеустроительно-мелиоративный техникум в г. Курске. В 1927—30 работал на Урале землеустроителем, зав. районным земельным отделом, зам. председателя райисполкома, зам. зав. Уральским областным земельным управлением». Прервем цитирование сухого справочного материала, но отметим тут немаловажное: начальная биография Брежнева изложена тут точно. Далеко не о всех советских вождях, больших и не очень, была такая открытость в публикуемых данных. А Брежнев был действительно простым парнем из трудовой семьи, скрывать ему ничего не приходилось, ни относительно анкетных данных, ни относительно каких-либо сомнительных обстоятельств.

Родился он в рабочем поселке Каменское, который известен как ремесленный центр и пристань на Днепре уже с 1750 года, как только стал осваиваться богатейший, но тогда совершенно пустынный край, названный тогда же Новороссией. В конце XIX века началось бурное промышленное развитие Нижнего Приднепровья, не миновало оно и скромный поселок Каменское — тут вырос огромный по тем временам металлургический завод, благо и уголь, и железная руда были рукой подать. Поселок быстро стал городом, в двадцатых годах там насчитывалось 34 тысячи жителей, многие областные города страны были тогда куда малочисленнее. В 1936 году Каменское переименовали в Днепродзержинск. Ну, Днепр, это понятно, но при чем тут Железный Феликс, который в этом городишке ни разу не побывал, да, видимо, и не ведал о его существовании? А ни при чем. Просто полоса была такая нелепая, переименовывали все, кроме рек и озер.

Леонид Брежнев был потомственным пролетарием в самом точном смысле этого когда-то весьма почетного социального признака. Да, при Советской власти трудовым происхождением гордились, как ныне хвастаются счетами на Каймановых островах, или тюремным сроком, или проститутским опытом, что делать, каждой эпохе — свои герои. Так вот дед Леонида, курский крестьянин Илья, как и тысячи тогда ему подобных, приехал на строящийся металлургический завод и поступил рабочим в прокатный цех, профессия была тяжелая, да по тем временам и опасная. По обычаям того времени его сын Илья, как стал подростком, тоже пошел работать вместе с отцом. Рано женился на юной красавице из той же рабочей слободы, и вот в 1906 году 6 декабря (нового стиля тогда простой люд не ведал) Наталья, супруга мастерового Ильи, родила сына, нареченного Леонидом.

Отметим то, о чем помалкивали биографы Генсека при Советской власти, что естественно, и почему-то не вспоминают поныне. Так вот, появился он на свет в день Святителя Николая, архиепископа Мир Ликийских («Николы Зимнего», попросту выражались тогда и сейчас). То был любимейший Святитель на Руси, дни его праздновались повсеместно. Но младенец получил иное имя, хотя точно известно, что мать была истово православной женщиной до конца дней своих, про мужчин в семье точно не известно, однако атеистами они уж не были наверняка.

Леонид — имя древнегреческое, означает оно «подобный льву». Так и вспоминается спартанский царь, павший со своими гоплитами в отчаянном бою у Фермопил. Святых Леонидов Русская Православная церковь знает двух, их имена поминаются в марте, апреле, июне, июле и августе, все даты далеки от начала декабря. Значит, имя младенцу дали по воле родителей, по обычаям той поры это делалось в память родного или близкого человека. Леонид Ильич, вырастая, по складу своей натуры на грозного льва никак не походил, хотя свой воинский долг в положенное время выполнил достойно.

О семье брежневских родителей известно очень мало. Вот почему большую ценность в этой связи представляют собой воспоминания супруги Леонида Ильича. К этому мемуарному источнику мы еще не раз будем обращаться в нашем повествовании, поэтому тут необходимы некоторые пояснения. После кончины Брежнева его вдова и семья переживали нелегкие времена, их выселили из госдачи, потеснили в квартире, забрали многое из имущества (которое хоть и было небедным, но несравнимо с награбленным богатством «новых нерусских»!). Хуже того, посадили в тюрьму зятя, а дочь долго допрашивали о разных подлинных, но больше мнимых грехах.

Наконец, вдову оставили в покое, и она, старая и больная, потерявшая зрение, доживала в той же, хоть и урезанной, квартире. Ее воспоминания стал записывать писатель Владимир Карпов, проживавший по соседству. Ее обширные и совершенно бесхитростные воспоминания он опубликовал в 2000 году в издательстве «Вече». Вдова рассказывала просто и откровенно, не избегая, в отличие от множества мемуаристов, неприятных сюжетов. В книге часто будут цитироваться эти воспоминания. Вот о старших Брежневых.

«Илья Яковлевич — отец Лени — из деревни Брежнево Курской области. Деревня и сейчас называется так. Там многие носят фамилию Брежневы, даже не родственники. В каком году он уехал из деревни, я не знаю, уехал на заработки. Познакомился с Натальей Денисовной в городе. Они поженились в 1904 году. У них первая девочка родилась в 1905 году, но вскоре умерла. 19 декабря 1906 года родился Леня. Потом, в 1912 году родилась Вера. Когда случился голод 1921 года, все уехали в деревню, потому что завод не работал. А когда завод заработал, вернулись. Последнее время отец Лени занимал должность фабрикатора, это вроде коммерческого директора: ему давали задание, он распределял его по цехам, те выполняли, и он отправлял продукцию заказчику — железо, болванки разные. В 60 лет вышел на пенсию и вскоре умер — месяц лишь успел отдохнуть. Наталья Денисовна часто потом у нас гостила и умерла в 1975 году. Была она простой, доброй русской женщиной».

Напомним, что семья Брежневых жила в Новороссии, где было необычайно смешанное население, как нигде, пожалуй, в стране. Помимо русских и украинцев, составлявших преобладающее большинство, тут немалыми группами жили греки, немцы, сербы, евреи, причем до гражданской войны отношения между ними были вполне мирными. Кем же был Леонид Брежнев по пресловутому «пятому пункту», который всегда так беспокоил и беспокоит наших «двойных» граждан? Вот любопытное свидетельство генерала-политработника Д. Волкогонова:

«Где-то в конце семидесятых годов, после моего служебного текущего разговора с генералом армии А.А. Епишевым у него в кабинете, тот неожиданно поднялся, открыл сейф и вынул оттуда толстую папку с надписью «Личное дело генерал-лейтенанта Брежнева». Именно у начальника Главпура хранились личные военные документы генсека (той поры, когда Брежнев служил в армии). Молча пролистав папку, Алексей Алексеевич, не произнося ни слова (тогда подслушивали всех руководителей и везде), указал пальцем на строчку анкеты, где было написано чернилами: «русский». Убедившись, что я прочел, генерал армии нашел другую страницу дела, где тем же почерком было означено: «украинец». Вопросительно взглянув на меня, Епишев задал мне риторический вопрос:

— Так кто же он?

Естественно, я был не в состоянии ответить.

Но вот сейчас, листая «партийное дело» генерального секретаря Л.И. Брежнева, я обратил внимание на «листок по учету кадров», где будущий лидер партии еще в годы войны собственноручно написал: национальность — «украинец», социальное положение — «служащий».

В аттестационном листе на присвоение воинского звания «генерал-майор» записано — «украинец». В аттестации, подписанной генералами Ватутиным и Крайнюковым, — «украинец»… В десятках других документов — тоже «украинец». В паспорте, выданном 11 июня 1947 года № 637803-IV ЯЛ в Запорожье, тоже значится «украинец».

Но как только Брежнев вошел в высшие органы КПСС, он тут же стал «русским». После приезда в Москву в его анкетах, биографиях — везде «русский».

Напомним для тех, кто забыл, что генерал Главного политуправления Советской армии Волкогонов при Горбачеве в миг сделался ярым антикоммунистом, в этом качестве свои работы о вождях СССР он и составлял. Следуя тогдашней моде, он подсмеивается над тождеством «русский — украинец» в самооценке Брежнева. Но ничего тут примечательного как раз нет! В семье советских народов царило, как теперь всем очевидно, истинное товарищество, даже слово братство тут правомерно употребить. Не жаловали только те народности, что убегали «за бугор», но таких нашлось, в общем-то, немного. А меж русскими и украинцами вообще разница была подчас весьма условной. Но все же заключим: да, Леонид Ильич был русским и вырос в русской семье, но навсегда, искренне и глубоко полюбил Украину.

Гражданскую войну Леня Брежнев пережил подростком. Через Каменское перекатывались войска красных и белых, немцев и австрийцев, петлюровцев, махновцев и всяких бесчисленных прочих. К счастью для него, прошло это наваждение, не оставив у юноши ни физических, ни душевных травм. После войны жизнь восстанавливалась с трудом. Однако отец вернулся на завод и смог содержать семью, Наталья Денисовна целиком посвятила себя воспитанию троих детей — Леонида, Якова и Веры.

Старший сын с малолетства испытывал тягу к учебе, что в тогдашней рабочей среде наблюдалось не часто. В 1915 году Илья Яковлевич смог отдать его в гимназию, что тогда стоило немалых денег. Не место тут рассказывать подробно биографию, однако отметим, что русская гимназия давала превосходное (гуманитарное, прежде всего) образование, с нынешней средней школой тут и сравнения быть не может! Достоверно известно, что Леонид учился старательно. Особенно хорошо усваивалась им математика, а вот иностранные языки — там изучали немецкий и французский — давались ему плохо.

Как в юности порой просматривается зрелость! Леонид Ильич оказался толковым и дельным инженером, хорошим организатором производства. А вот языки и вообще гуманитарные предметы давались ему с трудом и никакой тяги к ним он всю свою долгую жизнь не питал.

Гражданская война порушила старые гимназии, а советская «единая трудовая школа» еле теплилась. Книг, тем паче учебников, не было, ученики писали на обратной стороне деловых бумаг, ученики, как и их учителя, летом ходили босиком. Разрухе всегда сопутствуют болезни. Вшивый тиф погубил в нашей стране тогда больше людей, чем все воюющие между собой армии, в том числе от красной ВЧК и белогвардейской контрразведки. Не миновала чаща сия и Леонида: в 1920 году он подхватил тифозную заразу, но обошлось без последствий, которые нередко бывали просто ужасными.

Мирная жизнь вокруг с трудом, но налаживалась. Весной 1921-го Леня получил свидетельство об окончании средней школы. Учили его там неважно, чай не гимназия, но диплом есть диплом. Впрочем, больше всего следовало думать о хлебе насущном, ведь он был старшим сыном, а это рано налагало на юношу ответственность. Начал он учеником слесаря, учился на металлурга, но промышленность восстанавливалась медленно, даже опытные рабочие не находили себе применения, что уж говорить о судьбе ученика-подростка! Зато село, особенно на богатых украинских землях, в годы нэпа быстро поднималось.

Возможно, это и определило выбор практичного не по годам юноши: он уезжает в Курск и поступает в тамошний землеустроительный техникум, при единоличном земледелии, а колхозов еще не было, то была весьма необходимая профессия на селе. Случилось это в 1924 или 1925 году (точных данных пока нет). Известно лишь, что в 1926-м он побывал летом на практике в Орше, что в Витебской области. Так он начал знакомиться с бескрайними просторами своей родины.

В 1927 году Брежнев закончил Курский землеустроительный техникум, было ему тогда лишь двадцать лет, но за плечами его стоял уже немалый жизненный и трудовой опыт, так что он являл собой вполне взрослого и самостоятельного человека. Он получил назначение на Урал и уже в марте выехал туда. Теперь уже нужно объяснять молодым читателям, что обучение тогда (и еще более полувека позже) было бесплатным на всех уровнях, но по окончании учебы выпускников ждало распределение по нуждам и требованиям соответствующего ведомства.

В ту же пору в жизни двадцатилетнего Леонида произошло исключительно важное в его личной жизни событие — он влюбился в молодую девушку, его ровесницу, которая училась в Курском медицинском техникуме. Вот что рассказала об этом много-много лет спустя его тогдашняя невеста, а потом супруга до конца его дней:

— Где и как свела вас судьба с Леонидом Ильичом?

— Мы встретились в Курске, в общежитии. Он учился в землеустроительном, а я — в медицинском. Ребята приходили к нам в общежитие. И он с ними. Высмотрел меня, когда я была на первом курсе, а он учился уже на третьем.

— Как он тогда выглядел? Понравился вам?

— Как же не понравиться?! Стройный, чернобровый, волосы как смоль густые. Его по бровям издалека узнавали. Глаза большие, карие, сочные. В то время танцы стали модными. Леонид танцевать не умел, и я его учила: вальс, падеспань, полька… Я хорошо танцевала. В театр вместе ходили, всегда на галерку и всегда компанией. В кино на последний сеанс, потому что билеты подешевле. А в субботу обязательно в клуб, на танцы.

— Вам, наверное, хотелось приворожить парня?

— Конечно, хотелось! Жених он был видный, серьезный. Учился прилежно — значит думал жизнь основательно устраивать. Как его приворожить? Тогда украшений не носили — буржуазный пережиток! Ни сережек, ни колец, губ не красили, щек не румянили — все натуральное. Прически делали девушки без щипцов: то на гвоздики, то на бумажку накручивали. Стрижку носили короткую, называлась — под фокстрот. Сзади коротко, а впереди волосы начесывали — высокий чубчик получался! Леонид свои густые темные волосы с пробором набок носил. Ухаживал за мной долго, почти три года. В 1925 голу мы познакомились, а поженились только в 1928-м.

— А как он вам в любви объяснился, как предложение сделал?

— Давно это было, не очень-то помню… Ничего особенного. Думаю, как и у всех: время и жизнь тогда были суровыми. Сказал, что любит меня. Спросил: «А ты?» — «Люблю, мол, и я!» Вот и все. Потом, когда он уже получил назначение, говорит: «Давай поженимся». Я говорю: «Хорошо». Пошли в ЗАГС и расписались.

— А конкуренты у него были?

— Были. Другие парни тоже за мной ухаживали. Это сначала, а потом уже все знали, что Леня за мной ухаживает и я его девушка.

— Почему родители вам такое «нерабочее» имя дали?

— Почему Викторией назвали? У нас много соседей-поляков было, и у моего крестного отца дочку звали Викторией. Видно, родителям понравилось имя. У других детей имена обычные — Александра, Валентина, Лидия, брат Константин. Вот только я получилась на польский манер.

Леня уехал в марте, а мы в июле учебу закончили и отправились к ним. Ребята поехали, и мы следом: три подружки, три невесты. Одна в Первоуральск, две в Шемаху, это не доезжая Свердловска километров десять. Леня встречал меня в Свердловске. Мы не знали, что свою станцию проезжаем. Так уж договорились, что всех нас приедут встречать в Свердловск. Тут пообедали, отдохнули и в тот же вечер к себе — до места добрались утром следующего дня. У Лени была комната, снимал у богатого человека, который торговал сельскохозяйственными машинами. Большой дом, внизу магазин, а наверху квартиры. Одну комнату мы с Леней занимали, вторую — Сережа Каменев со своей молодой женой, а третью комнату — Ваня, он не был женат. Кухня общая, большая, полати возле печки — на них играли хозяйские дети. Сначала я и готовить не умела, потом постепенно научилась. Даже хлеб сама пекла. Бабушка научила. Нам давали в пайке ржаную муку, местные жители приносили яйца, кур, молоко. Я тоже устроилась на работу акушеркой. Галина родилась уже не там — в Бисерте. Мы на одном месте не сидели, лето — тут, зиму — там. Переехали в Бисерт. Там Галя и родилась. Леня раньше уехал, говорит: «Квартиру подготовлю. Ты, наверное, здесь родишь». Приехал за мной, удивился: «Ты еще не родила?!» — «Нет, — говорю, — такое по заказу не делается». Ну, поехали в Бисерт, нам с пересадкой ехать двое суток. Приехали утром. Хорошо, в дороге не родила. Леню в тот день принимали кандидатом в партию. Он говорит: «Я тебе лошадь пришлю. Если без меня начнется — отвезут!» Он уехал. И вскоре я чувствую — прижимает. Хозяйка спрашивает: «Что туда-сюда бегаешь?!» А я отвечаю: «Вроде скоро начнется…» — «А ну одевайся!» — «Леня же еще не приехал?!» — «Когда тут Леню ждать?! Пошли!» Идем, идем, остановимся. Уже весна, апрель, ручьи бегут, скользко. А дорога то под горочку, то наверх. Трудно мне идти. Вот мы остановимся, постоим, дальше идем. Страшно — вдруг на дороге начнется?! Но все же успели. Пришли.

Леня поздно вечером прибежал. А нянечка показывает ему на трех младенцев: «Ну вот, выбирайте, какой ваш?!» Леня потом рассказывал: «Я посмотрел: двое рыженьких, думаю, черненькая — наша!» — «Ишь какой, выбрал самого хорошего! Это и есть ваша дочка». Так Галочка у нас появилась».

Так вот Леонид и Виктория Брежневы начали свою семейную жизнь, а продлилась она более полувека, и вполне счастливо, дожили до внуков и правнуков, не разлучались и даже не бранились. Известно, что Леонид Ильич отличался пристрастием к женскому полу, то есть, попросту говоря, бабником был (о чем нам — безо всякого к тому удовольствия! — придется коснуться далее). Однако и это порой случается в жизни, Брежнев оставался добрым семьянином и заботливым супругом, любящим, но строгим отцом и дедом.

О своей семье родительской Виктория позже рассказала писателю Карпову такие вот подробности:

«Я по происхождению из простой русской семьи. Родилась в городе Белгороде 11 декабря 1907 года. Отец, Петр Никифорович Денисов, участвовал в русско-японской войне. В 1905 году вернулся, женился, и с 1906 года они жили с мамой в Белгороде. Ее звали Анна Владимировна. Наш город принадлежал то к Курской, то к Харьковской области, а вообще-то — ближе к Харькову. В Белгороде большой железнодорожный узел, не пассажирский, а товарный. Папа работал машинистом на паровозе, товарные составы водил. А мама — домохозяйка. Был свой семейный домик. Нас пятеро детей: четыре сестры и брат. Я старшая дочь. Училась в школе до 1925 года, — раньше девять классов было, — окончила и поступила в Курский медицинский техникум.

— Кто больше занимался воспитанием детей? Кто сильнее влиял на вас?

— Мама. Она строже. Папа очень мягкий. Да и забот у него было много — единственный кормилец. Семья многолюдная — с нами еще жила папина сестра. Когда она подросла, стала работать белошвейкой, но не самостоятельно, а по найму. Бабушка, папина мать, очень религиозная, тоже с нами жила…

— Родители ваши верующие?

— Вообще редко в церковь ходили, потому как отец все больше в разъездах. На праздники, если не было поездок, особенно на Пасху, ходили с мамой в церковь к заутрене».

Тут следует коснуться одного очень важного и деликатного вопроса, и мы постараемся сделать это с необходимой осторожностью. Уже вскоре после назначения Брежнева в Москву все, кто надо, были отлично осведомлены, что супруга Брежнева — еврейка. О ней не ходило сплетен в столичном бомонде, напротив, о ней дружно отзывались, как о скромной и вполне положительной женщине, занятой сугубо семейными делами, которая скрывалась от репортеров, никогда не лезла людям на глаза, а уж в политические дела супруга — тем паче. Потом о ней вспоминали, поневоле сравнивая ее достойное поведение с развязными Раисой и Наиссой.

Деталь эта вроде бы второстепенная, но в условиях России XX века исключительно важная. Почему — это известно каждому здравомыслящему гражданину. Да, она не была библейской Эсфирью и не воздействовала роковым образом на своего супруга. Более того. Видимо, она происходила из семьи многочисленных в начале XX века выкрестов, из тех, которые приняли христианство искренне, почему, как вспоминает Виктория, ее родители «редко ходили в церковь», но тем не менее оставались православными людьми по обычаям и образу жизни. Однако кровь неизбывно и существенно влияет на душу и поведение всякого человека. Так и Виктория Петровна (ее именовали Виктория Пинхусовна) свое еврейское происхождение неизбывно ощущала, хотя, быть может, рационально не придавала этому значения, что часто случается у выкрестов и даже полукровок. Но нет и никаких сомнений, что супруг Виктории о ее истинном происхождении знал. И влияние еврейского окружения на него было весьма существенным, о чем расскажем позже.

На склоне лет, одинокая и несчастная, пережившая родную дочь и переживавшая за неудачного сына, она бесхитростно рассказывала о своей такой далекой и счастливой, вопреки тогдашним тяготам, юности (а тяготы не чувствовались, ибо так жил тогда весь народ):

«Мне хотелось стать врачом. В Курске и Белгороде не было медицинских институтов, потому поступила в Курский медицинский техникум.

Младшая сестра, Александра, после окончания семи классов уехала учиться в Севастополь, в строительный техникум. Окончила его, поехала работать в Москву, по назначению. А в столице закончила еще и архитектурно-строительный институт. Брат Константин, 1911 года рождения, пошел по железнодорожной части, по стопам отца. После войны работал начальником станции Стрый, там было много бендеровцев, чуть не погиб от их налетов. Позднее перевели его в Харьков, тоже начальником станции. Еще позднее забрали в Москву, там и вышел на пенсию. Сестра Лидия закончила металлургический, работала в лаборатории. Во время войны с мужем прошла фронты. Он строитель — она с ним была. Потом вернулись, на стройках работали. Два года как умерла. Еще одна сестра, Валентина, та совсем молодой умерла. Училась в Москве, на биологическом факультете. Больной ее отправили перебирать картошку. Простудилась, воспаление легких… Учебу Валя закончила, но у нее открылась в легких туберкулезная каверна. Залечить уже не смогли. И замуж поэтому не вышла. Из-за ее болезни папа и мама не эвакуировались, остались в оккупированном Белгороде. 7 ноября 1941 года Валю похоронили. Немцы заняли в нашем доме две комнаты. Нашим оставили только одну. Немцы не знали, что зять моих родителей полковник. Староста, может, и знал, но не выдал».

Супруга Брежнева, как и он сам, получила в молодости суровую жизненную закалку. Такое не забывается никогда. Такое оставляет глубокий след в душе каждого нравственного человека, а именно такие составляют, вопреки всем пересудам, большинство людей. Вот почему скромный служащий Брежнев, сын и внук кадрового рабочего, взлетев на неописуемую властную высоту, никогда не забывал и не мог забыть о своем прошлом и, как человек положительный, всю жизнь относился с глубоким уважением к людям труда. Конечно, порой случается в жизни и обратное, когда люди презирают свое происхождение и прошлое, да, но к Леониду Ильичу такое никак не относится.

Чтобы закончить описание юношеских лет Брежнева, непременно следует рассказать о человеке, которого он любил и почитал всю свою жизнь — его мать. То была скромная трудолюбивая женщина, сугубо православная. В своих официальных воспоминаниях, которых мы будем еще неоднократно касаться, глава атеистического государства и Генсек Коммунистической партии, зачатой, по выражению Маркса и Ленина, на «воинствующем атеизме», осторожно намекнул на религиозные убеждения своей матери, очень он ее любил и почитал.

Еще при жизни и всевластии Брежнева была чрезвычайно распространена следующая легенда. Наталья Денисовна была глубоко верующей православной женщиной, воцерковленной, прихожанкой храма в Днепропетровске, города, где прожила большую часть жизни. На паперти храма обитал известный всему городу юродивый. Когда Брежнев после снятия Хрущева неожиданно для всех стал во главе Партии, юродивый якобы крикнул ей по выходе со службы: «Слушай, скажи своему, если не станет трогать Церковь, будет царствовать спокойно». Заметим, что это случилось после грубых и глупых нападок Хрущева на православную церковь. Нет сомнений, что в той или иной форме это предание стало известно Леониду Ильичу. Человек сугубо неверующий, но, как все простоватые люди, суеверный, он это наверняка запомнил. Нам еще предстоит рассказать об этом в соответствующем разделе книги.

Закончим немаловажный сюжет о матери Брежнева свидетельством небезызвестного еврейско-либерального автора Роя Медведева. Доверять ему во всем нельзя, но в фактах он подчас весьма точен (например, четко свидетельствует о еврейском происхождении Виктории). Он сообщил:

«Мать Брежнева умерла уже в 70-е годы в Москве в возрасте 90 лет. Сам Брежнев рассказывал позднее, что Наталья Денисовна ни за что не хотела переезжать в Москву и жила в небольшой квартире в Днепродзержинске вместе с семьей своей сестры. Даже тогда, когда ее сын Леонид стал уже Первым секретарем ЦК КПСС, мать его не только отказалась переехать в Москву, но отказалась даже обменять свою тесную квартиру на другую, более просторную. Она покупала продукты в обычном магазине, стояла в очередях, по вечерам любила поговорить со знакомыми соседками, сидя часами на скамейке возле дома. Только тогда, когда Брежнев после XXIII съезда стал Генеральным секретарем ЦК КПСС, его матери пришлось все же переехать в Москву. Она не слишком хорошо понимала сложные обязанности сына, а его образ жизни и вся московская суета были явно не по душе 80-летней скромной женщине. Ей не могла понравиться ни склонная ко всякого рода авантюрам, грубая и алчная дочь Брежнева Галина, ни его легкомысленный и часто нетрезвый сын Юрий. Эта своеобразная обстановка, царившая в недружной семье Брежнева, доставляла ему самому немало хлопот».

Нет ни малейших сомнений, что мать Леонида Ильича была в высокой степени достойным человеком. На него, во многом грешного, образ матери оказывал большое и благотворное воздействие, в том числе на его несомненную доброту и подлинное миролюбие, что очевидно просматривается в его больших и малых политических делах. Вот почему сюжет о брежневской матери стоит заключить словами из воспоминаний ее старшего сына. Да, писал эти строки не он, а приглашенные литзаписчики, но искренность его чувств в данном отрывке выражена неоспоримо:

«Находились, как водится, люди, которые знакомство с матерью Брежнева хотели использовать в своих целях, совали ей для передачи «по инстанциям» всякого рода жалобы и заявления. И, должен сказать, я поражался ее уму и такту, высочайшей скромности, с какой держалась она. Мне опять-таки ни разу мать ничего не говорила, а узнавал я стороной, от других. Она считала, что не вправе вмешиваться в мои дела. Знала, как я уважаю ее и люблю, но если помогу кому-то по ее просьбе, скажем, с жильем, то это ведь за счет других, кто не догадался или не смог обратиться к ней. А те, может быть, больше нуждаются в поддержке. Так примерно думала мать, а говорила просто:

— Вот мои две руки. — И поднимала жилистые, изработавшиеся, старые руки. — Чем могу, я всем тебе помогу. Но сыну показывать я не могу. Так что извини, если можешь.

В 1966 году мать переехала ко мне в Москву. Она дождалась правнуков, жила спокойно, в ладу со своей совестью, была окружена любовью всех, кто ее знал, гордилась доверием, которое народ и партия оказали ее первенцу, и для меня великим счастьем было после всех трудов сидеть рядом с мамой, слушать ее родной голос, смотреть в ее добрые, лучистые глаза.

Я еще не сказал: не только отец мой знал грамоту, но и мать умела писать и любила читать, что в пору ее молодости в рабочей слободке было редкостью. Лишь повзрослев, я понял, чего стоила родителям их решимость дать нам, детям, настоящее образование. А они хотели этого и добились: девяти лет от роду я был принят в приготовительный класс Каменской мужской классической гимназии. Вспоминаю, мать все не верила, что приняли, да и вся улица удивлялась».

Толковый и работящий землеустроитель Брежнев потихоньку продвигался по служебной лестнице. В самом конце двадцатых годов на Урале началась «сплошная коллективизация». Прямого отношения к ней Брежнев не имел, но заметим, что в уральских условиях она была куда менее суровой, чем на Кубани, например, или на Украине, или в центральных областях России. В его личной судьбе гораздо важнее иное: в 1929 году он был принят в кандидаты ВКП(б), что было в ту пору чрезвычайно сложной процедурой, за «пролетарским происхождением» следили тогда очень строго (порой его заменяла принадлежность к ранее «угнетенным нациям», но это касалось в основном евреев или некоторых нацменов, украинцы в это число не входили). В следующем году Брежнев стал полноправным членом партии, которой верой и правдой прослужил более полувека без единого взыскания.

А затем — новый крутой поворот в жизни. Брежнев с детства имел несомненную тягу к образованию, хотя значительными способностями явно не обладал. Потомственный металлург, он, видимо, «не прилепился» душой к сельским делам, решил пойти по стопам отца и деда. Его супруга позже рассказала о том очень обстоятельно:

«В 1930 году Леню пригласили на работу в Свердловск, в земельное управление. До осени там работал. А в сентябре он с товарищами решил поступать в институт. Поехали в Москву, в Институт сельскохозяйственного машиностроения. Поступили. А мне куда же деваться?! Где жить? На что жить? Я Галю оставила своей маме в Белгороде. Но все равно, видим, в Москве не прожить. Тогда Леня написал в Днепродзержинск: можно ли устроить перевод в местный институт? Там жили его родители, они бы нам помогли с жильем, да и вообще во всем. Разрешение на перевод получили и в 1931 году приехали в Днепродзержинск. У Лени нет работы, а факультет вечерний, надо обязательно работать на заводе. И он поступает в теплосиловой цех кочегаром. Работали там в три смены. Получалось так: когда утром идет на работу, то вечером — в институт, а если вечером работает — утром учится. Бывало, придет, одни зубы белые: кочегар есть кочегар! Ванны не было. Воду на плите нагревали, кочегара отмывали, в студента превращали! Мы плиту коксом топили, он хорошо горит, легкий, от него меньше копоти, он чище, чем уголь. Потом, правда, сделали душ, ванну. Вот так четыре годика прокрутились. Закончил он институт в 1935 году. Диплом защитил с отличием. В условиях, в каких мы жили, да еще работы, это не так просто.

На третьем курсе Леню избрали парторгом. С того дня он уже в цеху не работал, немного легче стало: занимался в комнате институтского парткома. Жили очень тесно, заниматься негде. В нашей комнате около дверей направо плетеная этажерка и кровать — папа с мамой спали, около окна стоял сундук — зеленый, обитый железом, с Урала привезли. На этом сундуке, подставляя стулья, спали моя сестра Лида и сестра Лени — Вера. А мы на полу спали: я и Леня. Галина кроватка в углу стояла, потом еще Юра появился. Дед Лени — Яков Ильич — спал на кухне. В другой маленькой комнатке жили сестра Лениной мамы с мужем и двумя детьми. Вот сколько нас было в двухкомнатной квартире».

Так жила в ту пору вся страна, весь ее народ. Но то была и пора великих свершений, которые отчетливо, зримо преобразили облик родины. Люди тяжело жили, но четко видели перспективу к лучшему, и не в пустых агитаторских призывах (кто и когда им верит?), а именно в своих личных планах и чаяниях. «Жить стало лучше, жить стало веселее», — сказал в ту пору любимый народный вождь. И это было истинно так. Исчезли безработные, беспризорники, уличные проститутки, игорные дома, круто укоротили бандитов, которые в годы разрухи и ослабления правопорядка невиданно расплодились. Зато на новых заводах тысячами сходили отечественные автомобили и самолеты, трактора и танки, многое иное, чего прежняя Россия не имела отродясь. И стало появляться великое искусство, высокое по уровню и подлинно доступное народу, что в мировой истории случалось только во времена подлинного общенационального подъема.

Уже студентом Брежнев становится сначала парторгом своего факультета, а потом и целого института, назначается директором вечернего рабфака, который готовил будущих студентов из числа рабочих. Наконец, в январе 1935 года он защищает на «отлично» диплом: «Проект электростатической очистки доменного газа в условиях завода имени Ф.Э. Дзержинского». Работа была связана с практикой его завода, что и требовалось временем. Брежневу было присвоено звание инженера-теплосиловика. Профессия узкая, но опять-таки насущно необходимая в стремительно развернувшейся индустриализации.

На родном заводе Брежнев предстал теперь в новом качестве — начальником смены силового цеха. Время было напряженное, продукции металлургических заводов с нетерпением ждала вся промышленность страны. И в это самое время его, кому уже близилось тридцать лет, отца двоих малолетних детей, призывают в Красную армию рядовым. И он охотно отправляется на призывной пункт. Для очень многих читателей этот простой тогда случай нуждается в пояснениях…

В России, императорской ли, советской, служба молодых мужчин в Вооруженных силах была непременным долгом, причем почетным. Тех молодых людей, которые волей-неволей этой службы не проходили, не очень ценили на работе, а женихами они считались не самыми лучшими. Так было ранее и в дворянских семьях и в крестьянских, а позже в равной мере у комиссаров и беспаспортных колхозников. При Советах армейская служба ценилась особенно высоко. Парень из самой простой семьи, окончивший провинциальную школу, демобилизовавшись после службы с хорошими характеристиками, мог запросто поступить на любой факультет МГУ или ЛГУ. Так было, в том нет ни малейшего преувеличения, это может подтвердить любой пожилой человек.

Это теперь, когда сынки из «богатых» семей не считают позором «закосить» с фальшивой медсправкой, когда сумасшедшие (или подкупленные за баксы) пресловутые «солдатские матери» вопят по еврейскому нашему телеку об ужасах «дедовщины», — да, теперь это кажется чем-то необычным. А вот Леонид Брежнев, процветающий инженер передового по тем временам производства, уходил на солдатскую службу, ну, не с восторгом, может быть, кто знает, но безусловно с чувством исполняемого высокого долга. И еще: человек практичный, он четко понимал, что служба эта ему потом зачтется.

Направили не очень молодого призывника на другой конец Советской державы, в город Читу, Забайкальский военный округ. То был округ приграничный, а граница — самая, пожалуй, напряженная среди тысяч километров нашей пограничной линии. Уже в 1931 году японские войска вторглись в Северный Китай, а через год основали кукольное «государство» Маньчжоу-Го. Но планы-то у самураев были обширные, они помнили, как в годы белогвардейщины их части стояли аж в Омске. Так почему бы не вернуться опять в богатую Сибирь?..

Забайкальский округ в то время сильно укрепляли, в частности, — впервые созданными у нас в стране танковыми подразделениями. Брежнев, возможно, гордился, самолично ощущая продукцию своего Металлургического завода, преобразованного в танковую броню. Служба шла как обычно: отслужил курсантом в полковой школе, освоил управление боевой машиной. Здесь-то и привилась ему любовь к быстрому движению, водителем он на всю жизнь остался прекрасным. Член партии в ту пору — редкость среди новобранцев, и вскоре он становится политруком танковой роты. Воинских званий тогда в Красной армии не существовало, это было что-то вроде современного лейтенанта.

Отслужив в танковой части около года, Брежнев демобилизовался и в ноябре 1936 года вернулся домой в Днепродзержинск.

Вдова его позже вспоминала о тех временах:

«Попал он в танковую часть политруком роты. Писал редко, потому что замятий было много. Отслужил и вернулся перед октябрьскими праздниками. Тогда-то папа его и умер. Он очень болел — у него был рак. Тяжело болел. Ну, Леня приехал, похоронили отца. На работу пошел, и тут его избрали или назначили, точно не знаю, заместителем председателя горсовета».

Как видно, невеселые новости встретили недавнего политрука в родном доме. Но на родной завод он вышел сразу же. Впрочем, его, опытного и образованного инженера, поставили уже не на прежний участок, а директором вновь образованного Днепродзержинского металлургического техникума. Он любил работать с людьми и назначение принял охотно. Но и тут довелось ему проработать очень недолго, в ту пору жизнь шла стремительно и бурно. Вот что рассказал он сам в позднейших воспоминаниях:

«Вскоре после возвращения из армии меня избрали заместителем председателя исполкома Днепродзержинского горсовета. Председателем был тогда Афанасий Ильич Трофимов, старый член партии, моряк-балтиец, участник Октябрьской революции, рабочий нашей Дзержинки. Образование он имел небольшое, очень обрадовался моей инженерной подготовке и сразу предложил ведать в исполкоме вопросами строительства и городского хозяйства…

В Наркомтяжпроме мне удалось получить ассигнования, и мы проложили трамвайную линию от Баглея до площади Ленина — настоящее торжество было, когда красные вагоны побежали через весь город. Помню, как возвели (за шестьдесят два дня) красивое здание, в котором и сегодня помещается Дворец пионеров… В городском Совете Днепродзержинска я был более года».

В горсовете Брежнев ведал сугубо хозяйственными делами. Должность была весьма хлопотливой. И не только потому, что промышленный Днепродзержинск тогда стремительно рос и развивался, а значит, недоставало жилья и всякой, как тогда выражались, «бытовки», то есть, по-современному, сферы обслуживания. Советская власть была истинно демократической, отвечать перед народом за нехватку столовых или детских учреждений приходилось исполкому. Граждане знали свои права, жаловались, а к жалобам положено было прислушиваться. А ведь были еще и жалобы «наверх», а то и в газеты. Это теперь, когда газетные полосы заполнены пресловутым «компроматом», на них никто и внимания не обращает. А в ту пору критика в печати, это… Такие примеры мы здесь еще приведем.

Нет сомнений, хотя подлинные сведения тут скудны, что Брежневу в его должности на советской работе очень помогали личные черты характера: обаяние, мягкосердечность, готовность помочь людям, отсутствие малейшего высокомерия и зазнайства. В советской реальности такие качества очень ценились. Это великий вождь Сталин был вне любой критики и сомнений, но только он один на всю страну. А всем иным руководителям, большим и малым, с критикой приходилось считаться, да еще как.

Словом, молодой советский работник Брежнев на своей хлопотливой и черновой работе проявил себя хорошо. Этого не могли не заметить его непосредственные руководители, и они это оценили.