Загрузка...



«Медовый месяц»

Как и можно было предположить, Брежнев начал свою деятельность в качестве первого лица в партии и стране чрезвычайно осторожно и даже мягко. Хрущев, как известно, занимал пост не только Первого секретаря партии, но и Председателя Совета министров. Уже в октябре 1964 года пост Председателя Совмина получил популярнейший в стране хозяйственник Алексей Николаевич Косыгин. Брежнев на эту бывшую хрущевскую должность даже не покушался. А Микоян, давний сторонник Хрущева в его антисталинском курсе (вскоре он одумался), остался на посту «президента» Союза ССР, никто его не трогал и не задевал, ни административно, ни тем более в печати.

Кадровые изменения в руководящих верхах страны оказались весьма незначительными. Но примечательными. Уже в ноябре был освобожден от обязанностей хрущевский выскочка на посту Секретаря ЦК В. Поляков. Его не унизили, а назначили на пост номенклатурной центральной газеты «Сельская жизнь», на непривычном для себя этом журналистском занятии он вскоре и зачах. На мартовском Пленуме ЦК освободили от обязанностей Секретаря ЦК по идеологии Л. Ильичева. То был способный и образованный человек, но совершенно беспринципный карьерист, он занимался непомерным восхвалением Хрущева. Его уход был закономерен и политически правилен.

В этих осторожных и взвешенных шагах отчетливо просматривалась кадровая политика самого Брежнева. Отметим также, что самый открытый и резкий сторонник смещения Хрущева, «президент» РСФСР Н. Игнатов, никакого должностного повышения не получил, хотя явно его ожидал. Его перемещали туда-сюда, но на прежнем уровне. Это тоже была осторожная линия Брежнева. Не надо, мол, нам скандалистов…

Вообще Брежнев поначалу был подлинно демократичен, общителен и доброжелателен. Сохранился очень выразительный рассказ бывшего члена Президиума ЦК Пономаренко, который в указанное время был всего лишь скромным преподавателем партийного учебного заведения:

«В день, когда состоялся октябрьский Пленум, у меня сгорела дача. Поздно вечером, весь прокопченный, в спортивном костюме я приехал в Москву. У своего дома я внезапно встретился с Брежневым. Ведь мы живем в одном подъезде. Мы поздоровались. «Что у тебя за вид?» — спрашивает. Узнав о моей беде, сказал, чтобы я особенно не переживал. «Необходимую помощь окажем». Первое, что он сообщил: «Сегодня мы Хрущева скинули!» И предложил пройтись по Шевченковской набережной. «А кого же избрали Первым?» — спрашиваю его. «Представь — меня, — ответил со смехом Брежнев и потом уж серьезно добавил: — Все прошло довольно гладко. Неожиданно сопротивление оказал только Микоян: он возражал, чтобы Хрущева освободили сразу с двух постов». Перечисляя далее тех, кто активно поддержал «инициативу» о смене власти, Брежнев с большой похвалой отозвался о Суслове, Шелесте, Подгорном, Кириленко, Шелепине и других. «Очень полезен был в этом деле Николай Григорьевич Игнатов. Ведь чуть что, все могло сорваться», — подчеркнул Брежнев».

Данная история не только веселая и ярко характеризующая нового Генсека, но и, что для нас особенно важно, вполне достоверная. Вот так он начал свой медовый месяц на вершине власти. Впрочем, время там исчислялось не месяцами, а годами.

Первым приметным общественным действием, связанным напрямую с новоизбранным Первым секретарем, стал Мартовский пленум ЦК партии в 1965 году. Был он посвящен в основном вопросам сельского хозяйства. Хрущев особенно много занимался этой областью и в конце концов привел ее в полное расстройство, страна впервые в истории начала ввозить хлеб из заграницы, а граждане — стоять в очередях за мукой. Брежнев делал доклад, он был умеренный в словесной критике, на Хрущева не валил все беды, как раньше сам Хрущев глупо вытворял это в отношении Сталина. Однако вывод докладчика, всех выступавших и решений был тверд: хватит непродуманных мероприятий! Подразумевалось не только село, но и все иные области.

Очень сильно прозвучало тогда выступление Секретаря Псковского обкома партии, на ярких примерах он рассказал буквально о вымирании коренного русского края. О том же, хоть и осторожнее, говорили многие другие участники Пленума. Тем самым Партия и ее руководство, включая, разумеется, самого Брежнева, выражали полное согласие с народным недовольством позднейшей хрущевской линией и твердо заверяли о своем искреннем стремлении к переменам. Так оно и было, и многомиллионный советский народ это почувствовал и тому поверил.

Перефразируя Пушкина, можно сказать про «дней брежневских прекрасное начало». Однако отказаться от нелепого курса Хрущева — это было еще полдела, причем меньшая его половина. Важнейшим же политическим вопросом той поры было отношение нового руководства к оскверненной памяти Сталина. Народ объелся «поздней реабилитацией», его перекормили образами «невинно убиенных» Тухачевских и якиров, этих сознательных палачей русского народа. Офицерство армии и флота открыто теперь требовали восстановления памяти Верховного главнокомандующего. Партаппарат высшего звена оставался в этом вопросе в общем и целом на «курсе XX съезда» — слишком много наболтали в хрущевские времена на эту тему! — но весь грандиозный партактив всего советского союза держал в основном обратную сторону.

Брежневу и его сотоварищам надо было искать тут выход. Какой?..

В ближайшем брежневском окружении нашлись, как говорится, и те, и эти. Между противоположными по духу группами началась ожесточенная борьба, сугубо закрытая даже для деятелей Центрального комитета партии. Как и все современники той поры, отлично помню сплетни и пересуды по этому поводу — кто и как относится к памяти Сталина. Разбирать те сплетни не станем, но достоверные свидетельства ныне обнаружились, они вполне доступны теперь объективно-историческому разбирательству. Получилось так, что свидетельства эти принадлежат только одной группе, антисталинской. Цитируем воспоминания вечного андроповско-брежневского советника Ю. Арбатова:

«Помню, в первое же утро после октябрьского Пленума Ю.В. Андропов (я работал в отделе ЦК КПСС, который он возглавлял) собрал руководящий состав своего отдела, включая нескольких консультантов, чтобы как-то сориентировать нас в ситуации. Рассказ о пленуме он заключил так: «Хрущева сняли не за критику культа личности Сталина и политику мирного сосуществования, а потому, что он был непоследователен в этой критике и в этой политике».

Увы, Андропов глубоко заблуждался.

Первый сигнал на этот счет мы получили буквально две недели спустя. Близилось Седьмое ноября. С традиционным докладом, вполне естественно, было поручено выступить вновь избранному Первому секретарю. Андропов (и его группа консультантов) получил задание подготовить проект одного из разделов доклада. Причем, против обыкновения, не внешнеполитического, а внутреннего. Мы восприняли это как знак доверия к своему шефу и с энтузиазмом принялись за работу. Не помню деталей, но был написан очень прогрессивный по тем временам проект. И пошел он к П.Н. Демичеву — ему и его сотрудникам поручили свести все куски воедино и отредактировать.

«Конечный продукт», когда мы его увидели, поставил нас в тупик — все наиболее содержательное, яркое, все, что несло прогрессивную политическую нагрузку, исчезло. Как жиринки в сиротском бульоне, в тексте плавали обрывки написанных нами абзацев и фраз, к тому же изрядно подпорченные литературно.

В начале 1965 года, перед заседанием Политического консультативного комитета Организации Варшавского Договора, на Президиуме ЦК обсуждался проект директив нашей делегации, подписанный Андроповым и Громыко. Это был первый после октябрьского Пленума большой конкретный разговор о внешней политике.

Андропов пришел с заседания очень расстроенный. Как мы потом узнали, некоторые члены Президиума — Юрий Владимирович был тогда «просто» секретарем ЦК — обрушились на представленный проект за недостаточно определенную «классовую позицию», «классовость» (слово «классовость» потом на несколько лет стало модным и его к месту и не к месту совали во внешнеполитические речи и документы). В вину авторам проекта ставили чрезмерную «уступчивость в отношении империализма», пренебрежение мерами для улучшения отношений, сплочения со своими «естественными» союзниками, «собратьями по классу» (как мы поняли, имелись в виду прежде всего китайцы). От присутствовавших на совещании узнали, что особенно активно критиковали проект Шелепин и, к моему удивлению, Косыгин. Брежнев отмалчивался, присматривался, выжидал. А когда Косыгин начал на него наседать, требуя, чтобы тот поехал в Китай, буркнул: «Если считаешь это до зарезу нужным, поезжай сам» (что тот вскоре и сделал, потерпев полную неудачу).

Реальным результатом начавшейся дискуссии в верхах стало свертывание всех предложений и инициатив, направленных на улучшение отношений с США и странами Западной Европы. А побочным — на несколько месяцев — нечто вроде опалы для Андропова; он сильно переживал, потом болел, а летом его свалил инфаркт.

Главные события после октябрьского Пленума развертывались, однако, не во внешней политике, а во внутренних делах. Здесь довольно быстро начали обозначаться перемены — в руководстве кристаллизовались какие-то новые точки зрения. Поскольку у организаторов смешения Хрущева не было сколь-нибудь внятной идейно-политической платформы, они попытались ее сформулировать. Не было, однако, не только платформы, но и единства, и потому перемены проходили в борьбе — подчас довольно острой, хотя велась она в основном за кулисами.

Как я и мои коллеги воспринимали тогда (делаю эту оговорку, поскольку не уверен в полноте информации, которой располагаю) расстановку политических сил?

Брежнева большинство людей в аппарате ЦК и вокруг ЦК считали слабой, а многие — временной фигурой. Не исключаю, что именно поэтому на его кандидатуре и сошлись участники переворота. Однако тем, кто недооценил Брежнева, его способность сохранить власть, потом пришлось поплатиться. А вот люди, хорошо знавшие нового лидера лично, такого исхода ожидали. Помню, через несколько недель после октябрьского Пленума мой близкий товарищ Н.Н. Иноземцев рассказал о своем разговоре с академиком А.А. Арзуманяном, который был хорошо знаком с будущим Первым секретарем на войне. В доверительной беседе Арзуманян так охарактеризовал Брежнева: «Учить этого человека борьбе за власть и расставлять кадры не придется».

Я, как, по-моему, и подавляющее большинство сторонников курса XX съезда КПСС, беспокоился, разочаровывался, но все же верил, как многие, верил, что Брежнев при всех его очевидных слабостях все же более предпочтительная, чем другие, политическая фигура, коль скоро уж сместили Хрущева. И не остается ничего иного, как Брежнева поддерживать, помогать ему. Тем более очень скоро выяснилось: курс партии толкают вправо прежде всего конкуренты, еще более консервативные соперники Брежнева («слева» у него ни одного соперника не было). Как, впрочем, и некоторые его приближенные. Не говоря уже о консервативных деятелях, не соперничавших с Брежневым, но влиявших на политику, занимая видные посты в руководстве (Кириленко, Суслов, Полянский, Демичев и другие). Развертывалась настоящая борьба, так сказать, «за душу» самого Брежнева, которого многие хотели сделать проводником и главным исполнителем правоконсервативного курса. Курса на реабилитацию Сталина и сталинщины, на возврат к старым, весьма опасным в сложившейся обстановке догмам внутренней и внешней политики.

Выбор позиции, ставший неизбежным в условиях этой борьбы, я и мои товарищи из числа консультантов ЦК, конечно, должны были делать сами. Но его нам облегчил Андропов, определившийся, поддержавший Брежнева с самого начала, и не думаю, что только в силу ставшей почти второй натурой каждого партийного работника старшего поколения привычки поддерживать руководство. Просто стало очевидным, что в то время приемлемых альтернатив ему не было.

Ключевым, так сказать, исходным в сложившейся ситуации был все-таки вопрос: во что верит, чего хочет, что думает сам Брежнев? Первое время он был очень осторожен, не хотел себя связывать какими-то заявлениями и обещаниями, и, если бы меня спросили о его изначальной политической позиции, я бы затруднился ответить. Может быть, Брежнев, пока не стал Генеральным секретарем, даже не задумывался всерьез о большой политике, а присоединялся к тому, что говорил сначала Сталин, потом Хрущев, — вот и все. Такое в нашей политической практике тех лет было вполне возможно.

Из тянувших вправо людей, близких к Брежневу, хотел бы прежде всего назвать С.П. Трапезникова. В Молдавии он, кажется, был преподавателем марксизма. Помощником Брежнева стал, когда того перевели в Москву. Когда Брежнев стал Генеральным секретарем, он выдвинул Трапезникова на пост заведующего отделом науки ЦК. Вот тогда этот закоренелый сталинист и получил возможность развернуться. Под стать ему был один из помощников Брежнева, убежденный сталинист В.А. Голиков.

Они собрали вокруг себя группу единомышленников и объединенными усилиями, очень напористо, ловко используя естественную в момент смены руководства неопределенность и неуверенность, а также, конечно, свою близость к Брежневу, бросились в наступление. Пытаясь радикально изменить идеологический и политический курс партии, они особое внимание уделяли психологической обработке самого Брежнева. Это была, так сказать, «пятая колонна» сталинистов в самом брежневском окружении (в него входили также К.У. Черненко и Н.А. Тихонов, но в идеологии они большой активности не проявляли).

Эти люди вместе с наиболее консервативными членами Президиума и Секретариата ЦК КПСС все же смогли быстро сбить какое-то подобие общей идейно-политической платформы. Во внутренних делах добивались отмены решений XX и XXII съездов КПСС, полной реабилитации Сталина; отказа от выдвинутых после его смерти новых идей и реставрации старых, сталинистских взглядов в истории, экономике, других общественных науках. Во внешней политике целью сталинистов было ужесточение курса, опять же отказ от всех появившихся в последние годы новых идей и представлений в вопросах войны и мира и международных отношений. Все это не только нашептывалось Брежневу, но и упрямо вписывалось в проекты его речей и в проекты партийных документов.

Развернувшаяся атака на курс XX съезда, надо сказать, встретила довольно серьезное сопротивление. Видимо, сами идеи обновления, очищения изначальных идеалов социализма от крови и грязи уже завоевали серьезную поддержку общества. С ходу, одним махом изменить политическую линию и политическую атмосферу в партии и стране не удалось».

Как всегда и во всех подобных случаях, Ю. Арбатов очень осторожен в оценках и выводах и очень многословен, вот почему и цитата из его воспоминаний оказалась длинноватой. Однако суть событий изложена — с точки зрения его сторонников! — довольно точно.

Это подтверждается младшим и в общем-то второстепенным, но осведомленным соратником Арбатова, уже помянутым Ф. Бурлацким: «После пленума Андропов — руководитель отдела, в котором я работал, — выступал перед сотрудниками и рассказывал подробности. Помню отчетливо главную его мысль: «Теперь мы пойдем более последовательно и твердо по пути XX съезда». Правда, тут же меня поразил упрек, первый за много лет совместной работы, адресованный лично мне: «Сейчас ты понимаешь, почему в «Правде» не пошла твоя статья?»

А статья, собственно, не моя, а редакционная, подготовленная мной, полосная, называлась так: «Культ личности Сталина и его пекинские наследники». Была она одобрена лично Хрущевым. Но на протяжении нескольких месяцев ее не печатали. Почему? Уже после октябрьского Пленума стало ясно, что ее задерживали специально.

Вскоре после того пленума состоялся мой первый и, в сущности, единственный подробный разговор с Брежневым. Весной 1965 года большой группе консультантов из нашего и других отделов поручили подготовку доклада Первого секретаря ЦК к 20-летию Победы в Великой Отечественной войне. Мы сидели на пятом этаже в комнате неподалеку от кабинета Брежнева. Мне поручили руководить группой, и именно поэтому помощник Брежнева передал мне его просьбу проанализировать и оценить параллельный текст, присланный ему Шелепиным. Позже Брежнев вышел сам, поздоровался со всеми за руку и обратился ко мне с вопросом:

— Ну, что там за диссертацию он прислал?

А «диссертация», надо сказать, была серьезная — не более и не менее как заявка на полный пересмотр всей партийной политики хрущевского периода в духе откровенного неосталинизма. Мы насчитали 17 пунктов крутого поворота политического руля к прежним временам: восстановление «доброго имени» Сталина; пересмотр решений XX и XXII съездов; отказ от утвержденной Программы партии и зафиксированных в ней некоторых гарантий против рецидивов культа личности, в частности отказ от ротации кадров; ликвидация совнархозов и возвращение к ведомственному принципу руководства, установка на жесткую дисциплину труда в ущерб демократии; возврат к линии на мировую революцию и отказ от принципа мирного сосуществования, как и от формулы мирного перехода к социализму в капиталистических странах; восстановление дружбы с Мао Цзэдуном за счет полных уступок ему в отношении критики культа личности и общей стратегии коммунистического движения; возобновление прежних характеристик Союза коммунистов Югославии как «рассадника ревизионизма и реформизма»… И многое другое в том же направлении. (Напрасно Шелепин отрицает сейчас факт подготовки им и его группой параллельного доклада. Об этом знает добрый десяток людей: А.Н. Яковлев, Г.А. Арбатов, А.Е. Бовин и др.)

Начал излагать наши соображения пункт за пунктом Брежневу. И чем больше объяснял, тем больше менялось его лицо. Оно становилось напряженным, постепенно вытягивалось, и тут мы, к ужасу своему, почувствовали, что Леонид Ильич не воспринимает почти ни одного слова. Я остановил свой фонтан красноречия, он же с подкупающей искренностью сказал:

— Мне трудно все это уловить. В общем-то, говоря откровенно, я не по этой части. Моя сильная сторона — это организация и психология, — и он рукой с растопыренными пальцами сделал некое неопределенное движение».

Согласный дуэт «воспоминателей» ясно свидетельствует, как они старались повлиять на нетвердого и не слишком, к сожалению, образованного Леонида Ильича. Кстати, тут попутно высвечивается истинная линия Андропова, которого до сих пор некоторые простачки почитают чуть ли не «сталинистом». Брежневу хрущевский антисталинский курс был явно не по душе, при нем он сразу был сильно умерен, но увы… Найти в себе силы круто повернуть руль он не нашел.

Сделаем одно маленькое отступление. Поскольку ссылки на воспоминания Арбатова и Бурлацкого появятся в нашей книге еще на раз, дадим характеристику этому типу личностей, принадлежавшую тоже тогдашнему сотруднику ЦК Р.И. Косолапову. В отличие от своих либерально-еврейских сослуживцев, он не изменил идеям патриотического коммунизма, остался верен им и по сей день. Он свидетельствует об истинной цене липового «академика» и подлинного политического интригана Арбатова (Бурлацкий был таким же, только менее удачливым):

«Читая охотничьи рассказы Арбатова о встречах с «великими», все время ловишь себя на мысли о том, когда же он был искренен — при их жизни или после их смерти. Еще памятны писания академика и его друзей в связи с брежневскими юбилеями. Мне приходилось пропускать в печать некоторые из подобных дежурных текстов, и от них буквально тошнило. Не забыл я также статью умного и циничного публициста, который подхалимски играл словами «генерал» и «Генеральный». Если уж Арбатов и уличает Брежнева в мещанстве, — и тут он не ошибается, — почему бы не прощупать и другую сторону — то, как наша просвещенная пресса, как ученые и деятели культуры поощряли это самое мещанство в Леониде Ильиче, как он сам, все больше подчиняясь союзу лести и склероза, переставал ощущать себя обычным человеком и уже тонировал свой корпус под бронзу.

Брежнев был ординарен, но не глуп. В декабре 1975 года он позвонил Зимянину, работавшему тогда главным редактором «Правды», и пожаловался на жизнь: «Устал. Чувствую себя плохо. Нахожусь в прострации. А ко мне все лезут, чего-то хотят, и нет выхода». Видимо, подобие выхода, а вернее — разрядки, ему давала вся эта мишура с регалиями, бовинскими томами «Ленинским курсом», многочисленными сборниками, мнимым писательством. Он не очень-то замечал, что спектакль устраивается не для него самого и вовсе не для страны, а выгоден плотно окружавшей его кучке творцов «археократии». Ведь культ не создается для себя одной личностью. И упрочивается он всегда заинтересованным окружением. Арбатову себя из этого окружения, увы, не исключить».

При Брежневе партийно-государственное руководство было достаточно молодым, средний его возраст, включая самого Первого секретаря, был менее шестидесяти лет. Появились там и новые весьма деятельные и крепкие характером личности. На мартовском Пленуме ЦК членом Президиума стал Кирилл Трофимович Мазуров, бывший белорусский партизан, а потом глава Правительства Белоруссии. Одновременно он стал заместителем Предсовмина, отвечая за работу промышленности. Твердый государственник и сторонник сталинского стиля работы, он сразу стал неудобным соратником для Брежнева. Позже Мазуров откровенно рассказал о начале их совместной работы:

«На пленуме, после освобождения Хрущева, я выступил с замечанием, что нельзя сосредоточивать всю политику в руках одного человека, руководителя партии. Потому что если она неправильна, то народ связывает все недостатки и провалы с партией, а это вредно для общества. (Кстати, я сам об этом как-то не вспоминал, а много лет спустя перелистывал книжку одного итальянского историка-коммуниста и увидел ссылку на то мое выступление.) Я говорил эти слова искренне, а не подлаживаясь под ситуацию. Уверен, что многие тогда думали так же. По-настоящему хотели восстановить доброе имя нашей идеологической, партийной службы.

И в области экономики мы тогда под руководством Косыгина начали думать о реформах, в какой-то мере развивать то лучшее, что начинал Хрущев. Поставили вопрос о предоставлении большей самостоятельности местным органам власти, мечтали о хозрасчете. Правда, конкретные детали отшлифовывались с трудом, потому что было много консерватизма и в нас самих. Но, в общем, что-то хорошее мы сделали. Не случайно же восьмая пятилетка — самая высокопроизводительная за всю историю страны.

Тогда же партия восстановила райкомы, обкомы. Повысили требовательность. Дело пошло. Но потом реформа постепенно стала сходить на нет, распадаться, потому что за нее надо браться, а ее не очень-то поддерживал Леонид Ильич. Все-таки многое, хотя я и не сторонник персонифицировать политику, зависит от первого лица. А главной заботой нашего руководителя, к сожалению, стала забота о создании личного авторитета.

«Руководителю нужен авторитет, помогайте», — говорил он в узком кругу. Но под помощью подразумевалось нечто особенное. Например, Подгорный рассказывал мне, что Леонид Ильич просил его, чтобы тот в нужных местах речи Генсека на собраниях общественности столицы вставал и поднимал таким образом зал, чтобы аплодировал в нужных местах. И добавлял: «Может, это и нехорошо, но это нужно, приходится это делать». Вероятно, из тех же побуждений, нежелания делить с кем-то авторитет он на заседании Президиума ЦК перед XXIII съездом партии предложил: «Я выступаю с докладом, вы все его читали, это наш общий отчет перед партией. Поэтому не надо вам выступать. Вот товарищ Косыгин может выступить о пятилетке, остальным не надо».

Следующий этап — была ограничена возможность передвижений. Случилось это так. Первое время мы ездили по стране, например, я с 1965 по 1970 год посетил 29 областей Российской Федерации, где до того не был. Тем более что я в исполнительном органе, заместитель Председателя Совмина. И вот как-то поехал в Свердловск, потом в Кемеровскую область. А там на меня очень серьезно насели шахтеры. Я неделю у них пробыл, разобрался с делами. Приезжаю, вызывает Леонид Ильич: «Как это ты в Кемерове был и мне ничего не сказал? (Я-то предполагал, что приеду и расскажу, какое там положение.) Знаешь, так нельзя, надо все-таки спрашивать, когда ты уезжаешь». И когда собралось Политбюро, предложил: «Товарищи, нам надо порядок навести. Надо, чтобы Бюро знало, кто куда едет. Чтоб было решение Бюро. И предупреждать, что он там будет делать». Стали было возражать: «Зачем так регламентировать? Ведь мы же члены руководства страны и партии». Но уже не в первый раз прошло его предложение, хотя некоторые члены Политбюро и возражали».

Мазуров точно излагает тогдашнее положение дел на политических верхах страны. Брежнев постепенно набирал силу, менял по своему усмотрению кадры на среднем уровне, готовил благоприятные для себя кадровые перемены в высших эшелонах власти. В общем, ничего тут особенного или тем более сугубо отрицательного нет, каждый руководитель, большой или не очень, строит свою линию власти примерно так же. Главное тут не в этой привычной административной тактике, а в политической стратегии — во имя чего все это делается?

Ленин, который по праву считается одним из самых великих политических стратегов XX столетия, еще до вершины своих успехов сделал изречение, которое стало афоризмом: «Принципиальная политика есть единственно правильная политика». Да, так есть, было и пребудет вовек: никакие хитросплетения и интриги, как бы умно и хитро их ни плели, не приведут к решающему успеху, если политик не ставит перед собой ясной и далеко идущей цели. У Ленина и Сталина таковые имелись и были понятны всем. Хрущев разменял принципы на кукурузу и переполненные желудки, потому и неважно закончил дела свои и такую же память о себе оставил. Брежнев, он имел лишь тактику… Усидеть наверху, вот цель. Но он был мягок и добр, потому и жить давал другим, вверху и внизу.

Первое публичное политическое испытание Брежневу, как главе Партии, пришлось пережить в мае 1965 года. Тогда решили торжественно отметить двадцатилетие Победы в Отечественной войне. Известное дело в истории всех государств: когда своих побед не одерживают, то пышно поминают старые. Так, кстати, было в предреволюционной императорской России: в начале века отмечались юбилеи Полтавы и Бородина, а в Манчжурии и при Цусиме потерпели поражение…

О подготовке к этой годовщине рассказал кремлевский сплетник Бурлацкий, а он знал подробности. «Вернемся, однако, к подготовке доклада к 20-летию Победы, потому что именно тогда определился исторический выбор, предопределивший характер брежневской эпохи. «Диссертация» Шелепина была отвергнута, и общими силами был подготовлен вариант доклада, который хотя и не очень последовательно, но развивал принципы, идеи и установки хрущевского периода. Брежнев пригласил нас в кабинет, посадил по обе стороны длинного стола представителей разных отделов и попросил зачитать текст вслух.

Тут мы впервые узнали еще одну важную деталь брежневского стиля: он очень не любил читать и уж совершенно терпеть не мог писать. Всю информацию, а также свои речи и доклады он обычно воспринимал на слух, в отличие от Хрущева, который часто предварительно диктовал какие-то принципиальные соображения перед подготовкой тех или иных выступлений. Брежнев этого не делал никогда.

Чтение проекта доклада прошло относительно благополучно. Но, как выяснилось, главная битва была впереди, когда он, как обычно, был разослан членам Президиума и секретарям ЦК КПСС. Мне поручили обобщить поступившие предложения и составить небольшую итоговую справку. Подавляющее большинство членов руководства высказалось за то, чтобы усилить позитивную характеристику Сталина. Некоторые даже представили большие вставки со своим текстом, в которых говорилось, что Сталин обеспечил разгром оппозиции, победу социализма, осуществление ленинского плана индустриализации и коллективизации, культурной революции, что стало предпосылками для победы в Великой Отечественной войне и создания социалистического лагеря.

Сторонники такой позиции настаивали на том, чтобы исключить из текста доклада само понятие «культ личности», а тем более «период культа личности». Больше других на этом настаивали Суслов, Мжаванадзе и некоторые молодые руководители, включая Шелепина. Другие, например, Микоян и Пономарев, предлагали включить формулировки, прямо позаимствованные из известного постановления «О преодолении культа личности и его последствий» от 30 июня 1956 года.

Особое мнение высказал Андропов. Он предложил полностью обойти вопрос о Сталине в докладе, попросту не упоминать его имени, учитывая разноголосицу мнений и сложившееся соотношение сил среди руководства. Юрий Владимирович считал, что нет проблемы, которая в большей степени может расколоть руководство, аппарат управления да и всю партию и народ в тот момент, чем проблема Сталина.

Брежнев в конечном счете остановился на варианте, близком к тому, что предлагал Андропов. В докладе к 20-летию Победы фамилия Сталина была упомянута только однажды».

Да, это так. Усилиями просионистских помощников-советников Брежнева, с подсказками ему Суслова и Андропова (первый женат на еврейке, второй сам полуеврей) имя Сталина в праздничном докладе, зачитанном Генеральным секретарем, упоминалось лишь раз в совершенно вроде бы нейтральном виде: некоторую, мол, роль в достижении Победы сыграл Председатель Государственного комитета обороны Иосиф Виссарионович Сталин… Да, один раз, но что получилось!

…Речь эта передавалась по всем каналам радио и телевидения, в прямом эфире, я смотрел выступления, как и миллионы сограждан, очень внимательно. Не только кучку советников Брежнева, но и весь народ горячо интересовало, будет ли помянуто сталинское имя, ведь уже десять лет, с февраля 1956-го, его предавали только пошлым поношениям. И вот Брежнев зачитал упомянутый краткий текст. Что началось в зале! Неистовый шквал аплодисментов, казалось, сотрясет стены Кремлевского дворца, так много повидавшего. Кто-то стал уже вставать, прозвучали первые приветственные клики в честь Вождя. Брежнев, окруженный безмолвно застывшим президиумом, сперва оторопело смотрел в зал, потом быстро-быстро стал читать дальнейшие фразы текста. Зал постепенно и явно неохотно затих. А зал этот состоял как раз из тех, кто именуется «партийным активом», то есть тех лиц, которые именуются «кадровым резервом». То был именно ИХ глас. Однако 8 мая 1965 года раздался еще один характерный политический сигнал тогдашнему партийному руководству. Но если о первом сразу же узнала вся страна, то второй стал достоверно известен только тридцать лет спустя, когда писатель В. Карпов в 1994 году опубликовал свидетельства семьи покойного уже Маршала Жукова.

Здесь нужно тоже сделать маленькое пояснение. Ранее о Жукове ходили только сплетни, теперь из достоверных публикаций известна подлинная правда. Да, это был величайший полководец Второй мировой войны, что ныне равно признают и бывшие враги, и союзники тогдашние. Так, однажды находясь после Победы во главе Группы советских войск в Германии, Жуков, как и некоторые другие генералы и офицеры, что называется, «не удержался»… Выросший в дореволюционной крестьянской, а потом и советской бедности «красного командира», он увлекся сбором и вывозом «трофеев». А его адъютанты за спиной Маршала еще более расстарались…

Вагоны, груженые «трофеями», перехватила контрразведка. Естественно, доложили Сталину, он велел негласно расследовать позорное дело. Тяжело, очень тяжело читать опубликованные документы с описями десятков ковров, меховых шуб, хрусталя, часов, драгоценностей и прочего барахла, что привезли в квартиру и на дачу Жукова в ту пору. Но так было (заметим, никто из иных советских маршалов таковым не соблазнился!). Сталин не стал позорить прославленного воина, его лишь понизили в должности. Свое истинное отношение к бывшему Верховному главнокомандующему Маршал Жуков четко отразил в своих знаменитых воспоминаниях.

Никита Хрущев воспользовался авторитетом прославленного Маршала в своих честолюбивых целях, а потом с присущим ему хамством унизительно прогнал его в отставку. Но не только. Сталин простил Жукову некрасивые дела, а мелочный Хрущев отобрал у него дачу и квартиру, урезал пенсию — Народ и все Вооруженные силы встретили это хрущевское унижение с молчаливым, но общим негодованием. Все ждали от нового партийного вождя перемен и в этом деле.

С октября 1957 года не появлялся на людях прославленный Маршал. И вот 8 мая он появился на торжестве в память Победы. Ему было под семьдесят, но он выглядел моложаво и казался крепким, хоть был и невелик ростом. Лишь он появился, его начали приветствовать овациями и здравицами, так он и вошел в зал. О дальнейшем свидетельствует писатель В. Карпов: «А когда в докладе в числе прославленных военачальников была произнесена фамилия Жукова, в зале возникла новая овация, все встали и очень долго аплодировали стоя. Такая реакция озадачила нового генсека Брежнева, и опять возникли неприятные для Жукова последствия. В этот день зародилась болезненная ревность к славе маршала у Брежнева, нового всесильного вождя партии и главы государства. Как выяснилось позже, Леонид Ильич мелко гадил маршалу, задерживая издание его книг, только потому, что в ней не упоминался новый претендент на историческую роль в войне — полковник Брежнев. Ревность и даже боязнь приветственных оваций была так велика, что Генеральный секретарь, не желая видеть и слышать все это, рекомендовал делегату съезда (XXIII) маршалу Жукову, члену партии с 1919 года, не появляться на съезде. Вот что об этом пишет А. Миркина.

«Брежнев по телефону спрашивает Галину Александровну:

— Неужели маршал действительно собирается на съезд?

— Но он избран делегатом!

— Я знаю об этом. Но ведь такая нагрузка при его состоянии. Часа четыре подряд вставать и садиться. Сам не пошел бы, — пошутил Брежнев, — да необходимо. Я бы не советовал.

— Но Георгий Константинович хочет быть на съезде, для него это последний долг перед партией. Наконец, сам факт присутствия на съезде он рассматривает как свою реабилитацию.

— То, что он избран делегатом, — внушительно сказал Брежнев, — и есть признание и реабилитация.

— Не успела повесить трубку, — рассказывала Галина Александровна, — как началось паломничество. Примчались лечащие врачи, разные должностные лица, — все наперебой стали уговаривать Георгия Константиновича не ехать на съезд — «поберечь здоровье». Он не возражал. Он все понял».

Не станем преувеличивать, Брежнев не «задерживал» воспоминаний Маршала Жукова, а упомянуть полковника с Малой Земли в книге его заставили цековские холуи, факты эти теперь точно выяснены, имена мелких подхалимов названы. Брежнев испытывал некоторое смущение перед Жуковым именно как перед великим деятелем великой Сталинской эпохи. Он сам таковым не был, потому и немного ревновал. Но то была вовсе не личная его неприязнь к Маршалу.

Сделаем еще одно уточнение относительно судьбы Жукова. Первой супругой его была еврейка, с которой он развелся после войны, имея от нее двух дочерей, которые потом не очень-то помогали отцу. Галина Александровна, о которой говорилось выше, его вторая жена, врач, лечившая Маршала, преданная русская женщина, она скончалась от многих потрясений еще при жизни горячо любимого супруга. Их дочь — Мария Георгиевна Жукова достойно продолжает патриотический путь отца.

Брежнев медленно, осторожно, не делая никаких резких действий и заявлений, неуклонно укреплял свою личную власть. Потом новоявленные «демократы» стали укорять его за это, но кто же из деятелей, имеющих большую власть и честолюбие, поступает иначе? А он в сложившихся условиях поступал не только мягко, но и по-доброму.

В декабре 1965 года подал в отставку (разумеется, сугубо тайно от советских граждан) с поста Председателя президиума Верховного Совета Микоян Анастас Иванович. Он объяснял свое довольно неожиданное для советских деятелей решение тем, что у него уже семидесятилетний возраст (родился в ноябре 1895-го). Тогда (свидетельствую как очевидец событий) тот возрастной ценз казался и в самом деле предельным — много позже Леонид Ильич справит свое семидесятипятилетие на том же посту очень даже бесстрастно. Но главное тут в ином. Микоян был очевидным сторонником Хрущева, и Брежнев, будь он мстителен, как потом толковали его враги, должен был бы убрать его. Нет, Леонид Ильич устроил старому сталинскому соратнику пышные, на весь Союз, проводы. А на его пост «президента» поставил своего давнего соратника Николая Викторовича Подгорного, бывшего специалиста по сахароварению, потом Первого секретаря Харьковского обкома, потом Секретаря ЦК КПСС, сотоварища Брежнева по заговору свержения Никиты Сергеевича. Потом они рассорились, но об этом позже.

Приближался XXIII съезд партии. Брежнев, привычный к неожиданным кадровым перемещениям и решениям, готовился к этому важнейшему в истории партии форуму с повышенным вниманием. Это было разумно, с какой стороны на те события не посмотри. Съезд в итоге сложных переговоров в высших кругах власти был назначен на март 1966 года. Но перед съездом возникли совершенно неожиданные события сугубо политического характера. Речь пошла о «литературе».

Осенью 1965 года в советской печати вдруг возник шум по поводу никому не известных «писателей» Синявского и Даниэля. Кто они как литературные работники, никто не знал, даже в столичной интеллигентской среде. Потом-то выяснилось, что Синявский, сотрудник Института мировой литературы, писал статьи о ценностях соцреализма, а Даниэль был скромный переводчик с разных языков. Свои никому не нужные сочинения они передавали за границу, их там печатали не без благословения американских и других западных спецслужб. И вот советское КГБ это все выяснило.

В отличие от иных подобных случаев, об этом написали в газетах. Теперь-то ясно, что это был шаг Шелепина и его ставленника на Лубянке Семичастного: вот, мол, до чего довело страну хрущевское заигрывание с интеллигенцией либерального толка… Конечно, это было несомненное самоуправство органов Госбезопасности, они проделали эту операцию самостоятельно, не согласовав ее с партийным руководством. Надо напомнить тут, что никогда, ни при Ленине и Сталине, которые «органы» ценили, ни при Хрущеве, который их недолюбливал, арест мало-мальски значительных людей так не проводился. Дзержинский, Ягода, Ежов и Берия, кто бы уж они ни были, такого себе не позволяли. Они знали твердо: «Партия (ее вождь) — наш рулевой». Шелепин и Семичастный решили «порулить» сами. Видимо, они надеялись на малозначимость обоих сочинителей, никто, мол, за них не вступится. Они ошиблись, да еще как!

Во всем мире (имеется в виду, конечно, мир просионистской печати и телевидения) начался неистовый гвалт: свобода слова… права личности на самовыражение… Ну, партийному руководству к шумихе на Западе было не привыкать, не такое слыхали и переживали, но куда серьезнее разворачивались события внутри страны. Глупость и непоследовательность Хрущева состояла, помимо всего прочего, и в его идеологической политике. Он то бранил художников-модернистов, обзывая их педерастами (как выяснилось, не без основания), то заигрывал с мальчишками поэтами, сочинявшими нечто фрондерское, хотя и вполне прокоммунистическое. А так как грозная некогда Лубянка при нем сильно притихла, это разбаловало верхушку интеллигенции.

Арест двух неведомых «писателей» вызвал вдруг в этой среде сильное брожение. Нет-нет, никаких публичных действий или высказываний, до «перестройки» было еще далеко, но… начались разговоры, и даже вслух. А потом пошли и письма в разные властные учреждения с просьбой (или порой даже требованием) в этом деле «разобраться». Такого еще не было никогда в Советском Союзе, возникло даже словечко «подписант», сохранившееся и по сей день в языке, хотя уже в смысле сугубо ироническом. Короче, Шелепин и его сотоварищи своими грубыми действиями спровоцировали опасную для них волну, но они не понимали сути происходящего. Их младший сподвижник Сергей Павлов, первый секретарь ЦК ВЛКСМ, публично выступал с горячими обличениями всякой крамолы в культуре. Против него и пошел ответный удар, остался в памяти стишок Евтушенко «Румяный комсомольский вождь»…

Многоопытный и осторожный Брежнев, находясь на пике своей карьеры, все это, разумеется, видел и на ус мотал. Шелепин и его дружки действуют без оглядки на партийное руководство и Генерального секретаря? Сегодня они самостоятельно начинают политический процесс, а что сделают завтра и что замышляют вообще? Более того, пошли разговоры — за границей шумно, у нас пока тихо, — что в Москве-де собираются опять вернуться к политике репрессий.

Брежнев и его старшие сотоварищи по Политбюро никаких новых репрессий проводить не хотели, они достаточно хорошо помнили тяжкие испытания партийных кадров в тридцатых годах. Нет, зарвавшимся «комсомольцам» следует дать своевременный отпор, пока они не натворили еще чего-нибудь, куда более крутого. Осторожно и молчаливо Брежнев начал обдумывать и готовить ответные меры.

В ту пору, повторим, он был в хорошей форме. Его аппаратный сотрудник тех времен Ф. Бурлацкий засвидетельствовал с точной наблюдательностью прислуги за своим хозяином: «Свой рабочий день в первый период после прихода к руководству Брежнев начинал необычно — минимум два часа посвящал телефонным звонкам другим членам высшего руководства, многим авторитетным секретарям ЦК союзных республик и обкомов. Говорил он обычно в одной и той же манере: вот, мол, Иван Иванович, вопрос мы тут готовим. Хотел посоветоваться, узнать твое мнение… Можно представить, каким чувством гордости наполнялось в этот момент сердце Ивана Ивановича. Так укреплялся авторитет Брежнева. Складывалось впечатление о нем как о ровном, спокойном, деликатном руководителе, который шагу не ступит, не посоветовавшись с другими товарищами и не получив полного одобрения своих коллег.

При обсуждении вопросов на заседаниях Секретариата ЦК или Президиума он почти никогда не выступал первым. Давал высказаться всем желающим, внимательно прислушивался и, если не было единого мнения, предпочитал отложить вопрос, подработать, согласовать его со всеми и внести на новое рассмотрение. Как раз при нем расцвела пышным цветом практика многотрудных согласований, требовавшая десятков подписей на документах, что стопорило или искажало в итоге весь смысл принимаемых решений.

Прямо противоположно Брежнев поступал при решении кадровых вопросов. Когда он был заинтересован в каком-то человеке, он ставил свою подпись первым и добивался своего. Он хорошо усвоил сталинскую формулу: кадры решают все. Постепенно, тихо…»

Общительность и простота общения Брежнева были безусловно положительными качествами, которые хороши для любого руководителя. Хрущев кричал и матерился, не терпел чужих мнений и тем более возражений. Ясно, что на его фоне для всего партийного аппарата Брежнев выглядел в высшей степени благоприятно, что было сразу замечено и оценено окружающими.

Брежнев предложил Семичастному и его следователям закончить дело Синявского и Даниэля до партийного форума. Те не возражали, ибо уверены были в успехе: факт незаконной передачи рукописей за рубеж очевиден, сами обвиняемые его признают, эксперты дали заключения об антисоветской направленности публикаций, все, мол, тут ясно, дело обычное, проведем открытый процесс, пусть все видят…

Но дело-то оказалось совсем необычным и неясным. Судебное разбирательство и в самом деле шло открыто, присутствовали иностранные корреспонденты; довольно широко, хотя, конечно, односторонне, освещала дело советская печать. Такого не было со времен знаменитых процессов конца тридцатых годов. На повторение таких же результатов наверняка и рассчитывали простоватые шелепинские чекисты, давно отвыкшие от серьезных дел подобного рода. Однако исполнители нынешнего дела оказались иными, а главное — изменилось время.

Процесс вел образованный и талантливый юрист Лев Николаевич Смирнов (автор имел честь много общаться с этим замечательным русским человеком). Он совсем не хотел подыгрывать шелепинским лубянцам, вел судебное разбирательство спокойно, как бы отрицая своих невольных предшественников Ульриха и Вышинского. Более того, ясно, хоть и никогда точно не станет известно, однако вполне логично предположить, исходя из общей линии Брежнева в ту пору, что Смирнову так или иначе дали понять, что на самом верху вовсе не собираются требовать от него повторения тридцать седьмого года… Так ли, не так ли, но председатель суда давал обвиняемым высказаться и довел дело до конца.

Конец известен: 12 февраля приговорили Синявского к семи, а Даниэля к пяти годам строгого режима за антисоветские произведения и передачу их за границу. Все было по закону, они оба получили даже меньше, чем полагалось бы по максимуму той статьи. Шум за границей достиг силы шторма, а у нас число «подписантов» возросло. Всем понимающим людям стало ясно, что Шелепин и его команда проиграли: поворота в политике не добились, противников своих не запугали, а только пыль подняли. Брежнев понимал это лучше многих…

Главное теперь было — провести XXIII съезд партии, где ему впервые в жизни довелось выступить с отчетным докладам. Серьезная, хоть и молчаливая, борьба в партийных верхах развернулась о памяти Сталина, продолжать ли непопулярную хрущевскую линию в этом деле, пойти ли на обратную «реабилитацию» его имени или вообще осторожно обойти этот острейший вопрос. Ясно, что Брежнев избрал последнее, не без труда добившись тут большинства сторонников этой точки зрения. Другой его предварительный успех состоял в важном процедурном изменении порядка съезда (Леонид Ильич на такие процедурные игры был уже тогда большой мастак!): было решено, что на съезде от ЦК и от своих ведомств будут выступать только Брежнев, Косыгин и Подгорный. Шелест или Щербицкий будут выступать только от Украины. Другие члены Президиума ЦК должны будут воздерживаться от выступлений. И действительно, ни Суслов, ни Шелепин, ни Микоян, ни Демичев не получили слова на съезде партии. Такой же порядок сохранился и на следующих съездах партии, хотя до сих пор была традиция, что все члены Политбюро обязательно выступали, освещая перед партией свои взгляды, порой противоречивые. Теперь от них требовалось по крайней мере показное единство, что, разумеется, уменьшало их возможности оспорить, хотя бы косвенно, мнения Генерального Секретаря. Это было немаловажным успехом Брежнева, тоже внешне почти незаметным.

Съезд открылся в Кремлевском дворце 29 марта докладом Брежнева. Ничего принципиального он не произнес. Поразило всех то, что имя Хрущева, снятого с поста всего лишь полтора года тому назад, даже не упоминалось! В стране под руководством партии все идет хорошо, возникли новые задачи, будем их решать… Таковы же были и «прения» по докладу, если их можно было так назвать. Но что характерно, никакого славословия нового Генерального секретаря не прозвучало, даже в хрущевском недавнем варианте.

Главным вопросом был, разумеется, кадровый. Тут Брежнев тоже проявил разумную осторожность, да и сил к крутым переменам у него еще не было. Однако ему, во-первых, удалось не допустить ни одного нежелательного для себя лица в Политбюро и Секретариат, а главное — пополнить их состав всего лишь несколькими, но весьма преданными ему лицами. Кандидатами в Политбюро назначены казахстанский Д. Кунаев и украинец В. Щербицкий, давние знакомые Брежнева. И еще: новым секретарем по промышленности стал А. Кириленко, старинный брежневский сотоварищ по днепровским заводским делам. То были не очень значительные, но твердые шаги к укреплению власти. В Политбюро и Секретариате еще заседал Шелепин, но никаких перспектив у него уже не было.

Разумеется, все кремлевское чиновничество отлично видело, что, во-первых, Брежнев укрепился у власти, а во-вторых, что он явно плохо владеет многими вопросами, культурными — тем более, а в идеологических вообще не сведущ. Значит, на него можно влиять. Кто, как, вот вопрос. Цитируем Г. Арбатова:

«На XXIII съезде вопреки требованиям сталинистов решения предыдущих съездов отменены не были. Хотя по духу своему съезд был не только бесцветным, а и консервативным, и уж, во всяком случае, не сделал ни одного шага вперед, но реставрации сталинизма не произошло. Тогда и это многие считали победой. Сейчас это может казаться невероятным, но само упоминание в официальных документах и речах XX и XXII съездов партии воспринималось как свидетельство того, что «крепость» еще не сдалась, обрело важное символическое значение. Сохранены были и шедшие от XX съезда новшества во внешней политике, включая понятие мирного сосуществования, хотя вокруг него тоже шла острая борьба. А летом 1966 года на заседании Политического консультативного комитета Организации Варшавского Договора была одобрена идея переговоров, направленных на создание системы общеевропейской безопасности, то есть начат путь, который через девять лет привел к Хельсинкскому Заключительному акту.

Став Первым секретарем ЦК КПСС, Брежнев с немалым трудом привыкал к своей новой ответственности, проникался пониманием того, какое огромное бремя легло на его плечи. И хотя столь высокое положение ему, несомненно, очень нравилось, поначалу были и робость, и осторожность, и боязнь ошибиться. Его, конечно, очень серьезно обременял старый, скудный интеллектуальный багаж, провинциальные взгляды на многое, узкий, даже мещанский, обывательский кругозор (потом все это сыграло очень дурную роль). Самонадеянность появилась позже, и не без помощи подхалимов, ставших со сталинских времен, пожалуй, самой большой угрозой для политического руководства страны, собственно, для руководства на любом уровне. А о поразивших его еще позже болезни, старости, даже маразме разговор особый.

В первые два-три года после октябрьского Пленума Брежнев, хотя еще и верил своим прежним советникам, начал понимать, что не может полагаться лишь на них, что он должен радикально расширить круг получаемой информации, знакомиться с мнениями (притом различными мнениями) большего количества самых разных людей. В то время Брежнев действительно многим интересовался и охотно слушал то, что ему говорили (читать он не любил, письменный текст воспринимал хуже устного, потому и направляемые ему записки чаще всего просил читать вслух). И — из песни слова не выкинешь — кое-что воспринимал. Здесь, правда, существовала любопытная закономерность: воспринимал то, что относилось к сферам, в которых он считал себя несведущим, — внешней политике, в какой-то мере в вопросах культуры, даже в идеологии и марксистско-ленинской теории. Зато был убежден, что прекрасно знает сельское хозяйство, да и вообще практическую экономику, а также военные вопросы. И очень хорошо разбирается в людях, в кадрах, знаток партийной работы. На все эти темы, как я заметил, говорить с ним, пытаться его переубедить было почти бессмысленно.

Как бы то ни было, общими, хотя и разрозненными усилиями значительного числа людей удалось серьезно ослабить влияние на нового Генерального секретаря наиболее воинственных сталинистов, включая как отдельных членов Политбюро, так и доморощенных теоретиков из свиты. Давалось это в упорной борьбе.

Одна из самых острых схваток, в которых я участвовал, разгорелась вокруг текста речи, которую он должен был произнести в ходе своей первой в новом качестве поездки в Грузию, в начале ноября 1966 года (для вручения ордена республике, конечно). Первоначальный вариант речи был подготовлен под руководство Трапезникова и Голикова и их грузинских друзей. Он представлял собой совершенно бессовестную попытку возвеличить Сталина и снова провозгласить его великим вождем. Получив текст, Брежнев передал его Цуканову на «экспертизу». Цуканов же хорошо понял, какой скандал может вызвать такая речь, и попросил меня дать развернутые замечания. Я это сделал. В тот же день он сказал, что назавтра в 9 утра меня приглашает Брежнев.

Подумав, я решил, что наиболее эффективным способом доказательства будут не призывы к политической порядочности (разве можно, разоблачив Сталина как преступника, его теперь восхвалять?) и не абстрактные рассуждения о вреде культа личности и его несоответствии марксизму, а предельно предметные аргументы о пагубных практических последствиях такого выступления нового лидера для него самого, для партии и страны. Первый аргумент сводился к тому, что такая речь вызовет серьезные осложнения в ряде социалистических стран. В двух из этих стран, решился я напомнить Брежневу, лидерами стали люди, в свое время заключенные Сталиным в тюрьму и чудом оставшиеся в живых, — Кадар в Венгрии и Гомулка в Польше. Что ж, там снова менять лидеров? Ведь этого местные сталинисты непременно захотят. Неужто Брежневу нужны такие осложнения? Второй аргумент — реакция компартий Запада. Они с трудом, а кое-где с немалыми издержками переварили XX съезд. Что ж им теперь делать? И третий аргумент — внутренний. Я не поленился выписать из стенограммы XXII съезда партии самые яркие высказывания против Сталина людей, еще состоящих при Брежневе в Политбюро, секретарей ЦК (в том числе Шелепина, Суслова, Подгорного, Мжаванадзе). Как же они, совсем недавно клеймившие Сталина, требовавшие вынести его труп из Мавзолея и воздвигнуть памятник его жертвам, после такой речи нового генсека будут выглядеть в глазах партии, широкой советской и зарубежной общественности? Как будут смотреть в глаза людям? Или товарищ Брежнев специально хочет их дискредитировать? Да ведь и сам Брежнев участвовал во всех съездах партии, начиная с XIX, и с того же съезда был членом ЦК КПСС.

С тем я и пришел к Брежневу. Единственной неожиданностью было то, что, когда мы с Цукановым зашли в кабинет, поздоровались и сели, Брежнев предложил: «А не позвать ли нам еще Андропова?» И тут же его вызвал. Так что всю «домашнюю заготовку» я выкладывал уже обоим: и Брежневу, и Андропову.

Чувствовалось, что аргументы произвели впечатление, Брежнев выглядел все более озабоченным, время от времени обращался к Андропову: что думает тот? Андропов, по-моему, очень удачную выбрал тактику. Он каждый раз повторял примерно следующее: конечно, Георгий Аркадьевич горячится, в чем-то, может, и пережимает, преувеличивает, но такого рода издержки, наверное, неизбежны. И добавлял какие-то свои, подчас очень весомые соображения.

В конце концов Брежнев поручил нам троим спешно подготовить новый вариант речи. Не скажу, что он получился глубоким по мысли, богатым новыми идеями. Но имя Сталина там упоминалось (большего я здесь сделать просто не мог) только один раз — в перечне организаторов революционной борьбы в Грузии. Зато наряду с этим упоминался и XX съезд. По тем временам, особенно с учетом того, что в Грузии тогда были очень сильны настроения в пользу реабилитации Сталина, это было подтверждением прежнего курса в отношении всей проблемы Сталина и сталинизма.

Тогда — в 1965–1967 годах — мне казалось, что при всей противоречивости, неопределенности обстановки шансы на выправление политического курса возрастают. Увы, в 1968 году свершился поворот вправо, во всяком случае, во внутренних делах. Не в смысле той формальной реабилитации Сталина и осуждения решений XX съезда, словом, всего, чего поначалу, сразу после октябрьского Пленума, добивались сталинисты. Произошло другое. Ужесточилась политика, стали «закручивать гайки» в идеологии, культуре и общественных науках, заметно ухудшалась психологическая и политическая атмосфера в стране».

Для всей либерально-еврейской публики тогда и по сей день содержанием понятия «улучшение» или «ухудшение» положения в стране вот уже полвека является именно отношение к памяти Сталина. Вот как рассказал о характерном идеологическом событии той поры известный Р. Медведев. Уже в мае 1965 года Брежнев назначил своего сотрудника по Молдавии С.П. Трапезникова заведующим отделом науки ЦК. Несомненно, это было одним из худших кадровых назначений Генсека, что еще раз подтверждает его плохую осведомленность о делах идеологических, тем паче научных (в этом Леонид Ильич вообще был не сведущ). В стране самой передовой науки партийным попечителем ее стал серенький спец по истории ВКП(б) — КПСС. Но тогда Брежневу не возразили его противники, ибо Трапезников числился «консерватором», иначе говоря «сталинистом». Далее случилось примечательное дело.

Немалое недовольство в самых различных кругах вызвало быстрое возвышение С.П. Трапезникова, который в свое время директорствовал в Молдавской ВПШ, затем работал с Брежневым в аппарате ЦК КПСС, а потом стал заместителем ректора ВПШ. И все это — при феноменальной безграмотности. Во время его выступлений слушатели забавлялись тем, что составляли списки грубых ошибок и оговорок, допущенных докладчиком. И вот теперь Брежнев делает его заведующим Отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС.

Став на XXIII съезде членом ЦК КПСС и укрепив, таким образом, свое положение, Трапезников выставил свою кандидатуру в члены-корреспонденты АН СССР. При предварительном голосовании на Секции общественных наук его кандидатура была одобрена, но на общем собрании действительных членов академии он не получил не только необходимых для избрания 2/3, но даже половины голосов. Разразился скандал, и многие консервативные ученые из Секции общественных наук потребовали повторного голосования. Президент академии М.В. Келдыш доложил обо всем Суслову. Последний сказал, что если академики требуют провести переголосование, то его надо провести, но не следует оказывать давление на участников голосования. Суслов был человеком консервативным, но все же достаточно грамотным, чтобы понимать, что представляет собой его новый подчиненный, однако не хотел из-за него вступать в конфликт с Брежневым. На повторном заседании общего собрания Академии наук в защиту Трапезникова выступили В.М. Хвостов и Б.А. Рыбаков — оба от отделения истории. Но против выступил выдающийся физик И.Е. Тамм, который весьма квалифицированно разобрал три главные книги кандидата и дал им отрицательную оценку. Приведенные им цитаты не нуждались в комментариях, и при повторном голосовании кандидатура Трапезникова была вновь провалена большинством голосов. Вся эта история получила огласку, и некоторые из членов Политбюро предложили освободить Трапезникова от должности заведующего отделом ЦК. Обсуждался даже вопрос о назначении его министром просвещения, но против этого решительно высказался Косыгин. Вопрос был отложен, и в конце концов Брежневу удалось отстоять своего любимца.

Поражает здесь, конечно, туповатая наглость брежневского выдвиженца! Из провинциального ничтожества вмиг вознесся до членства в ЦК и немыслимо высокой должности заведующего отделом, которому подчинялась вся наука страны, нет, ему еще и академические погоны зачем-то потребовались. Брежнев, как видно, и тут проявил свои обычные черты — потакать любезному ему хаму не стал, но и милости не лишил. Его верность старому товариществу была очень заметна, а это всегда привлекает соратников. Значит, их не бросят в трудную минуту (начальников обратного толка не ценят). Так и досидел на своем посту дурковатый Трапезников до 1983 года.

В тех же случаях, когда против Брежнева прямо или косвенно выступали, он оставался непримирим и даже порой злопамятен. Таких примеров у него тоже случилось достаточно, вот один из них.

В июне 1967 года великолепно оснащенная американцами армия Израиля в шесть дней разгромила вооруженные силы Египта, Иордании и Сирии. Вооружены были они нашим оружием, хоть и не самым современным, и готовились нашими же инструкторами. Но бежали позорно, бросая нашу технику. Это вызвало острое народное недовольство: чего это мы поганым черным технику нашу задаром даем?!. Одновременно вызвало всплеск просионистских активистов в нашей стране, что также не прошло мимо внимания советских людей. Наконец, по всему западному миру прокатилось злорадное хихикание: да, хваленая советская военная техника на самом-то деле…

Буквально через несколько дней после злополучной «шестидневной войны» в Москве состоялся Пленум ЦК КПСС. Первым по давнему протоколу выступил столичный Первый Н.Г. Егорычев. Уже сразу после газетного сообщения о Пленуме — отлично помню это! — по стране поползли туманные, но настойчивые слухи о каком-то скандале, связанном именно с Егорычевым. Долго-долго не поступало никаких официальных сведений, потом вдруг краткое сообщеньице: Тов. Егорычев Н.Г. назначен послом в Королевство Дания… Ну, все стало ясно: сняли бедолагу. Его называли в шутку, пока не забыли напрочь, «Принц Датский». Но о сути дела так и осталось неизвестным.

Вот как рассказал о тех событиях сам Егорычев двадцать с лишним лет спустя. «Я, что называется, позиции ПВО Москвы на брюхе прополз, так что знал состояние дел не по докладам подчиненных или заинтересованных лиц, а видел сам. Теперь, двадцать с лишним лет спустя, это уже не тайна. Поэтому можно сказать, что тогда ПВО столицы была ненадежной… Существовавшая система все более морально устаревала. Модернизация ее должного эффекта не дала. Создание же новой системы ПВО столицы слишком затянулось.

Скорее всего, товарищам из руководства ЦК не очень понравилось и такое мое предложение: «Может быть, настало время, продолжая линию октябрьского (1964 г.) Пленума ЦК, на одном из предстоящих пленумов в закрытом порядке заслушать доклад о состоянии обороны страны и о задачах партийных организаций, гражданских и военных». Мое предложение могло быть расценено как попытка принизить роль Политбюро, поставить его деятельность под контроль Центрального Комитета, что в общем-то соответствовало бы Уставу КПСС и не позволяло бы принимать такие опрометчивые решения, как, например, ввод советских войск в Афганистан.

Короче, выступление получилось довольно острое и в этой части. Должен сказать, что пленум очень внимательно и одобрительно принял мое выступление.

Очень задело Дмитрия Федоровича Устинова. Он был в то время секретарем ЦК, курировал оборонную промышленность. А моя критика как раз и была направлена на перекосы, которые были допущены в оборонной промышленности.

После меня в тот день выступило еще человека три, и никто из них ни словом не обмолвился в критическом плане ни обо мне, ни о моих соображениях. В тот день заседание пленума было прервано на полчаса раньше намеченного времени. До следующего заседания, как мне известно, была проведена определенная работа с членами ЦК, и когда на следующее утро первым на трибуну поднялся Шараф Рашидов, то он начал примерно так: «Николай Григорьевич, противовоздушная оборона начинается не в Москве, она начинается в Ташкенте». Ну и так далее. Примерно в том же духе выступили Мжаванадзе (Грузия), Катушев (Горький), Ахундов (Азербайджан), хотя они и не знали, в каком состоянии находится ПВО Москвы.

Честно скажу, выслушивать все это было не очень приятно… На другой день после пленума я пришел к Брежневу и сказал: «Я понимаю, что руководить партийной организацией Москвы можно только тогда, когда ты пользуешься поддержкой Политбюро и руководства партии. Мне в такой поддержке, по-видимому, отказано. Поэтому я прошу дать согласие на уход». Брежнев говорит: «Напрасно ты так драматизируешь. Подумай до завтра». На самом же деле не мне нужны были эти сутки, а Брежневу, так как по его заданию в Москве уже шла работа с партийным активом.

Назавтра я снова прихожу к нему. Он спрашивает: «Ну как? Спал?» — «Спал», — отвечаю. «Ну и как решил?» — «Я еще вчера сказал, как решил». — «Ну ладно. Какие у тебя просьбы?» — «Просьба одна: я должен работать…»— «Не волнуйся, работа у тебя будет…»

Лукавит, конечно, излагая давнюю ту историю, бывший московский градоначальник! Он, мол, всего лишь за ПВО столицы беспокоился… Не его это, кстати говоря, дело — следить за секретнейшими ракетными установками, на то сугубо ответственно военное командование существовало. Но он, действительно, выступил на Пленуме с этим вопросом. Почему вдруг? Как ни относись к агрессивному государству Израиль, но все же Москве они тогда не угрожали…

Суть дела была совсем в ином, но Егорычев, пробыв двадцать лет в датской ссылке, как Робинзон на необитаемом острове, о том деле умолчал, а ныне и спросить не у кого: всех участников событий давно уже нет на свете. По сведениям отдаленных свидетелей, шелепинские сторонники решили воспользоваться политическим шоком после позорного поражения снабженных нашим оружием арабов и нанести удар по Брежневу, который отвечал за общее состояние оборонки. Подготовились опять плохо. Пусть, мол, Егорычев начнет, а мы поддержим… Не поддержали, струсили или не сумели, а вот Леонид Ильич не растерялся и неожиданную эту атаку легко отбил.

Судьба Егорычева, неудачного зачинщика плохо подготовленного заговора, была предрешена. И честно говоря, поделом, как-никак на государственный переворот решился. Но и тут Брежнев проявил присущую ему мягкосердечность. Очевидец рассказывал, что уже до освобождения Н.Г. Егорычева с поста секретаря Московской парторганизации ему позвонил Леонид Ильич и сказал примерно такое: «Ты уж извини, так получилось… Нет ли у тебя каких там проблем — семейных или других?» Егорычев, у которого дочь незадолго до этого вышла замуж и маялась с мужем и ребенком без квартиры, имел слабость сказать об этом Брежневу. И что же вы думаете? Через несколько дней молодая семья получила квартиру. Брежнев не хотел ни в коем случае вызывать чувство озлобления. Если бы он был сведущ в искусстве, наверное, ему больше всего импонировали бы пастельные полутона, без ярких красок, будь то белых или красных, зеленых или оранжевых… Он часто сам одаривал квартирами свое окружение.

Бурные события 1967 года на том не закончились. В руководстве Партии подковерная борьба за власть не прекращалась, но тут впервые Брежнев и его сотоварищи пошли на открытый и резкий шаг.

Семичастного следовало убирать как можно скорее; не ясно было, что готовят Шелепин и его сторонники, враждебные правящей группе. Но как соблюсти видимость формальной законности? Нужны были «служебные несоответствия», причем весомые. Их и «сделали». К празднованию 50-летия Октября советский народ и весь мир получили невиданный политический сюрприз: бежала за рубеж дочь Сталина Светлана Аллилуева.

Уже тогда догадливые современники недоумевали, как такую пикантную персону можно так легко упустить? Но уже вскоре, после «книг», выпущенных удачливой беглянкой за рубежом, стало ясно даже из тех бесхитростных текстов: да ее просто-напросто выталкивали из Союза! А потом, когда сорокалетнюю даму (оставившую, кстати, в Москве двоих детей от разных мужей; за рубежом она и третьего умудрилась родить) наши зарубежные спецслужбы запоздало принялись «ловить», из них многих «засветили». Опять неувязка в ведомстве Семичастного…

Сняли бывшего комсомольца и недолгого шефа Лубянского ведомства не только быстро и внезапно для всех, но с явным унижением. Брежнев и его советники сделали это явно нарочито, даже напоказ: не считайте, мол, нас простачками, интриг вокруг себя мы не потерпим! Нет сомнений, что тем самым давался основательный урок будущему наследнику Семичастного: служи Партии (то есть ее Генеральному секретарю) и о дворцовых переворотах не мечтай.

Бывший член Политбюро и первый секретарь ЦК КП Украины Петр Шелест писал в своих воспоминаниях: «Я приехал в Москву на заседание Политбюро. На повестке дня много сложных и важных вопросов… В кратком промежутке Брежнев вынул из нагрудного кармана какую-то бумажку, посмотрел и сказал: «Позовите Семичастного». В зал заседания вошел В. Семичастный, чувствовалось, что он не знал, по какому вопросу его пригласили на заседание Политбюро, смотрел на нас с каким-то недоумением, даже казался растерянным… Брежнев объявляет: «Теперь нам надо обсудить вопрос о Семичастном». «А что обсуждать?» — подал реплику Семичастный. Последовал ответ Брежнева: «Есть предложение освободить вас от должности Председателя КГБ в связи с переходом на другую работу». Семичастный подал голос: «За что? Со мной на эту тему никто не разговаривал, мне даже причина такого перемещения неизвестна»… Последовал грубый окрик Брежнева: «Много недостатков в работе КГБ, плохо поставлена разведка и агентурная работа… А случай с Аллилуевой? Как это она могла уехать в Индию, а оттуда улететь в США?»… По всей реакции было видно, что многие члены Политбюро и секретари ЦК были не в курсе этого вопроса. Я был просто поражен, что с Семичастным перед решением этого вопроса никто не переговорил, ему не дали опомниться». Тем не менее решение было принято единогласно. Брежневу никто не посмел возразить, и это стало его первой победой в схватке за полную и единоличную власть.

…Что ж, партия долго терпит, да больно бьет: шелепинского друга не только убрали с Лубянки, но и сослали в провинциальный Киев на ничтожную должность. Итак, важнейший в СССР пост оказался вакантным с середины 1967 года. Кто же должен был его занять?

Конечно, не Семе Цвигуну, ближайшему корешу Брежнева по Молдавии, — при нем он был уже замом председателя КГБ республики, а затем побывал во главе этой системы в Таджикистане и Азербайджане. Ну, Баку — это в номенклатурном смысле довольно «близко» от Москвы, но… Семичастному он сменщиком не стал. Был и другой достойный кандидат — Георгий Цинев, приятель Брежнева с молодых лет по Днепродзержинску, свойственник его по супруге, оба были женаты на сестрах. В годы войны — армейский политработник, а после свержения Берии направлен Хрущевым (не Брежневым) в центральный аппарат КГБ. Казалось бы, опыт большой, но… нет.

Почему же? Присмотримся к составу партийной верхушки того решающего для Андропова 1967 года. В составе Политбюро, избранного на Пленуме ЦК в апреле 1966-го, у Брежнева имелось немало недоброжелателей (не станем употреблять тут слово «враги», ибо в политике оно приобретает сугубо идейно-политический смысл, а весь партареопаг ни политической, ни идейной развитостью не отличался). Это сторонники осторожной просталинской линии Г. Воронов, Д. Полянский, К. Мазуров, А. Шелепин. Давние члены верхушки А. Косыгин, Н. Подгорный, М. Суслов на первую роль никогда не претендовали, но были «сами по себе». Поддерживали Брежнева «молодые» П. Шелест, В. Гришин, Ш. Рашидов, Д. Устинов, В. Щербицкий, но они были еще малоавторитетны в партгосаппарате и стране в целом. В этих условиях направить на один из важнейших постов своего прямого ставленника осторожный Брежнев даже не решился.

Но почему же Андропов — «человек со стороны»? А именно потому, что «со стороны». Не выходец из Днепропетровска или Молдавии, но и с брежневским соперником Шелепиным и его обширным кругом связей никогда не имел. Наконец, он и для Лубянки — человек новый, волей-неволей ему долго придется держаться там осторожно и повнимательнее оглядываться на начальство. А начальником его при распределении обязанностей в Политбюро стал сам Генсек: он всю свою оставшуюся руководящую жизнь непосредственно «курировал» эти самые «органы». Что бы ни болтали после, но Брежнев в своем деле разбирался неплохо…

Подчеркнем, чтобы больше не возвращаться к этой важной теме: отношения между Брежневым и Андроповым были строго служебными. Никаких чаепитий, общих пребываний на отдыхе, ничего тут не было и в помине. Появился недавно весьма осведомленный свидетель — Юрий Чурбанов, продиктовавший очень откровенную книжку воспоминаний. Неплохо я знал в свое время Юру, работали в одной редколлегии. Понимаю, что навесили потом на него множество лишних грехов, а парень был он простецкий и преданно любил, обожал даже, своего тестя. Человек с психологией, да и биографией типичного денщика, он отчетливо запоминал бытовые свойства хозяина, мало что понимая в политической сути его дел. Тем эти воспоминания и ценны.

Вот описываются охотничьи проказы Леонида Ильича, отрывок столь забавен и вместе с тем выразителен, что его нельзя не воспроизвести:

«Возвращаясь с охоты в хорошем расположении духа, Леонид Ильич всегда говорил начальнику охраны: «Этот кусочек кабанятины отправить Косте (Черненко), вот этот — Юрию Владимировичу, этот — Устинову». Потом, когда фельдсвязь уже должна была бы до них донестись, брал трубку и звонил. «Ну, как, ты получил?» — «Получил». Тут Леонид Ильич с гордостью рассказывал, как он этого кабана убивал, как он его выслеживал, какой был кабан и сколько он весил. Настроение поднималось еще больше, те, в свою очередь, благодарили его за внимание, а Леонид Ильич в ответ рекомендовал приготовить кабана так, как это всегда делает Виктория Петровна».

Эти добродушные шуточки с кабаньими шматками — едва ли не единственная интимность, которая известна в отношениях Брежнева и Андропова. Нет никаких данных, чтобы между ними возникали какие-то душевные отношения, как это водилось у Леонида Ильича с Устиновым, Щелоковым и тем паче с верным «Костей». Так что «кабаньи шуточки» с пожеланием кулинарных рецептов от супруги — пустячки, игра; пожилой Генсек до конца дней оставался хитер и осмотрителен.

К Андропову он всегда относился с подозрением (и, как увидим, не зря). Это отчетливо просматривается в его действиях. Андропов коронуется на Лубянке 19 мая 1967 года. Его, как положено, освобождают с поста Секретаря ЦК по соцстранам, но уже на следующем пленуме он входит кандидатом в члены Политбюро — всем давали ясно понять, что это не только личное повышение самого Андропова, но и повышение престижа его ведомства: после Берии уже полтора десятилетия шефы «органов» в Политбюро не заседали.

Все вроде бы складывалось успешно для новой карьеры Юрия Владимировича. Но… уже в ноябре у него появляется первый зам, второе лицо в ведомстве — многоопытный в сыскных делах Цвигун, доверенное лицо Генсека. В июне 1970-го на должность «простого» зампреда назначается Цинев, в его ведение входила разведка.

Но третий случай в этом ряду особенно характерен. В июне 1950-го закончил Днепропетровский металлургический институт молодой коммунист, скромный участник войны Виктор Чебриков. Получил назначение поначалу самое скромное — рядовым инженером на завод, но прослужил он в этом качестве лишь несколько месяцев, а затем перешел на партийную работу. Карьера была стремительна: уже в 61-м становится первым секретарем огромного промышленного города Днепропетровска (всего-то в тридцать восемь лет, явно не без покровительства!), а в 67-м — вторым секретарем обкома (три миллиона подданных!).

Брежнева перевели из Днепропетровска в Кишинев в июле 1950-го, вряд ли он мог знать способного студента Витю Чебрикова, но Леонид Ильич через своих многочисленных наследников-земляков внимательно следил за кадрами любимой епархии и охотно выдвигал их — примеров тому множество. Так вот его взор (а только он и решал подобные вопросы) остановился на перспективном партработнике Чебрикове: того примерно в одну пору с Андроповым переводят на Лубянку, где он становится начальником Управления кадров.

Итак, Брежнев безупречно провел не только «зачистку» опасного Семичастного, но и надолго полностью обезопасил себя от возможного повторения подобных казусов на Лубянке. И находились же разного рода писаки — любого толка! — что в грош не ставили государственно-политических способностей Леонида Ильича. Нет уж, провести такую замысловатую и успешную операцию мог только политик напористый, целеустремленный и волевой.

Судьба покровителя «комсомольских чекистов» Шелепина решалась одновременно. Тот был, что теперь несомненно, деятель крепкий, с характером и волей, он держался твердо и не отступал. К сожалению для него, он был аппаратчик, а не политик, своей политической или даже идейной линии так и не создал. Уже при С. Павлове вокруг ЦК ВЛКСМ сформировалась команда молодых партийных патриотов, которых Ю. Андропов потом окрестил «русистами». Команда была малочисленна, однако очевидно, что все были способны к росту. Шелепин даже и мысли не допускал опереться на них, хотя политическая перспектива тут четко просматривалась. Словом, ставка на патриотическую линию, взамен брежневской «никакой» линии, не состоялась и даже не обдумывалась. А попытки переиграть Брежнева на поле чисто дворцовых интриг — они оказалось совершенно безнадежными, не тот игрок был Леонид Ильич!

Позднее, уже находясь долгое время на пенсии, Шелепин жаловался на несправедливость к нему Брежнева, приводил разные примеры. Как-то, пребывая на посту Секретаря ЦК, вдруг заинтересовался он сельским хозяйством, объехал ряд районов, в итоге «привез истинные цифры и факты, а не те, которые представляло ЦСУ СССР, поддержал и идею о создании животноводческих комплексов, но не в ущерб мелким и средним животноводческим фермам, многие из которых все же были ликвидированы, что, конечно, отрицательно сказалось на снабжении населения мясом, молочными продуктами. В заключение своего выступления внес предложение об освобождении с поста министра сельского хозяйства В.В. Мацкевича.

К моему удивлению, подводя итог заседания Президиума, Брежнев никак не отреагировал на мои замечания и предложения. На другой день вызвал меня. «Как понимать твое вчерашнее выступление?» — резко спросил он. «А так и понимать, как было сказано», — ответил я. «Твоя речь была направлена против меня!» — «Почему?» — удивился я. «А ты что, не знаешь, что сельское хозяйство курирую я? Значит, все, что ты говорил вчера, — это против меня… Затем, какое ты имел право вносить предложение о снятии с работы Мацкевича? Ведь это моя личная номенклатура!»

Дорого мне обошлось это выступление. С той поры каждый раз записывался для выступления в прениях на пленумах ЦК. Однако ни разу мне не дали возможности выступить».

В данном случае не имеет особого значения существо дела, кто из них был прав по конкретному вопросу. Но ясно любому, что политическая борьба такими детскими способами вестись успешно не может. Но именно так пытались одолеть Брежнева Шелепин и его немногочисленные и постоянно редевшие в верхах власти сторонники. Многоопытный кремлевский придворный Александров-Агентов сообщил:

«Мне вспоминаются пространные замечания и поправки, которые постоянно поступали от Шелепина, к текстам речей, рассылавшихся Брежневым. Все они шли в одном направлении: заострить классовый подход к проблемам, укрепить дисциплину, тверже противостоять проискам империализма, покончить с рецидивами «хрущевщины», к которым он относил и курс на укрепление мирного сосуществования во внешней политике, возобновить взаимопонимание с руководством Китая (а ведь это было время «культурной революции» в Пекине). Брежнев эти замечания читал, но в общем игнорировал.

Куда более серьезным, с его точки зрения, был факт, что вокруг Шелепина начала собираться компактная группа его единомышленников, главным образом в сфере госбезопасности и идеологии…

Так или иначе, но поведение А.Н. Шелепина и постоянные публичные выступления его приверженцев становились все более активными и по существу приобрели характер целеустремленной борьбы за «исправление» линии, проводившейся Брежневым.

Сам Леонид Ильич явно воспринял это как доказательство намерения Шелепина выступить его соперником и занять высший пост в стране. Реакция последовала довольно быстро и радикально, хотя и в завуалированных по-брежневски формах. Были смещены и посланы на дипломатическую работу в дальние страны руководители Комитета по радиовещанию и телевидению и ТАСС».

О том же свидетельствовал и главный кремлевский лекарь В. Чазов, который не только (и не сколько даже!) врачевал своих высокопоставленных пациентов, сколько наблюдал за политическим соревнованием между ними: «Все первое полугодие 1967 года мне часто приходилось встречаться и с Брежневым, и с Андроповым, и я чувствовал их уверенность в успешном исходе борьбы с Шелепиным, который оказался менее искушенным и искусным в сложных перипетиях борьбы за политическую власть. Ни в Политбюро, ни в ЦК он так и не смог создать необходимого авторитета и большинства. Старики не хотели видеть во главе страны «комсомольца», как они называли Шелепина, памятуя его руководство комсомольской организацией СССР. И хотя я помню то напряжение, которое царило перед Пленумом ЦК КПСС, на котором Шелепина освободили от должности секретаря ЦК».

Это произошло 26 сентября 1967 года. На другой день о том узнала вся страна. Сообщение для подавляющего большинства народа было неожиданным — Шелепин оставался популярен. Сам он позже достаточно спокойно и, по-видимому, объективно описал ход своей политической опалы: «В один из дней, когда я приехал на очередное заседание Политбюро, меня неожиданно позвал Брежнев. Зашел к нему в кабинет — там еще и Суслов сидит. Это не удивило: все последние годы Брежнев со мной один никогда не разговаривал. В этот раз, обращаясь ко мне, сказал: «Знаешь, надо нам укрепить профсоюзы. Есть предложение освободить тебя от обязанностей секретаря ЦК и направить на работу в ВЦСПС председателем. Как ты смотришь?» Я ответил, что никогда себе работы не выбирал и ни от какой не отказывался. Хотя прекрасно понимал, что не об «укреплении профсоюзов» заботился Генсек. Ему просто нужно было увести меня от активной работы в ЦК.

Брежнев и Суслов (не проронивший, кстати, ни слова) поднялись, и мы перешли в другую комнату, где уже собрались все члены Политбюро. Брежнев повторил все, что сказал мне, заявил, что он и Суслов рекомендуют направить Шелепина в ВЦСПС и что он останется членом Политбюро для повышения авторитета профсоюзов. Все согласились.

Вскоре состоялся съезд профсоюзов, на котором я выступил с отчетным докладом. Перед съездом в беседе с Брежневым и Сусловым предложил в докладе ВЦСПС сказать о главном — о переориентации профсоюзов на защитную функцию как первейшую задачу. Это предложение ими было категорически отклонено.

Работая в ВЦСПС, я высказывал Брежневу ряд предложений, причем делал так, чтобы они исходили как бы от него, а не от меня. В противном случае любые разумные предложения были обречены. Но не помогала и эта уловка…»

Нет никаких сомнений, что Шелепин, человек настойчивый и деятель принципиальный и бескорыстный, попытался как-то оживить жалкое прозябание советских «рабочих организаций», которые в основном занимались распределением путевок на отпуск и устройством пионерских лагерей (ныне наши профсоюзы не занимаются даже этим!). Партийному руководству это было не нужно и даже вредно. Так и досидел тут «Железный Шурик» до полной отставки в 1975 году. Вспоминая, А. Аджубей подытожил: «Друзей Шелепина и тех, кого подозревали в близости к нему, разослали кого куда. Среди опальных было немало моих знакомых, вовсе не причастных к его деятельности, — их наказывали для острастки. В высоких кругах возрадовались низложению Шелепина. Так и говорили: «Не хватало нам этого комсомольского диктатора!»

Три года продлился «медовый месяц» Леонида Ильича во власти. Не совершив никаких переворотов, тем паче — силовых действий, он сделался полновластным и законным хозяином огромной страны и великой советской империи. Неумехе и тупице, каким нынешние телешуты до сих пор рисуют Брежнева, такого не свершить, это ясно.

Однако и тут появились первые темные облачка. В декабре 1966 года скромно отметили 60-летие Леонида Ильича. Ну, отметили, и ладно, почему бы нет? Но потом в «Правде» долго печатали многочисленные поздравления новому Генсеку. Это — уже в пародийной форме — напоминало печально памятный «Поток приветствий» товарищу Сталину после его семидесятилетия в 1949 году…