Загрузка...



  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • Глава 9

    ВОЙНА ПРОТИВ ПРИБРЕЖНОГО РАЙОНА

    1

    Самой драматической из всех кампаний против порочного района в первом десятилетии XX века было вторжение в Прибрежный район знаменитого английского евангелиста Цыгана Смита в ходе серии встреч возрожденцев осенью 1909 года. 15 октября Смит объявил о своем намерении повести в район красных фонарей «армию христиан» и принялся всерьез готовиться к этому мероприятию, несмотря на то что многие религиозные лидеры воспротивились этому, рассудив, что результат может быть плачевен. Генеральный суперинтендент полиции Лерой Т. Стюард в конце концов согласился выделить в сопровождение конную полицию, но, по его словам, лишь для того, чтобы предотвратить вспышку мятежа; он оценил план Смита как «вредоносный по природе своей» и способный принести Прибрежному району лишь еще большую известность. На это евангелист ответил, что он и рад будет, если известность района возрастет, ибо зло должно быть обнажено, чтобы быть повергнутым. Он оповестил все газеты и пригласил журналистов.

    Вечером 18 октября Цыган Смит завершил проводимое им богослужение в арсенале Седьмого полка на углу Вентворт-авеню и Тридцать четвертой улицы, возбужденной молитвой о «божественной помощи против легионов зла». Затем, не сказав более ни слова, он медленно вышел по проходу на Вентворт-авеню. За ним двинулся и весь приход – мужчины, женщины и дети, многие из которых были в длинных черных балахонах, с незажженными факелами в руках. Перед Арсеналом вокруг евангелиста сомкнулся отряд конной полиции, и три духовых оркестра выстроились в шеренгу. Но сначала не было ни музыки, ни света, кроме мерцания уличных фонарей. Квартал за кварталом Смит и его сторонники шли вперед молча, тишину нарушали лишь гулкие удары барабана, тяжелая поступь шагов и случайные смешки со стороны толпы зевак, прилепившейся к процессии по краям. «Крестоносцы» не пытались как-то упорядочить свой марш: где-то они заполняли всю мостовую от тротуара до тротуара, а где-то – шли всего лишь по двое или по трое. По оценкам газет, их количество колебалось от трех до двенадцати тысяч, но все журналисты сходились в том, что толпа, собравшаяся поглазеть, превосходила количество участников мероприятия в несколько раз. В общем, когда Цыган Смит в конце концов добрался до Прибрежного района, за ним шло в целом не меньше двадцати тысяч человек.

    Ступив на Двадцать вторую улицу, евангелист воздел обе руки к небу и начал петь, факелы вспыхнули, а оркестры заиграли «Пойду я, куда Он поведет меня». Медленным шагом, в такт гимнам, игравшимся в темпе похоронных маршей, участники похода прошлись туда-сюда по району, не пропустив ни одной улицы, по нескольку раз проходя мимо каждого борделя и кабака. На ходу они пели и молились Богу, а проститутки, ничего не понимая, смотрели на них из верхних окон публичных домов. Перед клубом «Эверли», «Домом всех народов» и другими особо выдающимися заведениями евангелист, а за ним и все остальные, становился на колени и возносил молитву, произносил двадцать первый псалом и пел «Где ты сейчас, мой блудный сын?». Через час подобных блужданий участники похода подняли свои голоса в песне «Ближе к Тебе, о Господи!» и покинули район, вернувшись вслед за Цыганом Смитом к театру Аламбра на углу Стейт-стрит и Арчер-авеню, где евангелист провел службу за обращение падших душ.

    Прибрежный район на время этого своеобразного нашествия погрузился в тишину. Бордели, салуны и кабаки были закрыты, и свет в них не горел, а на улицах никого не было, за исключением нескольких проституток и сутенеров, сбившихся в дверях. Даже хулиганы, из которых в большой степени состояла толпа зевак, вели себя странно тихо; с их стороны не слышалось никаких угроз и почти никаких шуточек. Но не прошло и десяти минут после ухода крестного хода, как Прибрежный район ожил. Засверкали красные фонари, открылись двери, раздались хлопки открываемого шампанского и звуки пианино и банджо, а из укромных мест вылезли сутенеры, проститутки и воры. Цыган Смит еще молился у театра Аламбра, а в Прибрежном районе уже бушевала самая буйная ночь за всю его историю: сотни мальчков и юношей, до этого только понаслышке знакомых с пороком, теперь получили информацию о нем из первых рук.

    – Мы, конечно, рады такому притоку клиентуры, – сказала по этому поводу одна из мадам, – но мне лично очень печально видеть сегодня столько юношей, попавших сюда впервые.

    Утром 19 октября со страниц чикагских газет посыпалась буря упреков. Во всех было опубликовано подробнейшее описание крестного хода, но в передовицах он мало где был упомянут, видимо, в редакциях сочли неуместным уделять внимание пустой сумасбродной затее. Политики усмехались, а городские чиновники отказывались давать какие-либо комментарии. Но Цыган Смит заявил: «Время покажет, что мы совершили великое дело!», и его взгляд оказался более пророческим, чем взгляд его оппонентов. Непосредственный результат его похода на Прибрежный район был ужасен, но позже оказалось, что сам факт этой акции впервые прорвал неприступные укрепления, за которыми порок чувствовал себя неуязвимым. Ничто из ранее происходившего в Чикаго, даже публикация шокирующей книги Уильяма Т. Стида, не привлекало столь серьезного общественного внимания к проблеме проституции; город сильнее, чем когда-либо за всю свою историю, осознал всю тяжесть зла, творящегося в нем. Вдохновясь успехом Цыгана Смита, три тысячи членов Женского христианского союза в защиту воздержания во главе с миссис Эмили С. Хилл, президентом отделения графства Кук, провели там же свое уличное шествие 27 января 1910 года. Набившись в городское собрание, они потребовали, чтобы мэр Фред Бассе привел в действие обновленный городской кодекс 1905 года, запрещавший деятельность публичных домов, и наложил штраф в двести долларов на каждого, кто будет уличен в том, что является содержателем, работницей или клиентом любого борделя. Мэр Бассе пообещал провести расследование, и миссис Хилл умоляла его помолиться о том, чтобы Господь направлял его руку. Мэр, раздражаясь, пообещал обязательно заняться этим в должное время в должном месте.

    2

    31 января 1910 года в центральном здании Христианского союза женской молодежи состоялась знаковая встреча Федерации протестантских церквей, представляющей шестьсот приходов. Поводом для собрания стало обсуждение «проблемы социального зла в Чикаго». Его преподобие Уолтер Самнер, настоятель епископального собора Святых Петра и Павла, зачитал доклад на вышеозвученную тему и представил свою резолюцию, принятую единогласно: «Решено обратиться к мэру города Чикаго с прошением создать комиссию, состоящую из мужчин и женщин, пользующихся всеобщим уважением, чтобы данная комиссия тщательно изучила условия существования. Получив эти данные, комиссия должна выработать, по своему усмотрению, курс, призванный несколько улучшить кошмарные условия, нас окружающие. Взяв за основу данный доклад, заручимся же поддержкой всех гражданских, благотворительных, общественных, коммерческих и религиозных организаций в городе, с целью претворить в жизнь предложенные планы. Если действующая городская администрация не ощущает в себе сил принять этот план, заставим политиков включить его в перечень предвыборных обязательств и сделаем из него основу выборов. Но сначала нужно разработать этот план. Городская пресса поддержит любое здоровое начинание, целью которого будет являться улучшение существующего положения. Церковь поддержит его обязательно. Общественность готова выслушать все выводы, которые сделает подобная комиссия».

    Специальная комиссия передала эту резолюцию мэру Бассе, и 5 марта 1910 года мэр назначил Комиссию по нравам, состоявшую из тридцати членов, в числе которых были такие общественные лидеры, как настоятель Самнер, преподобный Джеймс Кэллэген из римско-католической церкви Святого Мэлэхи; епископ СТ. Шаффер из Африканской методистской епископальной церкви; доктор Анна Двайер, президент больницы Мэри Томпсон; доктор У.А. Эванс, городской комиссар по здравоохранению; доктор Фрэнк У. Гансалус, президент Института защиты; Гарри Ослон, верховный судья муниципального суда; Александр Робертсон, вице-президент Континентального национального банка; Юлий Розенвальд, президент фирмы «Сирс, Ребак и компания»; Эдвин У. Симс, окружной прокурор, профессор Герберт Л. Уиллет из Чикагского университета; судья Мерритт У. Пинкни из Молодежного суда и Эдуард М. Скиннер из Торговой ассоциации. В то же время мэр выступил с заявлением перед журналистами, утверждая: «По правде говоря, сейчас положение в области нравов в Чикаго лучше, чем когда-либо. Однако мы хотим, чтобы оно стало еще лучше, если это возможно».

    Комиссия по нравам была создана 15 марта 1910 года, настоятель Самнер был избран ее председателем, а Эдвин У. Симс – секретарем. 17 июня 1910 года городской совет издал постановление об официальном учреждении комиссии и выделении на ее работу по изучению ситуации пяти тысяч долларов. Еще пять тысяч были выделены в начале 1911 года Комитетом по финансам городского совета. К изумлению всех наблюдателей, за учреждение комиссии 17 июня все проголосовали единогласно, даже такие ярые противники реформ, как Джон Пайэрс, Кенна и Банщик Джон Кафлин. Удовлетворительного объяснения такой дружной атаке на повелителей порока так и не нашлось; принято считать, что мэр Бассе и члены городского совета были убеждены, что большинство лиц, назначенных в комиссию, имели свой интерес в бизнесе публичных домов и что доклад комиссии в итоге окажется удобен всем.

    15 июля 1910 года открылись офисы комиссии в деловом районе города, и тут же многочисленные инспектора начали реальную работу «в поле»; руководил ими Джордж Книлэнд, опытный социальный работник.

    Тем временем произошли два важных события, затронувшие район красных фонарей. Во-первых, один из судей открыл новый путь для борьбы против поставленного на коммерческие рельсы распутства, вынеся заключение, запрещавшее шестерым хозяевам борделей с юга Чикаго вести свой бизнес на том основании, что деятельность публичного дома наносит вред владельцам недвижимости, находящейся по соседству. А во-вторых, полицейское управление объявило двенадцать новых правил, регулирующих деятельность домов терпимости. Суперинтендент полиции заявил, что за соблюдением этих правил будут строго следить, а были они таковы:

    1. В зданиях и на территории перед ними запрещается появляться всем лицам в возрасте от трех до восемнадцати лет, в том числе рассыльным и курьерам.

    2. Запрещается работа женщин в возрасте ниже установленного законом. Если таковые будут обнаружены, заведение будет непременно закрыто.

    3. Запрещается насильное удержание кого бы то ни было в доме. Никто, вне зависимости от возраста, не должен быть удерживаем в доме насильно; также ни на одном пути к выходу не должно быть железных решеток или иных препятствий.

    4. Женщинам запрещается появляться в салунах иначе как в сопровождении мужчины. Любые приставания подобного рода будут решительно пресекаться.

    5. Запрещается появляться в общественных помещениях в вызывающей одежде, такой, как короткие юбки, прозрачные халаты и т. п.

    6. Мужчинам запрещается содержать публичный дом, постоянно проживать или постоянно находиться в нем. Мужчины, явно существующие на средства, зарабатываемые проститутками, будут арестованы за тунеядство.

    7. Запрещается активное приставание в любом виде, будь то на улице, из дверей, из окон или в помещениях салунов.

    8. Запрещается вывешивать на доме терпимости какие бы то ни было бросающиеся в глаза опознавательные знаки, цвета или приспособления.

    9. Запрещаются непристойные представления и картины.

    10. Территориальные ограничения. Запрещается функционирование домов терпимости за пределами особо оговоренных районов, а также ближе чем за два квартала от любой школы, церкви, больницы, общественного учреждения или стационарной линии уличного транспорта.

    11. Двери. Запрещается оснащение домов терпимости свободно распахиваемыми дверями, позволяющими с улицы видеть происходящее внутри. Все дома терпимости должны иметь двойные двери, которые следует держать закрытыми.

    12. Спиртное. Начиная с 1 мая 1910 года запрещается продавать в домах терпимости спиртное, как навынос, так и для внутреннего употребления.

    Тот факт, что не прошло и двух месяцев с момента учреждения Комиссии по нравам, как эти правила были обнародованы, свидетельствует о том, что и полиция и политики прочувствовали всю силу народного гнева. Очевидно, однако, что нацелены эти правила были не на регулирование проституции в целом, а на то, чтобы навести определенный порядок в кварталах красных фонарей и подчеркнуть преимущества выделения домов терпимости в отдельные районы, пока деятельность комиссии вообще не вышла из-под контроля. Однако законодатели порочного бизнеса на сотрудничество не пошли. С их точки зрения, деятельность комиссии представляла собой не более чем глупую суету фанатичных реформистов. Правило, касавшееся продажи спиртного, еще несколько месяцев соблюдалось, но все остальные игнорировались напрочь. Как гласило позднейшее заявление Комиссии по нравам, «полицейские постановления соблюдались слабо, что говорит о том, что серьезное отношение к приказам полиции утрачено».

    3

    В докладе Комиссии по нравам нашло свое воплощение самое тщательное исследование порока, когда-либо проводившееся в Соединенных Штатах; впервые был вскрыт невероятный размах проституции как бизнеса и огромные размеры приносимой ею прибыли. За шесть недель напряженной работы Комиссия провела девяносто восемь специальных собраний, на которых присутствовали представители более тридцати благотворительных, гражданских, общественных, реформистских и деловых организаций совершенно различных интересов – от Лиги борьбы с курением до Ассоциации защиты розничных торговцев спиртным. Там выступали выдающиеся граждане, священники, профессиональные реформисты и социальные работники, городские и полицейские чиновники, рядовые полисмены, сыщики, владельцы салунов, пивовары, производители спиртного и, конечно, владельцы и работницы борделей. Нанятые комиссией агенты ходили по борделям, домам свиданий, винным лавкам, салунам, танцевальным залам, паркам развлечений, прогулочным пароходам, заглядывая даже в кафе-мороженое и на дешевые киносеансы. Везде они наблюдали за происходящим и опрашивали мадам, работниц, сутенеров, хозяев и барменов. Несмотря на нехватку средств, изучались все стороны проблемы, от опасности для респектабельных иммигранток до влияния порока на детей, растущих в непосредственной близости от «нехороших» районов. Окончательные рекомендации комиссии, основанные на тщательном изучении огромного объема статистики, были таковы: «Следует немедленно начать постоянную энергичную борьбу с проституцией с целью полного ее искоренения».

    Для «эффективного и безотлагательного» претворения в жизнь своих рекомендаций комиссия настояла на учреждении Суда по морали и Комиссии по морали. Оба этих предложения мэр Картер Харрисон-младший принял – первое в 1913 году, а второе – в 1915-м. В заключении отчета Комиссии по нравам о текущем положении дел, в частности, говорилось:

    «В первую очередь Комиссия хочет донести до жителей Чикаго тот факт, что проституция в городе является масштабным коммерческим бизнесом, приносящим суммарный доход более пятнадцати миллионов долларов в год, и управляют им по большей части не женщины, а мужчины. Если из дела устранить эксплуататора-мужчину, то размах проституции резко уменьшится и ее распространение прекратится. <...> С профессиональными эксплуататорами женщин тесно соприкасается и прослойка якобы уважаемых граждан, как мужчин, так и женщин, которые за заоблачные суммы в открытую сдают под дома терпимости здания, находящиеся в своей собственности, и, таким образом, разделяют доходы, приносимые этим бизнесом.

    Были получены свидетельства о том, что одна респектабельная компания, которой уважаемые граждане доверяли свои деньги, явно выполняла доверительные функции в четырех домах терпимости района красных фонарей Двадцать второй улицы. Также и несколько богатых и преуспевающих бизнесменов, к советам которых обращаются в вопросах, касающихся общественного благополучия и развития Чикаго, сдают свою недвижимость под дома терпимости. Одному из этих людей принадлежат шесть домов в той части района, где были отмечены наиболее отвратительные и вопиющие нарушения закона и полицейских постановлений. По судебным архивам видно, что за последние три года не было предпринято практически никаких попыток привлечь к ответственности агентов и владельцев недвижимости, сдающих свои площади под аморальные цели. Закон, направленный против подобных личностей, остается «мертвым». В течение октября наша следовательница встретилась с шестьюдесятью пятью агентами по недвижимости и домовладельцами, собственность которых располагалась по большей части в жилой части города, и в сорока четырех случаях они предлагали комнаты и квартиры в аренду, причем следовательница всякий раз предупреждала, что будет использовать предоставляемую площадь «для развлечений».

    Эти утверждения могут казаться преувеличенными и приукрашенными, но именно результаты тщательного, сверхконсервативного изучения ситуации в городе и предоставили Комиссии те факты, на которых эти выводы основаны.

    По мнению Комиссии, честное и тщательное соблюдение законов тоже могло бы улучшить ситуацию. В Чикаго практически не делалось попыток приведения в жизнь существующих законов. Взамен обеспечения соблюдения законов полиции позволялось выдумывать собственные неопределенные постановления, в результате чего некоторые районы города и оказались «выделенными» под порочные развлечения – место закона в этих районах заняли полицейские постановления, не имеющие законных оснований.

    «В ходе своего расследования Комиссия установила, что наиболее опасное аморальное влияние и наибольший денежный оборот, после домов терпимости, имеет бесконтрольная проституция, которая процветает в салунах. Владельцы этих заведений используют проституток для стимуляции посетителей к покупке пива и спиртного и позволяют им в открытую приставать к посетителям, заманивая их в специальные комнаты с целью оказания интимных услуг. За период своей работы Комиссия получила конкретную информацию, касающуюся 445 салунов по всему городу. Следователи насчитали в этих салунах 929 женщин, которых не сопровождали мужчины и поведение и разговоры которых позволяли делать вывод об их принадлежности к проституткам. Фактов же приставания непосредственно к нашим следователям насчитывалось более 236 – в 236 различных салунах, – причем во всех случаях, за исключением 98, женщины приглашали клиентов в комнаты, «отели» и дома терпимости, находящиеся в тех же салунах».

    Доклад Комиссии по нравам убедительно доказал, что политика концентрации порока в отдельных районах привела к полному провалу – в границах районов красных фонарей было сосредоточено не более половины чикагских публичных домов. Доклад гласил:

    «С угрожающей скоростью растет число новых домов терпимости в жилых кварталах, особенно в многоквартирных домах. На самом деле в жилых кварталах заведений такого сорта еще больше, чем в так называемых «ограниченных районах». Когда вышел приказ о запрете торговли спиртным в публичных домах, многие их владельцы переехали из «ограниченных районов» в жилой сектор и открыли там квартиры. Многие проститутки покинули свои дома и поселились в квартирах, где продавали спиртное по государственной лицензии, закупая его по двадцать пять долларов. По сведениям одного из инспекторов, с 1 мая в южной части города открылось пятьсот подобных квартир. На Коттедж-Гроув-авеню и на Двадцать второй улице к юго-востоку от Стейт-стрит действуют триста шестьдесят публичных квартир. Несомненно, этот приказ привел только к тому, что проституция распространилась на более широкую территорию. <...>

    Существует также и множество массажных салонов, маникюрных салонов и турецких бань, особенно в деловом районе, которые являются на самом деле не чем иным, как публичными домами самого отвратительного и коварного сорта. Против таких заведений практически невозможно получить законные улики. <...>

    Дома свиданий разбросаны практически по всему городу, особенно по деловому району и на западе и севере города. Эти дешевые номера популярны у уличных и салунных проституток. <...> Существует также много и комнат свиданий, особенно в северной части – от реки до Чикаго-авеню и в переулках к западу от Стейт-стрит. Эти комнаты используются в том же масштабе, что и дома, и условия в них тоже схожи. <...>»

    26 октября 1910 года полицейское управление издало для нужд комиссии список, в котором содержались адреса 192 публичных домов с именами 189 мадам и 1012 проституток, адреса 272 квартир, с именами 252 владельцев и 419 проституток, и названия сорока двух отелей, специализирующихся на интимных услугах, восемью из которых управляли женщины. Всего было перечислено 506 заведений с именами 1880 мадам и проституток. Но инспектора комиссии обнаружили вдобавок к этому списку еще 514 домов, квартир, салунов и отелей, используемых для оказания интимных услуг, о которых было неизвестно полиции, и 2314 владельцев и работниц подобных заведений, тоже не упомянутых в полицейском списке. В результате общее число заведений возросло до 1020, а женщин, задействованных в этом бизнесе, – до 4194. «Мы вновь подчеркиваем, – гласил доклад, – что отчеты комиссии тоже не могут исчерпывающим образом описать весь город и что множество заведений, с их владельцами и сотрудницами, наверняка оказались вне поля нашего зрения. Следовательно, общую численность женщин следует оценить, как минимум, в 5000». Однако в этом отчете не были учтены проститутки уличные; их число не установлено, но явно их было не менее двух тысяч. Также комиссия не пыталась подсчитать проституток – любительниц или полупрофессионалок, хотя следователи и докладывали о том, что насчитали четыреста девушек, работающих на фабриках и в магазинах за четыре – шесть долларов в неделю, которые по ночам «снимались» в танцевальных залах и салунах, чтобы дополнить этим ту нищенскую зарплату, на которую невозможно вести достойную, с их точки зрения, жизнь. Если учитывать проституток всех категорий, то комиссия насчитала бы скорее пятнадцать, а не пять тысяч женщин, которые зарабатывали себе на жизнь распутством, а в некоторых случаях – и делали целое состояние.

    Следователи комиссии установили, что многие проститутки из борделей регулярно обслуживали от пятидесяти до семидесяти мужчин в день. Одна мадам, содержавшая дом с одной девушкой в Вест-Сайде и сама будучи практикующей проституткой, призналась, что на протяжении более года она на пару со своей работницей обслуживала от трехсот пятидесяти до четырехсот мужчин в неделю. Бухгалтерские записи одного борделя, который попал на заметку как заведение, уличенное в принудительном привлечении проституток, гласили, что за двадцать два месяца – с августа 1906 года до июня 1908-го – работницы этого заведения, количество которых колебалось от двенадцати до двадцати, обслужили 179 599 мужчин. После тщательного изучения этих записей комиссия пришла к выводу, что в среднем каждая девушка в день обслуживала по пятнадцать мужчин. «Если взять даже только то количество женщин, которое упомянуто в полицейских списках, и умножить его на число ежедневно обслуживаемых мужчин, то есть на пятнадцать, то получаем 15 180 ежедневно, или 5 540 700 ежегодно», – продолжали свои подчеты члены комиссии. Но если по пятнадцать мужчин в день обслуживали пять тысяч проституток, что не так уж невероятно, то количество актов проституции за год достигало чудовищной цифры – 27 375 000.

    Ежегодную прибыль от проституции в Чикаго, в том числе – доходы владельцев, управляющих и самих проституток, получаемую за аренду «недвижимости и тел», а также доходы от продажи в домах терпимости и 326 неконтролируемых салунах спиртного комиссия оценила в 15 699 499 долларов. Эта цифра была названа «весьма осторожной», и, возможно, в ней действительная сумма прибыли была занижена миллионов на десять, поскольку при расчетах не были учтены заработки уличных и нерегулярно работающих проституток и доходы от продажи спиртного в сотнях заведений, выпавших из поля исследования. Подсчеты комиссии были доступны и в более подробном виде – отдельно по всем районам и типам заведений; итог был таков:

    «Аренда недвижимости и доходы управляющих и работниц – 8 476 689 долларов.

    Продажа спиртного в неконтролируемых салунах – 4 307 000 долларов.

    Продажа спиртного в домах и квартирах и комиссионные проституток – 2 915 760 долларов.

    Всего – 15 699 449 долларов».

    5 апреля 1911 года доклад Комиссии по нравам был представлен мэру Бассе и городскому совету, который наложил резолюцию «дать ему ход». Деятельность комиссии продолжалась вплоть до 1 июня; комиссия имела право издавать и распространять копии своего доклада, при условии, что это не потребует финансовых затрат со стороны города. Полный текст доклада представлял собой том в четыреста страниц, и содержащиеся в нем сведения были столь откровенны, что полицейское управление запретило его рассылку по почте.

    4

    Доклад Комиссии по нравам завершил работу над изменениями в общественном мнении, начатую всеми предыдущими разоблачениями и усиленную крестным ходом Цыгана Смита по Прибрежному району. Распутство стали воспринимать не как неизбежное зло, а как ужасный грех, который необходимо обуздать. На протяжении всего лета 1911 года Чикаго был охвачен пламенем реформ. Газеты переполняли новости о новых крестных ходах, цели которых прославлялись в передовицах; священники проводили десятки служб с требованием закрыть районы красных фонарей и воплотить в жизнь рекомендации Комиссии по нравам; окрестности публичных домов по ночам кишели толпами социальных работников из миссий; в столице штата, Спрингфилде, законодатели принимали меры, нацеленные на искоренение районов распутства в Иллинойсе; реформистские и общественные организации непрерывно бомбардировали городских чиновников резолюциями, в которых содержались конкретные факты и цифры. Особенную активность проявляла лига «Закон и порядок», возглавляемая преподобным Артуром Барреджем Фаруэллом, и комитет пятнадцати, под председательством Клиффорда У. Барнса. Этот комитет, членами которого были такие авторитетные граждане, как Юлий Розенвальд из «Сирс, Ребэк и компания», и Гарольд Свифт из знаменитой мясоперерабатывающей компании, был добровольной организацией. Он распоряжался собственными средствами, проводил собственные исследования и занимался сбором улик, предоставляя их впоследствии суду и полиции.

    В итоге политикам пришлось уступить этому натиску. 12 октября 1911 года мэр Картер Харрисон-младший, сменивший Фреда Бассе вскоре после подачи доклада Комиссии по нравам, приказал полиции выдворить всех женщин с дурной репутацией с юга Мичиган-авеню и закрыть все «нехорошие» квартиры на этой улице на участке от Двенадцатой до Тридцать первой улицы. Среди других прекративших вследствие этого свое существование заведений была и «Арена». Это был якобы частный жилой дом в три этажа, окна которого были всегда заперты, а парадная дверь никогда не открывалась; адрес дома был Мичиган-авеню, 1340, и располагался он футах в пятидесяти от тротуара. На самом деле «Арена» представляла собой самый известный в Чикаго на протяжении двадцати лет дом свиданий для греховодников из высших слоев общества, куда не пускали проституток с улицы. Клиентов впускали через вход со двора, и предметом гордости управляющих было то, что никто из соседей никогда не видел лиц посетителей «Арены».

    За этими действиями последовало закрытие клуба «Эверли», и на протяжении нескольких следующих месяцев полиция в основном отдыхала от трудов праведных – за исключением разве что случайных арестов. Однако же возбуждение общественного мнения продолжалось с неослабевающей силой. Комиссия гражданской службы и большое жюри округа Кук начали собственные расследования. Комиссия олдерменов, которую учредил мэр Харрисон, выделив на нее двадцать тысяч долларов, пришла к выводу, что Комиссия по нравам установила лишь половину общей картины. Государственная Комиссия по нравам, возглавленная помощником губернатора Барретом О'Харой, принялась изучать взаимосвязь между распутством и низкими доходами населения, основным результатом чего стало масштабное возрастание зарплат женщин и создание профсоюзов продавщиц универмагов. Комитет пятнадцати возобновил боевые действия во второй половине августа 1912 года, известив мэра Харрисона о том, что шесть кабаков Прибрежного района нанимают на работу малолетних девушек. Мэр тут же отозвал лицензию Гарри Касика и Фрэнка Даго Льюиса на кабак, находившийся в доме № 2035 по Армур-авеню, и приказал полиции закрыть бордели Касика и Хелен Тарио на Армур-авеню, Лео Бернштейна и Луи Вейсса на Дирборн-стрит и Мэри де Джордж на западе Двадцатой улицы. Из заведения Бернштейна была спасена пятнадцатилетняя девушка. В кабаке Вейсса нашли шестнадцатилетнюю. Но ни Бернштейн, ни Вейсс не понесли наказания.

    В начале сентября 1912 года в Чикаго из пригорода Хаммонда, штат Индиана, приехала молодая привлекательная женщина по имени Вирджиния Брукс; она была миссионершей воинствующего типа. В своем родном городе она создала организацию погромщиц и заставила шестерых владельцев салунов поднять уровень своих заведений до полуреспектабельного, угрожая, что, пока они не начнут соблюдать закон, члены ее организации будут повторять подвиги Кэрри Нэйшн[24]. Мисс Брукс верила в возможность коренных перемен; она помнила тот успех, который имел поход Цыгана Смита в Прибрежный район, и решила, что пришло время для новой демонстрации общественного мнения. Ей удалось заинтересовать своим планом Чикагскую лигу общественного благополучия, и вот наконец 28 сентября она вывела на улицу толпу в пять с лишним тысяч мужчин, женщин и детей, и они прошли на север по Мичиган-авеню от Шестнадцатой улицы до Вашингтон-стрит, затем повернули на Вашингтон-стрит, оттуда – на Стейт-стрит и на бульвар Джексона. Впереди всей процессии двигались оркестр и отряд конной полиции, а за ними шла делегация священников, распевавших «Вперед, воинство Христово!». Вслед за молящимися выступали группы скаутов – мальчиков и девочек, члены Эпуортской лиги и Католического общества воздержания, студенты Школы обучения миссионеров-баптистов и библейских Институтов Гаррета и Муди.

    Среди участников шествия были равномерно распределены движущиеся помосты, изображающие порицание различных видов порока. Объектом нападок одного из них, который возглавляла Люси Пэйдж Гастон, были сигареты – он призывал игроков бейсбольной команды Национальной лиги «выбить сигареты». На другом, принадлежавшем Норвежским церквам Чикаго, стояли двенадцать молодых людей в доспехах и тринадцатый – в розовом трико, он изображал бога Тора. На его шее висел плакат, гласивший: «Великий бог Тор со своим молотом. Норвежцы помогут сокрушить салуны». Как писала об этом «Рекорд геральд», «цели участников этого похода были, кажется, весьма расплывчаты». Но на массовом митинге в Оркестровом зале стало совершенно ясно, что главной целью собравшихся было прекращение существования кварталов красных фонарей. Один за другим десяток выступавших набрасывались на городских чиновников, которые не смогли или не захотели в полной мере применить законы против разврата. В особенности объектом нападок Вирджинии Брукс стал Джон Вэйман, окружной прокурор округа Кук.

    Положение Вэймана стало крайне ненадежным. Будучи избранным по республиканскому билету в 1908 году с помощью реформистских элементов, как «белая надежда», он не сумел сохранить репутацию энергичного молодого юриста, и вскоре его работа стала неудовлетворительной. Сейчас он жаждал переизбрания и явно не мог решить, что будет правильнее – поддержать ли пассионариев, встать ли в ряды сторонников сегрегации, или попытаться вести «центристский» курс. Вэйман боролся с большим жюри, отрицая его расследования, касающиеся проституции, называя его «жюри паникеров» и объявляя его указы незаконными. В одном из этих указов фигурировал член демократического комитета Первого округа Е.А. Харрис, политический наемник Кенны. Под градом обвинений со стороны Вирджинии Брукс и преподобного мистера Фаруэлла, под постоянным давлением как со стороны комитета пятнадцати, так и криминальных авторитетов, Вэйман в конце концов просто снял свою кандидатуру с выборов, осознав неизбежность поражения. 3 октября 1912 года окружной прокурор провел совещание с верховным судьей Гарри Олсоном из муниципального суда, который входил в Комиссию по нравам, и вышел из кабинета последнего, по описанию журналистов, в «свирепом настроении». Немедленно после этого он объявил о своем намерении закрыть все заведения Чикаго, хоть сколь-нибудь связанные с проституцией, а на следующее утро выдал ордера на арест ста тридцати пяти владельцев, управляющих и агентов по недвижимости.

    Вечером 4 октября начались полицейские рейды, и не прошло и пяти минут с момента, когда первый фургон вкатился в Прибрежный район, как в районе начался полный хаос, потому что разлетелся слух, что арестуют всех. «Электрические пианино застыли, как парализованные, – писала «Рекорд геральд». – Яркие огни померкли. На улицы высыпали толпы полуодетых женщин, у некоторых в руках были завернутые в скатерти драгоценности. Другие же в спешке паковали чемоданы и убегали, в большинстве своем не зная куда, лишь бы выбраться из района. Перед некоторыми из наиболее престижных заведений внезапно появились автомобили. Женщины в спешке набивались в них, и машины уезжали». Во всех борделях, куда бы ни заходила полиция, обнаруживались признаки поспешного бегства: на кухнях кипели кастрюли, по комнатам были разбросаны полупустые бутылки из-под виски и пива, а на полах спален валялась женская и мужская одежда. Улицы Прибрежного района были забиты проститутками, сутенерами, а также тысячами зевак, которые торопились посмотреть на рейды. Охотясь за душами перепуганных проституток, носились туда-сюда по району представители «Армии спасения» и просто миссионеры. Как только проститутки покидали бордели, так дома заполняли банды мародеров, злобно прогонявших при этом миссионеров, которые тоже пытались занять помещение и радостно провести молебен в бывшей обители греха. Шум и гвалт стоял невообразимый.

    А сквозь всю эту суматоху мерно двигались отряды детективов и полицейских, сопровождавших фургоны, которые постепенно набивались проститутками и их клиентами. Первым был арестован Черный Мэй Дуглас – ему было позволено добраться до полицейского участка в собственном автомобиле. За ним детективы взяли под стражу Джулию Ван Бивер и таких влиятельных авторитетов, как Эд Вейсс, Рой Джонс и Большой Джим Колоссимо – и тут же отпустили всех под залог. Из публичного дома Вика Шоу полиция извлекла двенадцать женщин и одного мужчину; из дома мадам Эми – десять девушек, из дома мадам Сюзанны – пять женщин и десять мужчин; из дома мамы Уилссон – пять женщин и двадцать мужчин; из дома Мэри Бланчи – двадцать женщин и тридцать мужчин; из дома Филис Адам – двадцать четыре женщины и двадцать мужчин. По причине массового бегства исполнить удалось только двадцать три ордера Вэймана, но закрыто было больше сотни кабаков.

    На следующий день владельцы заведений принялись за ответные действия. Они организовали собственный комитет пятнадцати, во главе которого стали Рой Джонс и Большой Джим Колоссимо и в который вошли такие известные личности района красных фонарей, как Пузырь Боб Грей, Джон Джордан, Эд Вейсс и Айк Блум, и принялись собирать сумму в сорок тысяч долларов, с помощью которых они собирались обеспечить принятие в Спрингфилде нужных им законов. После совещания в ресторане Колоссимо на Уэбаш-авеню комитет выработал для проституток следующие инструкции:

    1. Оденьтесь и накрасьтесь ярче обычного и выходите на улицу.

    2. Отправляйтесь в жилые кварталы. Звоните в двери и спрашивайте, не сдается ли квартира.

    3. Снимайте комнаты только в респектабельных районах.

    4. Не приставайте к мужчинам на улицах, но сами находитесь на улице как можно больше времени.

    5. Станьте постоянными посетительницами респектабельных кафе и привлекайте там всеобщее внимание.

    Нашествие проституток началось 5 октября в четыре часа дня; сотни их высыпали на Мичиган-авеню на всем промежутке от Рэндольф-стрит до Гайд-парка. Сотни других в это время наводнили деловую часть города. Многие были одеты в яркие шелка и сатин, шляпы с перьями; другие же, которые работали в низкопробных кабаках и раньше не показывались при дневном свете месяцами, надевали драные юбки поверх ночных халатов и кимоно и несли с собой свои пожитки в узелке на палочке. Они ходили туда-сюда по деловому району, но не делали ничего, что спровоцировало бы вмешательство полиции. На Мичиган-авеню они звонили в двери, объясняя, что их выгнали из дома, и просили приютить их. Ни одна из них жилья не получила, но ни одна и не приняла бы такого предложения, будь оно сделано, – их целью было привлечение внимания, и это им удавалось вплоть до 7 октября, когда они исчезли так же внезапно, как и появились. Перед тем как началось наступление на Прибрежный район, мисс Кейт Адамс, выдающийся общественный деятель, сказала газетчикам, что она позаботится обо всех проститутках, которые обратятся в ее дом для девушек на Калуме-авеню. Также свою помощь предлагали Дом Бола, «Ковчег», Пристанище Флоренс Криттенден и Американская ассоциация бдительности. Но за помощью обратилась лишь одна проститутка, и 9 октября, после тщательного изучения ситуации, мисс Адамс доложила, что ей не удалось найти ни одной голодающей или бездомной женщины. Одни проститутки покинули город, о других позаботились криминальные авторитеты.

    Полиция продолжала свои рейды по Прибрежному району и в течение следующих дней – 5, 6, 7 и 8 октября. Проститутки и управляющие попадали под арест, а перед борделями ставили полицейских в форме; одновременно с этим полиция принялась закрывать дома терпимости на юге, севере и западе Чикаго. Между тем начал подниматься страшный шум на тему уместности полицейских рейдов вообще. Лига защиты женщин Чикаго издала доклад на шестнадцати страницах, где заявлялось, что кампания по изгнанию была «чудовищной ошибкой»; но Американская ассоциация бдительности в лице своего поверенного, Клиффорда Дж. Роя, который за несколько лет до того, будучи специальным уполномоченным, разгромил несколько банд торговцев женщинами, заявила, что будет «насмерть сражаться против сегрегации». Комиссия олдерменов, исследовавшая ситуацию с проституцией в городе, обратилась к окружному прокурору с просьбой отменить закрытие заведений Прибрежного района, пока не будут получены окончательные результаты расследования, но Вэйман наотрез отказался. Вместо этого он издал дополнительные ордера и приготовился судить уже арестованных владельцев кабаков. Городская администрация, хотя и не препятствовала полицейскому управлению в выполнении приказов окружного прокурора, сама на сотрудничество с ним не шла вплоть до 20 ноября 1912 года, когда мэр Харрисон приказал суперинтенденту полиции Джону Макуини закрыть все действующие в Прибрежном районе заведения. В «Рекорд геральд» от 21 ноября было написано: «Всего за пять минут реальных действий полиции Прибрежный район Чикаго был полностью очищен – могут же, если захотят! Прибрежный район просто исчез, как по мановению волшебной палочки, и для этого не потребовалось ужесточения законов – достаточным оказалось просто применить на практике законы, уже имеющиеся. Около шести часов вечера полицейские принялись заколачивать двери кафе Томми Оуэнса на Армур-авеню, 2033 – 2035. Они действовали по приказу мэра Харрисона, который наконец-то был им отдан прямо и недвусмысленно. Не успело затихнуть эхо ударов их молотков, как весь район опустел. К шести в округе уже не осталось ни одной женщины».

    По сведениям «Рекорд геральд», танцевальный зал Фрайберга и несколько кафе по окраинам Прибрежного района не тронули, но сам район «погрузился в темноту». В действительности до полного исчезновения красных фонарей прошло еще два года.

    Последним значительным действием Вэймана на посту окружного прокурора стал судебный процесс над полицейским инспектором Эдуардом Макканном, который провел в свое время успешную кампанию против кабаков Вест-Сайда, а ныне попал под обвинение в принятии взяток от мадам и владельцев салунов. Суд подтвердил обвинение, и Макканн отправился отбывать срок в Джолье. Примерно в то же время по схожему обвинению были отстранены от должности инспектор Джон Уилер и лейтенант Джон Бонфилд, а не прошло и года, как мэр Харрисон отстранил от дел и Макуини за то, что тот не закрыл отдельные заведения. Вэйман же ушел в отставку в начале 1913 года и, не выдержав нагрузки и нервного перенапряжения, покончил жизнь самоубийством дома, на Констанс-авеню.

    5

    По завершении очистки Прибрежного района окружной прокурор Вэйман заявил, что он Прибрежный район закрыл, а поддерживать его в закрытом состоянии – уже дело полиции. Для того чтобы это «дело полиции» выполнялось, мэр Харрисон учредил отдел по нравам под командованием майора Фанкхаузера, бывшего офицера Национальной гвардии Иллинойса, для которого специальным указом мэра был учрежден пост второго помощника комиссара полиции. Майор Фанкхаузер получил право проводить независимые расследования и возбуждать уголовные дела. Был организован отряд полиции нравов численностью в пятнадцать человек. У.С. Данненберг был назначен полицейским инспектором нравов – и тут же получил предложение оказывать покровительство некоторым из заведений юга Чикаго за две тысячи двести долларов в месяц. После отказа он получил много угроз. Размер предложенной суммы, как сказано в уголовной экспертизе Иллинойса, «позволял судить о доходе, который приносили полиции существовавшие ранее районы красных фонарей».

    Ответом Данненберга на предложения взяточников и угрозы убийц стало дальнейшее усиление борьбы с проституцией. Не прошло и шести месяцев, как его отряд уже произвел триста пятьдесят арестов, закрыл множество кабаков и салунов, обеспечил доказательства взяточничества в полицейском управлении, возбудил дела против владельцев недвижимости в Прибрежном районе и во многом предотвратил расползание проституции по жилым районам. Однако, несмотря на все эти достижения, многие заведения Прибрежного района все же открылись вновь и продолжали работу под прикрытием регулярной полиции. Владельцы борделей разработали искусную систему оповещения силами сутенеров и хулиганов, которые мгновенно сообщали обо всех перемещениях отряда полиции нравов.

    В начале 1914 года произошло одно немаловажное событие. Некто Исаак Хенагоу, которого уголовный мир подозревал в том, что он был тайным агентом полиции нравов, был убит в кабаке Роя Джонса на Уэбаш-авеню, куда Джонсу пришлось перебраться после того, как Вэйман закрыл его кабак на Дирборн-стрит. Хенагоу застрелил Джим Франч по прозвищу Козел Даффи. Мэр Харрисон тут же отозвал лицензию Джонса на салун, Джонс запил и не переставал жаловаться, что его подставили. Он угрожал, что «все расскажет», но и так проговорился по пьяни достаточно, чтобы могло создаться впечатление, что воротилы торговли женщинами замыслили убить майора Фанкхаузера, инспектора Данненберга и некоторых полицейских из отряда полиции нравов. Большой Джим Колоссимо и Морис Ван Бивер предложили Джонсу пятнадцать тысяч долларов с условием, что он на три года уедет в Буэнос-Айрес; параллельно с этим его попытались засадить с тюрьму по обвинению в принуждении к занятию проституцией. В результате Джонс сбежал в Детройт.

    В апреле 1914 года одного из полицейских из отряда Данненберга, расследовавшего убийство Хенагоу, забили насмерть. Вечером 16 июля, несколько дней спустя после бегства Роя Джонса, двое детективов из полиции нравов, Джозеф Меррил и Фред Аморт, пришли с проверкой в заведение, известное под названием «Панель», в доме № 28 на западе Двадцать второй улицы. Когда они вышли, вслед за ними высыпала толпа громил, швыряя в них камни и кирпичи и выкрикивая оскорбления. Поскольку хулиганы не отставали, то, дойдя до Лебединого пруда возле Мичиган-авеню, сыщики остановились и достали револьверы. Тут же откуда ни возьмись появились детективы сержант Стэнли Бернс и Джон Слуп из регулярной полиции; увидев двоих в штатском с оружием, они открыли огонь. Аморт и Меррил начали стрелять в ответ, из толпы тоже раздались выстрелы. В результате перестрелки сержант Бернс был убит, а Слуп, Меррил и кочегар с железной дороги Джон Кэррол, возможно тайный агент полиции нравов, – ранены. Меррил позже свидетельствовал, что его и сержанта Бернса застрелил некий мужчина в сером, главарь шайки хулиганов, преследовавших полицейских от «Панели». Его с некоторой долей вероятности опознали как Рокси Ванилля, бандита из Нью-Йорка, друга знаменитого Кровавого Гипа и двоюродного брата Джонни Торрио. Скорее всего, сержанта Бернса он застрелил по ошибке. По сведениям, которыми располагали газеты и сотрудники офиса окружного прокурора, Ванилль приехал в Чикаго, чтобы убить инспектора Данненберга.

    Через несколько часов после убийства Бернса ряд особо выдающихся личностей Прибрежного района, в том числе Торрио, Джон Джордан, Джеки Адлер, Гарри Хопкинс и Сафо Грек, поспешили покинуть Чикаго и скрыться в придорожной закусочной «Порт Лэмп Барк» возле Кедрового озера, Индиана. На следующее утро к ним присоединилась и мадам Джорджи Спенсер, жена Джордана; с собой у нее было пять тысяч долларов наличными, призванные облегчить бегство любого, кого могут заподозрить в причастности к убийству Бернса. Адлер и Ван Бивер вернулись в Чикаго 23 июля и тут же были арестованы детективами службы окружного прокурора, которые арестовали также и Ванилля, Большого Джима Колоссимо и Джозефа Мореско. Колоссимо попал под замок первый и последний раз за всю свою карьеру; он провел полдня за решеткой в полицейском участке, пока окружной прокурор не отпустил его под залог. Но никто из вышеперечисленных персон так и не предстал перед большим жюри, и достаточных улик для доказательства заговора против Данненберга или для вынесения приговора Рокси Ваниллю не нашлось. Всех выпустили. Только Козел Даффи был признан виновным в убийстве Исаака Хенагоу и приговорен к смертной казни через повешение. Однако на апелляционном заседании суда он был оправдан на том основании, что якобы действовал в рамках самообороны, хотя свидетели и утверждали, что Хенагоу был безоружен и руки его в момент выстрела были опущены.

    6

    Маклэй Хойн, преемник Джона Вэймана на посту окружного прокурора, объявил о том, что не собирается вмешиваться в происходящее, предоставляя полиции разбираться самой. Однако убийства Хенагоу, сержанта Бернса и детектива полиции нравов, действия владельцев кабаков и просто хулиганов против людей инспектора Данненберга привели к пересмотру такой политики. Сразу же после убийства Бернса окружной прокурор начал собственное расследование ситуации в области нравов и отношений между воротилами бизнеса и властями. Примерно в то же время схожее расследование начала и комиссия гражданской службы по запросу суперинтендента полиции Джеймса Глисона, которого мэр Харрисон назначил вместо Макуини. Окружной прокурор выяснил, что проституцию в Прибрежном районе контролируют три группировки, «собирая деньги с мелких владельцев и распределяя их среди политиков и полицейских». В самую крупную и влиятельную группировку входили Колоссимо, Торрио и Ван Бивер. Другую возглавляли Юлий и Чарли Мэйбаумы, а входили в нее Эд Вейсс, Джеки Адлер и Гарри Хопкинс. Третьей руководили Эдди Вудс и братья Маршалл; все они утратили свое влияние в результате действий Вэймана. Уголовная экспертиза Иллинойса показала, что «каждый из этих синдикатов управлял сетью салунов, находящихся в непосредственной близости от конспиративных квартир или домов терпимости или даже соединенных с ними потайными ходами». Существовало также много и независимых сутенеров высокого пошиба, в их числе – Гарри Касик, Джуди Уильямс, еврей Кид Грабинер и Джон Джордан.

    17 июля 1914 окружной прокурор Хойн заявил газетам, что собирается вычистить Прибрежный район, где положение, по его словам, «сейчас хуже, чем когда-либо; район полон самых злостных преступников в Чикаго, он отдан во власть карманникам, убийцам и разбойникам». Но не успел Хойн предпринять каких-либо действий, как мэр Картер Харрисон, находившийся под постоянным давлением со стороны комитета пятнадцати и других реформистских организаций, приказал снять капитана Майкла Райана с полицейского участка на Двадцать второй улице. «Трибюн» писала о нем так: «Он либо подкуплен, либо некомпетентен. На территории его участка полицейским велено смотреть только вперед, не обращая внимания на то, что происходит за запертыми окнами и дверьми, наблюдая только за тем, чтобы не было беспорядков на улице. Им приказано нести службу так, как будто социального зла вокруг них не существует».

    На смену Райану мэр назначил капитана Макса Нутбаара, способного и честного полицейского. Первое, что сделал капитан Нутбаар, приняв участок в свое распоряжение, – это пинком выставил оттуда Айка Блума, который пришел, чтоб «обстряпать дельце». Второе – убрал портрет Блума из казармы. Третье – приказал, чтобы во всех салунах и танцевальных залах окна были занавешены или заклеены бумагой. А 26 июля капитан Нутбаар объявил, что все заведения должны закрыться под угрозой полицейских рейдов.

    Этот ультиматум получил широкое освещение посредством газет. Владельцы заведений, уверенные, что покровительствующие им политики не дадут их в обиду, не собирались закрываться, но вот клиенты, опасаясь быть арестованными во время рейда, с редкостным единодушием предпочитали отсидеться дома. Один журналист из «Экзаминер», побывав вечером 27 июля в Прибрежном районе, обнаружил, что жизни в районе меньше, чем когда-либо на его памяти. Такой же оставалась ситуация и 28-го числа, а на следующий день Джон Джордан первым из всех хозяев выдал расчет персоналу и закрыл двери салуна и винной лавки в доме № 2008 на Уэбаш-авеню, которыми управлял более десяти лет. «Все, Прибрежный район уже не оживет, – сказал Джордан. – Я видел, как приходят и уходят реформаторы, но кажется, что сейчас, в первый раз со времен разгона Таможенной площади и Федерал-стрит, перемены пришли навсегда».

    Еще через месяц мэр Картер Харрисон нанес последний удар, отозвав лицензии на торговлю спиртным более двадцати салунов Первого округа, в том числе и у заведений Колоссимо, Джонни Торрио, Джона Джордана и Айка Блума. «Чикаго покончил с идеями о сегрегации порока», – заявил мэр. Но с проституцией Чикаго не покончил. Как гласил доклад Комиссии по нравам трехлетней давности, «социальное зло в его худших проявлениях можно подавить, но, поскольку оно живет в сердцах мужчин, оно всегда будет искать выражения. Пока мужчины не изменятся, абсолютного средства против Социального Зла у нас не будет никогда».

    7

    В течение последних нескольких месяцев правления мэра Харрисона Чикаго был избавлен от организованного распутства в наибольшей степени за всю свою историю. Капитан Нутбаар заставил Прибрежный район уважать закон, окружной прокурор добился значительного прогресса в своих расследованиях, полиция нравов во главе с майором Фанкхаузером вела энергичные боевые действия против кабаков и квартир свиданий, а мэр оперативно отзывал лицензии всех салунов, попавших под подозрение. Но когда 15 мая 1915 года мэром стал Уильям Хэйл Томпсон, сторонник политики «открытого города», ситуация коренным образом изменилась. Капитана Нутбаара перевели на другой, маловажный участок, а майору Фанкхаузеру мэр Томпсон принялся, несмотря на протесты комитета пятнадцати, чинить всяческие препятствия, явно намереваясь в конечном итоге вообще избавиться от полиции нравов. Инспектор полиции нравов Фрэнсис Ханна был освобожден от своих обязанностей в марте 1916 года, когда подал мэру доклад, в котором, помимо прочего, содержались сведения о том, что борделям высокого класса полиция работать не мешает, что дорогих проституток не арестовывают и что тот образ, каким такие дела рассматриваются в суде нравов, указывает на согласованность действий полиции, поручителей, юристов и адвокатов. В июне 1918 года майор Фанкхаузер, вместе с наиболее выдающимися из своих помощников, попал под полицейский трибунал, где против них свидетельствовали женщины из района красных фонарей. Пока шло судебное разбирательство, комитет по финансам упразднил полицию нравов и устранил майора Фанкхаузера, прекратив финансирование этого подразделения.

    Попыток заново возродить районы красных фонарей не предпринималось, зато проститутки принялись более-менее открыто предлагать свои услуги в отелях деловой части города и в жилых кварталах. Мгновенно выросло количество квартир свиданий. Танцевальные залы и винные лавки, закрытые мэром Харрисоном, теперь открылись под вывеской кабаре, которые суперинтендент комитета пятнадцати Сэмюэль Трэшер называл «вербовочными участками домов терпимости». В обзоре положения дел на февраль 1916 года, опубликованном в «Рекорд геральд», было написано: «Кабаре – это незаконный преемник прежних аморальных заведений. Люди, процветавшие в те времена, когда в Чикаго проституция не преследовалась, теперь занимаются тем же самым в некоторых кабаре». Это утверждение почти повторяет слова мистера Трэшера: «Дельцы распутного бизнеса теперь переключились на кабаре». Правдивость этих слов подтвердила Кейт Адамс, проводившая исследования ситуации в октябре 1916 года. Она обнаружила, что Блум снова управляет своим заведением, ныне именуемым «Старая Вена», и Колоссимо тоже заново открыл кабак на Уэбашавеню. Джонни Торрио и еврей Кид Грабинер управляли кабаком «Спидвей» в пригороде Бернхэма, а Эд и Луи Вейссы – кабаре «Кабак «Фонтан» на углу Холстед-стрит и Шестьдесят третьей улицы, а также «Домом с канарейками» на Коттедж-Гроув-авеню. Фрэнк Льюис Даго открыл кафе и кабаре «Колумбия» на углу Огден-авеню и улицы Ван-Бурен, а Джеки Адлер завел себе два кабака в Бернхэме, среди которых – знаменитый бар и кабаре «Стейт Лайн». Джон Джордан имел в своем распоряжении кафе «Сад» на юге Стейт-стрит, и у Чарли Веста был поблизости кабачок похожего сорта. Однако, несмотря на это возрождение порока, многие из достижений Вэймана и Хойна остались неотмененными; в начале 1916 года по подсчетам комитета пятнадцати в городе функционировало только сорок процентов от того числа домов терпимости, которое имелось в 1912 году, а число уличных проституток сократилось с того времени на восемьдесят процентов.

    Чтобы отвлечь внимание общественности от расследований окружного прокурора, мэр Томпсон начал собственное расследование с помощью комиссии полицейской гражданской службы, которая не имела практического значения, хотя и привела к выдвижению обвинений против одного капитана полиции из-за состояния дел в районе Уоррен-авеню. Одним из главных свидетелей Хойна был капитан О'Брайен, отправленный в отставку после ссоры с новым суперинтендентом полиции Чарльзом Хили. Капитан О'Брайен описал «невыразимо аморальные условия жизни» в негритянских кварталах на юге города и рассказал, что суперинтендент Хили приказывал ему не трогать определенные кабаки ввиду их важного политического влияния. В то же время окружной прокурор опубликовал в начале 1917 года содержание тетради, которую его следователи отобрали у одного лейтенанта из полицейского участка на Лэйк-стрит. В этой тетради содержался список отелей, где велся сомнительный бизнес, и суммы еженедельных платежей, колебавшиеся от сорока до ста пятидесяти долларов. Несколько страниц были заняты списком борделей, домов свиданий и игорных заведений с пометкой «Места Шефа». На одной из страниц были перечислены салуны, которым дозволялось быть открытыми по воскресеньям и после часа. Было там и два списка игорных домов, бань и отелей – один был озаглавлен «нельзя устраивать рейды», другой – «можно устраивать рейды».

    По результатам этих разоблачений окружной прокурор отдал приказ об аресте суперинтендента Хили, который, однако, был тут же выпущен под залог в сумме двенадцати тысяч долларов. Были выдвинуты обвинения также против двух деятелей развратного бизнеса, двух сержантов полиции, одного негра и одного олдермена. Примерно в то же время мэр Томпсон пообещал вычистить все кабаре и салуны с недостойной репутацией. Но никто в результате так и не понес наказания, и никакой чистки тоже так и не произошло.

    8

    На протяжении десятилетия, последовавшего за рейдами Вэймана по югу Чикаго, самым значительным преступным авторитетом города был Большой Джим Колоссимо. Он принадлежал к тем немногим князьям преступного мира, которые после разгона Прибрежного района сделали больше денег, чем до него. Его доходы от бесчисленных предприятий, связанных с развратом, которые либо принадлежали ему, либо находились под его контролем, составляли, по самым осторожным оценкам, пятьдесят тысяч долларов ежемесячно на протяжении примерно восьми лет – для тех лет огромная сумма, пусть и не очень большая по сравнению с доходами бутлегеров времен сухого закона. Тратил деньги Колоссимо тоже щедро. Своему отцу и себе он построил великолепные дома, наполнив их грандиозным набором яркой и безвкусной роскоши. Поддерживал Джим и орду всяких малоимущих родственников, многие из которых получали работу в принадлежащих ему кабаках и борделях. Он содержал большое количество лакеев, а два его шофера водили самые большие и самые яркие автомобили, какие только можно было купить за деньги. На каждом пальце у него было кольцо с бриллиантом, на груди его рубашки сверкали бриллиантовые запонки, на жилете у него висела большая бриллиантовая подкова, ремень и подтяжки его также были увешаны бриллиантами. Драгоценные камни он сотнями покупал у воров и проигравшихся игроков и коллекционировал их, как другие коллекционируют книги или картины. Он носил их в карманах в мешочках из оленьей кожи, и большую часть свободного времени проводил, играя с ними, пересыпая их из руки в руку или складывая в кучки на черной скатерти. Имел большие связи среди политиков и в полицейской среде.

    С тех пор как в возрасте десяти лет отец привез его из Италии, все свои тридцать девять лет жизни в Соединенных Штатах, за исключением двух-трех лет, Колоссимо провел в квартале красных фонарей на юге Чикаго. Свою карьеру он начал разносчиком газет и чистильщиком сапог, но взлет его был стремителен. В возрасте восемнадцати лет он был уже искусным карманником и сутенером с полдюжиной активных девочек под началом. В двадцать с небольшим он с успехом занимался вымогательством. В конце 90-х годов XIX века, несколько раз чудом избежав ареста, Джим устроился на работу дворником – это была его последняя честная работа. В 1900 году его подняли до бригадира, и он организовал среди своих дворников общественно-спортивный клуб, на основе которого позже был создан профсоюз под контролем знаменитого Майка Даго Кароццо. В награду за предоставление голосов своего клуба машине демократов Первого округа олдермен Кенна назначил его начальником регионального отделения, что давало ему иммунитет от ареста, не говоря уже о других привилегиях и возможностях. В 1902 году Колоссимо женился на Виктории Мореско, хозяйке борделя на Армур-авеню, и в итоге взял управление борделем на себя. Через три года эта сладкая парочка открыла еще один бордель, а в 1910-м – знаменитое кафе на Уэбаш-авеню, бывшее на протяжении многих лет центром ночной жизни Чикаго и излюбленным заведением собраний политических партий. В это же время Колоссимо организовал банду торговцев женщинами на пару с Морисом Ван Бивером, привез из Нью-Йорка Джонни Торрио в качестве своего телохранителя и правой руки и приобрел долю собственности в нескольких салунах и домах терпимости. Пропорционально богатству и количеству голосов, которые контролировал Большой Джим, росло и его политическое влияние.

    В дни расцвета Прибрежного района Колоссимо играл роль второй скрипки при Айке Блуме, но после закрытия района красных фонарей власть Блума уменьшилась, и начался взлет Колоссимо. Единственный неудачный период для Большого Джима пришелся на конец лета 1914 года, когда мэр Картер Харрисон отозвал его лицензию на кабак на Уэбаш-авеню. Лицензия была выдана заново, как только мэром стал Томпсон. Хотя в принципе Колоссимо не особенно старался вернуть себе свои кабаки на Армур-авеню после того, как Вэйман и Хойн разогнали Прибрежный район; он ясно понял, что район красных фонарей уже не будет восстановлен, как таковой, и вместо этого сконцентрировал свои усилия на обретении контроля над домами свиданий, большинство которых координировало свою деятельность с салунами и кабаре. В это же время он продолжал борьбу против полиции нравов, распоряжался сборами за покровительство – как своими собственными, так и собранными другими синдикатами, – финансировал захват пригорода Бернхэм Джонни Торрио, евреем Кидом Грабинером и Джейком Адлером – первое нашествие чикагских гангстеров на пригороды. К середине 1915 года Колоссимо был признанным руководителем проституции на юге города, а благодаря своей политической власти был почти столь же влиятелен и в других частях Чикаго.

    По иронии судьбы, косвенной причиной падения Колоссимо послужил романтический интерес к одной из немногих респектабельных женщин, которых он когда-либо знал. Это была Дэйл Уинтер, молодая музыкально-комедийная актриса, которая, застряв в Чикаго после неудачного гастрольного турне, приняла приглашение поработать в кабаре на Уэбаш-авеню, имея в виду бросить эту работу сразу же, как найдет что-нибудь получше. Но Колоссимо влюбился в нее, а она – в него. В марте 1920 года Колоссимо развелся с Викторией Мореско, оставив ей пятьдесят тысяч долларов в обмен на отказ от любых притязаний. Три недели спустя они с Дэйл Уинтер поженились в Краун-Пойнт, штат Индиана, и через две недели медового месяца вернулись в Чикаго.

    Днем 11 мая 1920 года, менее чем неделю спустя после того, как молодожены вселились в дом на Вернон-авеню, Большой Джим сел в автомобиль и, как обычно, поехал в свое кафе. Жена впоследствии говорила, что она собиралась с ним, но он велел ей оставаться дома, потому что ему предстояла деловая встреча. Они должны были встретиться за обедом. Кафе Колоссимо в ту пору представляло собой две длинные комнаты – «южную» и «северную», разделенные стеной, в которой была прорублена арка. Главный вход вел в прихожую, в которой находился гардероб. Приехав на место, Колоссимо направился прямо в свой кабинет, который находился позади «южной» комнаты. Там его секретарь, Фрэнк Камилла, обсуждал с поваром, Антонио Кесарино, меню дня. Колоссимо поговорил с ними минут десять – пятнадцать, но около половины пятого, отметив, что ожидаемый посетитель запаздывает, он прошел через «северную» комнату и вышел в прихожую, явно собираясь выйти на улицу. Мгновение спустя Камилла и Кесарино услышали два выстрела, и Камилла отправился посмотреть, в чем дело. На полу прихожей лежало тело Колоссимо с простреленным затылком. Вторая пуля застряла в стене. Позже полиция сделала вывод, что стрелявший прятался в гардеробе.

    Похороны Большого Джима Колоссимо, прошедшие 15 мая 1920 года, были первыми из череды шикарных похорон, вошедших в моду у представителей преступного мира Чикаго в 20-х годах XX века, которые сильнее, чем что-либо иное, привлекли внимание общественности к смычке между преступными авторитетами и политиками. Архиепископ Манделейн не позволил ни внести тело великого сутенера в католическую церковь, ни похоронить его на католическом кладбище из-за его развода и повторной женитьбы, и отпевание провел дома у Колоссимо пресвитерианский священник преподобный Паскаль де Карол. В завершение отпевания олдермен Банщик Джон Кафлин встал подле гроба на колени и прочел «Аве Мария» и католическую заупокойную молитву. Похоронную процессию, сопровождавшую катафалк на кладбище Оуквуд, составили пять тысяч человек, в том числе – тысяча членов Демократического клуба Первого округа во главе с Кенной и Банщиком Джоном. Но самым поразительным во всей церемонии был не размер кортежа и не количество цветов, которых хватило, чтобы заполнить несколько повозок, а присутствие у гроба трех судей, помощника окружного прокурора, члена конгресса, представителя штата и девяти олдерменов, которые шли рука об руку с такими выдающимися работорговцами, убийцами, ворами и гангстерами, как Джонни Торрио, Айк Блум, Энди Крэйг и Джеки Адлер[25]. «Такая честь со стороны людей, которым полагается претворять в жизнь закон, оказанная человеку, который всю жизнь был сам себе законом, – это нечто большее, чем просто дань памяти другу, – так писала чикагская «Трибюн». – Это знак уважения к силе, вне зависимости от того, каково происхождение этой силы и насколько она справедлива... Это странным образом характеризует нашу систему законности. В какой степени власть, имеющая преступные корни, может влиять на институты порядка и законности? Этот вопрос заслуживает серьезного обдумывания как со стороны тех, кому доверена власть, так и тех, кто эту власть доверяет».

    9

    На момент убийства Колоссимо считалось, что его капитал должен составлять около пятисот тысяч долларов наличными и драгоценными камнями – это помимо дома, заведения на Уэбаш-авеню и его доли собственности в различных предприятиях. Но через несколько недель поисков адвокат Большого Джима объявил, что ему удалось найти только на сорок тысяч драгоценных камней, а наличных вовсе не нашлось; если когда-либо впоследствии их кто-либо и обнаружил, то ни газеты, ни общественность об этом не узнали. По непроверенным слухам, когда Колоссимо убили, в его карманах было сто пятьдесят тысяч наличными. Ни Виктория Мореско, ни Дэйл Уинтер не предъявили претензий на имущество Колоссимо, и по большей части оно отошло к отцу Большого Джима. «Дейли ньюс» списывала исчезнувшее состояние Джима на некие регулярные отчисления, которые он делал «Черной руке». Несмотря на всю свою власть, на всем протяжении своей карьеры Колоссимо оставался жертвой шантажистов: даже в сентябре 1919 года он получил два письма с угрозами, где от него требовалось выплатить десять тысяч долларов. Троих бандитов из «Черной руки» Колоссимо убил лично, и Джонни Торрио, будучи его телохранителем, отправил на тот свет еще нескольких. Но в другой половине случаев Колоссимо шел на выполнение их требований.

    10

    Загадка убийства Большого Джима Колоссимо до сих пор не разгадана, по крайней мере если говорить о строгих доказательствах. Чикагская полиция, однако же, всегда считала, что убийство спланировал Джонни Торрио и нанял для этого известного нью-йоркского убийцу, главу американского отделения Сицилийского союза Фрэнки Уэйла, заплатив ему за работу десять тысяч долларов. Уэйла арестовали в Нью-Йорке, но швейцар Колоссимо, который видел, как убийца зашел в кафе через несколько минут после Большого Джима, был запуган, и отказался признать убийцу при очной ставке.

    С точки зрения преступников у Торрио были понятные и веские причины для устранения Колоссимо. За первые шесть лет своего пребывания в Чикаго, начиная с 1908 года, Торрио, похоже, был вполне доволен ролью подчиненного Большого Джима. Однако с закрытием районов красных фонарей его таланты организатора внезапно оказались востребованными, и он стал приобретать все большее влияние в деловой и политической машине Колоссимо. Когда временем и вниманием воротилы все больше стала овладевать Дэйл Уинтер, обязанности по управлению преступным бизнесом стали по большей части переходить к Торрио, а вместе с ними – и многие из политических прав и привилегий босса. На протяжении нескольких лет Торрио был более влиятельной в криминальном мире фигурой, чем Колоссимо, но бразды правления по-прежнему находились в руках Большого Джима, которому и доставалась львиная доля прибыли. Торрио заполучил и столь желанный плацдарм в округе Кук, успешно захватив Бернхэм, что стало возможным только благодаря полной коррумпированности окружных и деревенских чиновников. Бернхэмские кабаки приносили хорошую прибыль и были неплохо прикрыты, и Торрио несколько раз просил Колоссимо дать ему возможность заполонить своими заведениями и другие пригороды, объединив получившееся княжество сетью придорожных гостиниц. Но Большой Джим был полностью поглощен своей новой возлюбленной и не проявлял особого интереса к амбициозным планам Торрио. Он определенно стоял у Торрио на пути и просто должен был умереть.

    11

    Одно из первых действий Торрио, совершенных им после того, как он занял место Колоссимо, имело для Чикаго самые страшные последствия – он взял под свое покровительство молодого громилу из Нью-Йорка по имени Альфонс Капоне, который бежал из метрополии, решив по ошибке, что убил в драке в одном бруклинском салуне человека. На момент появления Капоне в Чикаго ему было только двадцать три года, но полиция Нью-Йорка уже дважды вызывала его по делу об убийстве, и весь Бруклин знал его как громилу и неплохого стрелка. Работал он и на знаменитую банду Пяти Точек, принадлежавшую к числу самых страшных преступных организаций страны, членами которой были несколько его двоюродных братьев. Поскольку рекомендаций ему было достаточно, Торрио немедленно предоставил ему работу охранника и вышибалы в одном из бернхэмских кабаков. Но Капоне проявил такие недюжинные способности, что вкоре занял должность управляющего в одном из самых крутых кабаков Торрио, «Четыре двойки» на Уэбаш-авеню, 2222 – это был четырехэтажный дом с салуном на первом этаже, офисами Торрио на втором, игорными столами на третьем и борделем на четвертом. Позже Капоне сменил на посту менеджера «Четырех двоек» один из его братьев, Ральф, известный как Ральф Браун. У Торрио была доля собственности и еще в одном похожем кабаке – это был «Рекс» на Стейт-стрит, 2138, которым управлял Деннис Куни, которого «Дейли ньюс» называла правой рукой Майка Кенны.

    За время пребывания Аль Капоне менеджером «Четырех двоек» он стал первым помощником Джонни Торрио и главой убийц, но для посторонних он больше двух лет оставался в тени. В августе 1922 года его известность была столь мала, что, когда он стал участником автомобильной аварии, газеты поместили сообщение об этом на последних страницах, обозвав его при этом «Альфред Капони». В те дни Капоне был типичным громилой, грубым и жестоким, говорил вульгарно и одевался броско; ничто не выдавало в нем будущего лощеного преступного авторитета. В преступном мире его знали под именем Меченый Аль Браун, из-за двух параллельных шрамов на левой щеке. По его словам, раны эти он получил, сражаясь во Франции в составе 77-й дивизии. На самом же деле его полоснули ножом в драке в одном из танцевальных залов Бруклина. В призывных списках его имя числилось, но на службу в армию он так и не был призван.