Загрузка...



Глава 10

Интерлюдия; эпоха недостаточных решений

I

После Люцена Тридцатилетняя война потеряла свою остроту. Шведская сторона не могла выставить вождя, сопоставимого по престижу с Густавом-Адольфом и способного удержать от распада Евангелический союз, который начал трещать по всем швам. Ни один полководец не обладал стратегическими талантами покойного короля, чтобы одержанная победа имела долгосрочные результаты. Никто не мог сравниться с ним даже в тактических способностях; лучшим после короля был Бернгард Саксе-Веймарский, но в битве при Нердлингене в 1634 году он потерпел поражение, изменившее весь ход войны. Поэтому есть основания считать битву в определенной степени решающей.

Она имела два последствия. Саксония во главе с Иоганном Георгом и несколько примкнувших к ней меньших княжеств, освободившись после Брейтенфельда от страха перед имперскими притязаниями Фердинанда и после Люцена перед имперскими притязаниями Валленштейна, начали с императором переговоры о сепаратном мире. Фердинанду наконец стало ясно, что об империализме надо забыть и жить в мире, который утратил понятие европейского единства. После Нердлингена вся юго-западная Германия оказалась под властью императора, и он снова сомкнул вокруг Франции кольцо Габсбургов, за прорыв которого Ришелье заплатил шведскому королю.

Новый этап ознаменовался беспрепятственным проходом испанских военных сил из Италии в Нидерланды; а после выхода саксонского альянса из войны Ришелье понял, что больше не может медлить, в надежде найти еще одного союзника такого калибра, как Густав-Адольф. Франция вступила в войну, и еще в течение тридцати лет армии маршировали по холмам и долинам Германии, оставляя за собой такое опустошение, что двести лет спустя страна не оправилась от него.

Таков был единственный действительный результат. Имена выдающихся личностей военной истории рассыпаны по страницам Тридцатилетней войны: шведы Банер, Торстенссон, Врангель, ученики Густава-Адольфа; Тюренн, великий Конде, Монтекукули. Десятки знаменитых битв и кампаний, вызывавших восхищение солдат; но никакого результата. Вестфальский мир 1648 года был заключен, потому что все участники были истощены.

Почему так случилось? Да потому, что все пытались копировать Густава-Адольфа и, как это обычно происходит с подражателями, внимание уделялось деталям, а не целому. Копировали его боевые порядки глубиной в шесть или три шеренги мушкетеров против огромных батальонов пикинеров; копировали легкую артиллерию и кавалерию, вооруженную холодным оружием; копировали методы снабжения войск с помощью заранее подготовленной системы складов; а по прошествии некоторого времени начали копировать процесс набора регулярной армии.

Но неизменно в копиях что-то шло не так, чуть-чуть не по плану. Пушки никогда не получались такими же легкими и подвижными, как у Густава-Адольфа. Кавалерия в большинстве случаев совершала атаки медленной рысью, за исключением войск под началом великого Конде. Густаву-Адольфу удалось добиться с конницей таких успехов, что она снова приобрела в бою первостепенную важность, в большинстве армий стала такой же, а иногда более многочисленной, чем пехота; проблема снабжения превратилась в основном в вопрос фуража. Система военных складов деградировала до того, что превратилась в вещь в себе; обычно складом была крепость, считалось весьма почетным вынудить противника оставить место военных действий, захватив такую point d'appui[12]. По существу, это стало главной целью; Тюренна считали нарушителем правил из-за того, что он желал биться в сражениях, а не вести позиционную войну, его частенько удостаивали высочайшим повелением не вступать в открытый бой.

Также общим правилом на поле битвы стало имитировать то, что называли методом Густава-Адольфа. Он изобрел бой, при котором пехота стояла в две линии, пушки вдоль линии фронта, кавалерия на флангах. Впоследствии такое построение стало общепринятым. Военачальники не смогли осознать, что при Брейтенфельде и Люцене король поставил свои пушки по фронту, чтобы добиться от них наилучшего результата в бою с терциями пикинеров; при Лехе он поступил совершенно иначе. Эти «диадохи»[13] полностью упустили из внимания то обстоятельство, что в обоих сражениях параллельное построение соблюдалось только вначале; и первое решил полевой маневр, а во втором Густав-Адольф сконцентрировал вес всей своей армии в один кулак, чтобы отрезать противника от его коммуникаций. Эпигоны даже не пытались по-настоящему сочетать три рода войск в соответствии с их возможностями. Обычно в сражении кавалерия билась с кавалерией, пехота с пехотой; исход битвы решался в тот момент, когда чьи-то линии разом поддавались под натиском.

Также никто не вел преследование по окончании битвы. Густав-Адольф, изучив походы Александра, знал, что это такое, и беспощадно применял его во многих битвах и после переправы через Лех, но при Люцене король погиб слишком рано, чтобы отдать приказ преследовать врага, а при Брейтенфельде оно было излишне. Там он разбил наемную армию в бою и прекрасно понимал, что после разгрома поход, для которого собрали неприятельскую армию, завершился и армия распадется сама собой. Армии после Густава-Адольфа имели более крепкие внутренние связи. Он научил их дисциплине; армии не рассеивались с поражением, но отступали в ближайшую крепость и ожидали подкрепления; это удавалось им, поскольку их никто не преследовал. Проигравшая сторона тех показных битв и прославленных побед бывала отброшена назад, а не разгромлена, и череда маневров и отходов в крепости продолжалась без конца. Искусство войны стало таким же формальным, как фехтование на деревянных рапирах, и таким же результативным.

Такое положение дел продолжалось сто лет.

II

В последний период Тридцатилетней войны проявилась новая концепция — концепция экспансионистского государства. Она давно дремала, готовая начать действовать, и распад фундаментального понятия о единстве христианского мира (следствие Реформации) пробудил ее. Доминирующая политическая идея периода, последовавшего за Вестфальским миром, заключалась в том, что европейские государства ведут ожесточенную конкурентную борьбу за власть, богатство, территорию и многое другое; и эта мысль получила мощную поддержку после колонизации заокеанских земель и появления на рынке привозимых оттуда товаров. Каждое государство соревновалось с другими за возможности расширения, а естественным выражением конкуренции стала война, она была естественным занятием высших классов общества.

В 1661 году в эту борьбу вступил новый участник в лице Людовика XIV, короля Франции. Он был великолепен и горд, ему принадлежат слова о том, что государство — это он. После смерти своего наставника великого кардинала Мазарини Людовик объявил, что сам будет своим первым министром. Оказалось, что он способен на это, ибо отличался энергичностью, терпеливостью и, по меньшей мере в молодости, умел выбирать себе помощников среди самых талантливых людей. Идея экспансионистского государства играла значительную роль в его мировоззрении; он сомневался в ней не больше, чем в оправданности убийства коровы ради того, чтобы сделать из нее отбивную.

Отсюда войны. Войны, вначале направленные на прорыв кольца Габсбургов вокруг Франции, потом на то, чтобы сделать страну неуязвимой для угрозы любой другой нации или союза наций. Молодому Людовику XIV повезло застать Англию при правлении последних отпрысков династии Стюартов, занятых лишь собой; Испанию при Карле II, страдавшем обмороками, припадками и безразличием ко всему, что не касалось церковных дел, а Священную Римскую империю — занятую выяснением отношений с агрессивной Турцией. В течение почти трех десятилетий французы достигли большинства своих целей, причем с долгосрочным эффектом: например, левого берега Рейна и части испанских Нидерландов, защищавшей Париж от нападений с севера. Свои военные кампании они вели в соответствии со схемой, стратегией и тактикой, характерными для второй половины Тридцатилетней войны. Вступали в битвы, не решавшие ничего, кроме того, что победившая сторона получала возможность осадить следующую крепость. Поскольку действия велись на густонаселенной и прорезанной водными путями территории, крепости приобрели небывалое значение. Главную роль в войнах стали играть инженеры, и больше всех прославились Вобан во Франции и Когорн в Голландии.

III

К 1700 году перемены коснулись технологической и политической областей. Главное нововведение в технологии — штык — было изобретено и введено во Франции в 1687 году, а в большинстве других стран появилось в течение следующих десяти лет. Оно сделало пикинеров ненужными, снабдив мушкетеров оружием, пригодным для отражения атаки и для обороны от кавалерии, а также упростив тактику пехоты.

Политические перемены проявились в том, что во всех экспансионистских государствах пустила корни новая идея — идея равновесия сил. Когда все государства, расширяясь, конкурируют между собой, они оказываются в равной опасности в случае, если одно становится так велико по территории и богато ресурсами, что может поступать без оглядки на других. Это в корне противоречило намерениям Людовика XIV, желавшего добиться для Франции именно такого положения, и со смертью короля Испании Карла II идеологический конфликт достиг своего апогея.

Король умер бездетным, и на его наследство могли претендовать Людовик XIV и Леопольд, император Священной Римской империи. Оба отказались от претензий на испанский трон в пользу младших отпрысков — Людовик в пользу своего второго внука Филиппа Анжуйского, Леопольд в пользу своего второго сына Карла Австрийского. Оба властелина согласились поделить часть громадного испанского наследства, включавшего южные Нидерланды и большую часть Италии, не считая обширных заморских владений. Но восшествие того или другого на испанский трон нарушило бы драгоценное равновесие сил: сосредоточение сил и эффективное управление позволило Франции занять недосягаемое положение сильнейшей нации на континенте, а победы над турками дали австрийцам контроль над всей Венгрией. В Европе рассудили, что французская угроза опаснее, учитывая то, что по завещанию Карла II Испанского его владения переходили к Филиппу, и испанцы согласились с его волей. Англия и княжества Священной Римской империи создали Большой альянс с Голландией против Франции, и началась Война за испанское наследство. Бавария договорилась с Францией, что есть ключевой факт; одной из военно-политических целей Людовика было лишить Леопольда императорского трона и возвести на него династию Виттельсбахов, передав Мюнхену столичные полномочия.

Эта война дала миру несколько замечательных полководцев, самым выдающимся из которых был принц Евгений Савойский, из-за тщедушного сложения не сумевший продвинуться по служебной лестнице во Франции, несмотря на высокое рождение. Он уехал в Вену и там необычайной отвагой и способностью брать ответственность на себя добился маршальского звания в возрасте двадцати пяти лет. Причины, из-за которых любому командиру той эпохи было трудно достичь убедительного успеха, видны на классическом примере его похода против турок в 1697 году. Принц разгромил их при Зенте на реке Тиса, где турки потеряли 20 тысяч человек, а по возвращении в Вену был арестован за то, что вступил в сражение без приказа.

Во всех инстанциях, вплоть до министерских кабинетов, господствовала доктрина войны маневров и осад, воевать жесткими методами считалось не джентльменским поведением, и даже победа каким-то образом могла расстроить магическое равновесие сил. Это умонастроение бытовало повсеместно, подобно концепции конкуренции и экспансии государств, хотя не высказывалось вслух. Только человек близкий к гению мог освободиться от него, чтобы сформировать собственные идеи: как в общем, так и в частностях, как в политическом, так и в военном смысле.

Таким человеком оказался Джон Черчилль, герцог Мальборо, о котором доподлинно известно, что он начал карьеру с того, что в нужный момент выскочил из окна в комнате королевской любовницы. Его талант к войне был почти равен его таланту к интриге; несмотря на некоторые сомнительные связи, он был назначен командующим армии Большого альянса в Нидерландах. Первые два года он вел кампании по общепринятому шаблону. Его армия по меньшей мере наполовину состояла из голландцев, и к штаб-квартире были прикомандированы голландские гражданские чиновники, наблюдавшие за соответствием его действий намерениям правительства, а намерения эти заключались в том, чтобы избегать открытых сражений и брать крепости.

Черчилль брал крепости, но между тем Большой альянс потихоньку проигрывал войну. Виллар, самый способный из французских фельдмаршалов, загнал армию во главе с принцем Людовиком Баденским в Штольхольфен, что на среднем Рейне, запер ее там несколькими отрядами и связался с курфюрстом Максимилианом II Баварским. Императору Леопольду в это время пришлось иметь дело с венгерским восстанием. Едва ли он смог бы выставить хорошую оборону, если бы соединенные франко-баварские силы двинулись на Вену, как предлагал Виллар. Однако курфюрста Максимилиана интересовала только быстрая прибыль, а его понятие о прибыли было так же ограничено, как и другие понятия в период экспансионистских государств и равновесия сил. Вместо того чтобы смело ударить по империи, Максимилиан настоял на том, чтобы потратить 1703 год на захват Тироля для Баварии. Виллар так резко обошелся с ним, что сделался персоной нон грата. В 1704 году Людовик XIV воспользовался старым политическим трюком, отвергнув человека, предложившего непопулярный план, но приняв план. Виллара отозвали; его заменил новый маршал Марсен, получивший приказ настоять на своем и выступить в сердце Австрии. Он располагал для этого всеми средствами.

Принц Евгений добился некоторого успеха в Италии, действуя от имени империи; его вызвали в Вену, чтобы возглавить оборону, но гарнизон был очень слаб, вначале не более 10 тысяч человек против 50 тысяч франкобаварцев, если не больше. Он связался с Мальборо, или Мальборо связался с ним, соблюдая полную секретность (чтобы не пронюхали голландские чиновники и императорский военный совет), и согласовал с герцогом план кампании. В то время главная французская армия находилась в Нидерландах; другая у Мозеля, к северу от Меца; еще одна в Бадене под началом маршала Таллара, не считая войск Марсена и курфюрста Максимилиана в Баварии. С наступлением весны главный армейский корпус Евгения Савойского, понемногу получающий подкрепления, выступил на запад, чтобы присмотреть за Талларом в Бадене. План Мальборо, как он был представлен голландцам, заключался в том, чтобы подойти к Мозелю. Итак, 25 мая он двинулся в Кобленц, где Мозель впадает в Рейн, но не повернул вверх по Мозелю, а перешел Рейн и отправился на восток, в направлении Баварии и Дуная.

Поход по плохим дорогам с громоздким транспортом по современным понятиям был очень медленным, но относительно скорости передвижения и распространения информации, типичным для той эпохи, он несся с реактивной быстротой. 3 июля Мальборо был у крепости Донауверт на Дунае, представлявшей определенную важность. Он взял ее приступом с первой попытки, причем франко-баварские войска потеряли 10 тысяч человек, и затем принялся так рьяно разорять баварскую землю, что известие об этом заставило курфюрста издать крик муки и вызвать армию Таллара из Бадена. Евгений Савойский не замедлил соединиться с Мальборо в начале августа и двинулся вперед, к деревне Бленхейм, где на берегу Дуная стояли франко-баварские силы.

60 тысяч солдат Марсена и Таллара заняли боевой порядок позади заболоченного ручья, правый край закрепился в Бленхейме и на речном берегу, левый в селении Оберглау. Они не ждали сражения, поскольку у Мальборо и принца было только 56 тысяч человек. Было немыслимо, чтобы кто-то атаковал такие сильные позиции. Но утром 13 августа 1704 года имперцы и англичане выступили вперед как бы для разведки и продолжали наступать. Таллар допустил ошибку, сконцентрировав пехоту в двух деревушках; Евгений прижал его левый край в Оберглау и буквально осадил его. Мальборо при помощи нескольких отрядов необычно стойких пруссаков сделал то же в Бленхейме и затем прорвал кавалерию вражеского центра. К тому времени, когда над дымящимся полем сгустился вечер, Франция и Бавария потеряли убитыми, ранеными и пленными 38 609 человек, и сам Таллар был захвачен.

Теперь победа была решающей; но область ее действия оказалась невелика, кроме того, она имела характер отрицания. Бленхеймская победа решила, что Виттельсбахи не заменят Габсбургов на императорском троне, что империя не выйдет из войны, а Франция не установит гегемонию в южной Германии. Но она не решила исход войны на остальных территориях. В 1705 году Мальборо вернулся в Голландию, чтобы защищать ее границы, задержанный нехваткой людей и денег, тогда как Евгений отправился в Италию, в долину реки По.

В 1706 году Мальборо собрал достаточно войск, заручился высочайшими соизволениями, чтобы предпринять новое наступление, и выиграл еще одну битву при Рамильи. Результатом ее стало то, что испанские Нидерланды с Брюсселем, Дюнкерком, Антверпеном и Лувеном попали в руки альянса. Евгений Савойский разбил французов при Турине и отнял у них и испанцев всю Италию. В 1708 году оба военачальника снова оказались вместе и выиграли знаменитое сражение при Уденарде; в 1709 году они разбили французов при Мальплаке в «смертельной битве». Но потом не происходило ничего, кроме новых маневров и осад во Фландрии, Брабанте и Лотарингии. К 1713 году война постепенно сошла на нет.

По условиям мира испанские Нидерланды и испанская Италия были переданы империи. Таким образом, битвы при Рамильи и Турине задним числом стали решающими, как и Бленхейм. Шаблонные кампании с крепостями, тихоходными армиями, воздерживающимися от сражений; объединенными государствами, легко способными восполнить потери, и опасениями, что сегодняшний союзник станет завтрашним врагом, привели к тому, что оборона приобрела большую важность, чем нападение. Равновесие сил было достигнуто, экспансии государств положен предел; на поле боя не осталось идей и идеалов, только мелкие перемены в рамках одной системы, которые решались в сражении, но без ненависти. Искусство войны от призывных пунктов до пороховых заводов больше не позволяло решать важные вопросы в ходе войны или с помощью войны.


Примечания:



1

Метеки в Древней Греции — чужеземцы (переселившиеся в тот или иной полис), а также рабы, отпущенные на волю.



12

Точка опоры (фр.).



13

«Диадохи» — военачальники — наследники империи Александра Македонского.