Загрузка...



Глава 2

Рыжеволосый царь в Беневенте

I

Крючконосый посол от северных племен был до нелепости напыщен в своей длинной не по росту тоге. Его ломаный греческий язык вызывал смех, и собравшиеся на агоре граждане расхохотались, когда он потребовал репараций за четыре корабля, разгромленные местной чернью. Всем было известно, говорили ораторы, что эти корабли не имели права входить в гавань, и толпа совершила неофициальный акт правосудия в соответствии с законом. Поэтому под общий хохот посла закидали комьями грязи. Через некоторое время он прекратил попытки объясниться, подобрал грязную тогу, невразумительно буркнул о том, как долго придется ее отстирывать, и гордо удалился прочь.

После его ухода отцов города осенило, что отправившие посла племена довольно многочисленны и могут сильно навредить крестьянам в отдаленных землях. Тогда было решено отправить по Адриатике посольство в Эпир к царю Пирру и попросить у него помощи им во имя гомонойи, союза греков против варваров, обещая ему право забрать себе все, что захватит у племен. Царь Пирр был рад подходящей возможности. Близилось его сорокалетие; всю жизнь в нем проявлялись черты авантюриста, начиная с раннего детства, когда однажды ночью иллирийцы забрали Пирра и бежали от тех, кто узурпировал трон его отца. Повзрослев, юношей он вольнонаемником участвовал в великой битве при Ипсе, которая решила, что наследие Александра не останется единым, а будет разделено на отдельные владения. Он встал не на ту сторону и оказался среди заложников в Египте.

Там он встретил Беренику, одну из царских жен, и произвел такое впечатление на эту волевую женщину, что она отдала ему в жены свою дочь, затем позаботилась о том, чтобы Пирр получил достаточно денег, собрал армию и отправился на родину. Это был хороший политический ход, поскольку египетский фараон Птолемей вел борьбу с унаследовавшим Македонию родом, и все, что могло ослабить старое царство, шло ему на пользу.

По боковой линии Пирр был родственником великого Александра и потомком Ахилла, о чем свидетельствовали рыжие волосы, которые он носил подобно легендарному герою гомеровского цикла. Прибыв в Эпир, он доказал, что является тем человеком, которого в нем видел Птолемей. Очень быстро он собрал армию у границ Македонии и занял половину страны, чье население признавало его солдат такими же греками, как они сами. Его военное искусство изумляло; подобно Филиппу, его правление отличалось разумностью и справедливостью. Считали, что люди из его рода более выносливы в войне, чем умны, но он во всех отношениях опровергал это суждение.

Нельзя сказать, чтобы ему не хватало военных талантов. Из своей армии он выковал инструмент, не уступающий армии Филиппа Македонского; у него было даже то преимущество, что Пирр находился в дружественных отношениях с Селевком Никатором, перед которым пал греческий Восток после распада империи Александра. От этого властителя Пирр получил слонов, в то время одно из самых внушительных боевых средств. В Индии они показали, что способны оказать сопротивление любой коннице, даже гетайрам Александра.

Но Пирру с таким же безграничным честолюбием, как у Александра, и доведенной до совершенства армией некуда было идти. Перспектива была одна: война против другого эллинского государства, но опыт показал, что такая агрессия вызовет к жизни альянс против общего врага; в обычае среди городов-государств было объединяться против сильнейшего. По этой причине Пирра так обрадовало послание, из Тарента о том, что городу угрожают племена варваров. На варварском Западе были те же широкие возможности, какие нашел Александр Македонский на варварском Востоке; и рыжеволосый царь Эпира немедля откликнулся на обращение тарентинцев.

Весной 280 года до н. э. он прибыл в Тарент, преодолев яростный шторм, угнавший несколько кораблей Пирра к берегам самой Ливии. Дельфийская пифия посулила ему победу. Киней, его доверенное лицо, оратор и философ, отправился в город немного раньше с 3 тысячами человек и уже был готов отчитаться. Что касается жителей Тарента, они встретили царя не слишком благосклонно, поскольку имели склонность к демократическому правлению. Кроме того, они заключили альянс с городом Фурии; а находясь на противоположном берегу Тарентского залива, Фурии представляли собой превосходный опорный пункт, откуда можно было грозить варварским шайкам, делавшим вылазки на восток вдоль побережья.

Относительно варваров Киней сообщил, что о них говорят как о довольно опытных воинах. Несколько их племен составили одну из тех конфедераций, что быстро создаются и быстро распадаются у варваров. Недавно они приняли участие в войне с самнитами, крепкими горцами центрального полуострова, у которых, вероятно, можно будет получить наемников. Пирр решил отправить послов к самнитам и стал дожидаться подхода остальных войск, имея при себе всего 2 тысячи воинов и двух слонов.

Когда все войска были в сборе, они насчитывали 20 тысяч пехотинцев, 3 тысячи всадников, 2 тысячи лучников, 500 пращников и 20 слонов. Царь немедленно закрыл гимнасии и прогулочные портики, запретил все празднества и гуляния как неуместные в военное время.

Это не прибавило ему популярности у жителей Тарента, но они вышли на учения, и местные гоплиты составили подразделение, которое заменило гарнизон, который царь оставил в цитадели.

Можно предположить, что на подготовку ушло несколько месяцев. По ее окончании Пирр выступил из города с армией, которая, за исключением слонов, практически копировала армию Александра Великого, набранную для азиатского похода. Подобно македонской армии, сердцевину войска составляли сплоченные шеренги выученных фалангитов, на флангах рядом с конницей располагались гипасписты. В личной гвардии Пирра было меньше воинов, чем гетайров, поскольку эпироты не были очень хорошими всадниками, но он взял за образец обычай Александра набирать в элитные войска лучших людей отовсюду, невзирая на происхождение, и гвардия росла. А пока основную часть его конницы составляли фессалийцы, отличные воины. Киней договорился с несколькими городами греческой Италии о снаряжении союзного контингента гоплитов, хотя варваров, по сообщениям, было больше, чем воинов у Пирра.

После этого рыжеволосый царь выступил в поход и, как того требовали общепринятые нормы вежливости, послал вперед гонца, предлагая свою кандидатуру в качестве третейского судьи в разногласиях между тарентинцами и варварами. Некоторое время спустя посланец вернулся с гордым ответом: Пирра не принимают как арбитра и не боятся как врага. Царь продолжил путь, стал лагерем на вершине холма у реки Лирис неподалеку от Гераклеи и верхом отправился на разведку, желая рассмотреть варварский лагерь на противоположном берегу.

Его глазам открылась римская консульская армия.

II

Со своего места царь увидел аккуратный частокол, которым был обнесен римский лагерь, часовых, расставленных по порядку, мускулистых невысоких солдат в добротных шлемах и кольчугах из железных пластин, гуськом шагавших к реке за водой. Обернувшись к одному из своих военачальников, он сказал: «Порядок в войске у этих варваров совсем не варварский».

Больше он не успел ничего сказать. Узнав о его приближении, римляне хлынули из лагеря к бродам, вспенивая реку легковооруженными воинами. Было бесстыдством не ответить на вызов; больше того, в те времена по соображениям не тактики, но обычаев и чести считалось желательным начинать сражение после перехода на противоположный берег реки, как поступил Александр на Гранике. Пирр приказал Мегаклу вывести и построить фалангу, а сам встал во главе конницы, намереваясь остановить дерзкое наступление римлян.

Тогда завязался главный бой его жизни. Всадников у римлян было меньше, чем царь полагал, но они оказались куда лучшими воинами, чем он ожидал; за конницей войска Пирра наткнулись на легионеров, с которыми грекам дотоле не приходилось иметь дело. Вооружение легионеров состояло из больших полуцилиндрических щитов, которые они смыкали, обороняясь, коротких копий и тяжелых коротких мечей. Они разделились на небольшие отряды — манипулы и выстроились в шахматном порядке в отличие от обычной для греков сплошной линии. Манипулы проявили удивительную подвижность. Стоило только ударить во фланг одной из них, как противника тут же с фланга атаковала другая. Лошадь Пирра была убита под ним, его конная гвардия отброшена, сам он еле успел укрыться за фалангитами, прежде чем две передние линии сошлись в схватке.

Столкновение было оглушительное; когда конница врезалась во фланги, началось одно из самых ожесточенных сражений в истории. Фалангитам пришлось сомкнуть ряды, поскольку на открытых местах римским отрядам, расположенным в шахматном порядке, удавалось дробить фалангу на отдельные части, после чего римляне бросались в разрывы, вонзая в неприятелей свои короткие мечи и ударяя их под подбородки верхними краями больших щитов. Римляне не могли пробиться сквозь крепкие ряды фаланги, но и та могла лишь обороняться, не больше. Семь раз противники расходились и сталкивались снова. Обе стороны несли ужасные потери; римская линия была длиннее греческой, хотя не такой глубокой; гипасписты на флангах терпели поражение. Мегакл погиб, и фаланга дрогнула, но Пирру наконец удалось вывести из арьергарда неторопливых слонов, направив их против конницы на правом фланге римлян.

До той поры ни один римлянин не видел и не слышал о громадных чудовищах; лошади, как обычно, не вынесли их вида. Римская конница обратилась в бегство и смяла боевые порядки легионов, а Пирр напал во главе фессалийской конницы на пришедших в замешательство врагов, и битва была выиграна.

Это была не Александрова победа. Римляне потеряли 7 тысяч убитыми и 2 тысячи пленными, а у Пирра только погибли 4 тысячи человек — 16 процентов от всего войска. Пришлось вырубить целый лес, чтобы сжечь мертвые тела, о погоне не могло быть и речи. Римляне удерживали свои переправы и лагерь, пока не подготовились к уходу.

По заведенному Александром обычаю греческие монархии предлагали пленникам перейти на службу к победителям, и Пирр сделал захваченным римлянам традиционное предложение. К его удивлению, те единодушно отвергли предложение; царь не получил ни одного воина.

Не считая самой битвы, это обстоятельство должно было заставить его понять, что он столкнулся с необычным явлением; некоторые данные свидетельствуют о том, что он в какой-то степени осознал это, но продолжал поступать в соответствии с принятым стереотипом. Поскольку теперь все греческие города южной Италии с энтузиазмом присоединились к нему, у него появились причины действовать именно так. Лучший способ покончить с конфедерацией варварских племен — ударить по ее связям, как это сделал Александр сначала в Бактрии и потом в Индии; рыжий царь отправился в поход на Рим.

Там его ждал еще один сюрприз: конфедерация не показывала ни единого признака распада. Неаполь и Капуя отказались впустить его, под покровом ночи местные жители с деревьев стреляли по его кострам; а когда Пирр подошел к стенам города, оказалось, что там стоит еще одна консульская армия, причем крупнее той, которую он разгромил. Римляне даже изыскали ресурсы, чтобы прислать в подкрепление отступившим силам два дополнительных гарнизона.

Разумеется, варвары с такой военной организацией могли бы стать полезными союзниками, не хуже фессалийцев. Кроме того, Пирр уже получил несколько предложений, открывавших ему дорогу в сказочно богатую Сицилию, с которой прибыль будет куда больше, чем с упрямых горцев. Пирр отправил в Рим Кинея с дарами для сенаторов и жен высокопоставленных лиц и предложением мира и дружбы. Он обещал отпустить пленников в обмен на то, что римляне обязуются соблюдать неприкосновенность греческих городов, оставить самнитов в покое и покинуть свои южноиталийские колонии, в том числе в Лукании. Иными словами, Пирр предлагал римлянам заключить союз и определить границы, по которым южное и западное Средиземноморье будет открыто для имперских притязаний Пирра.

Появление Кинея в Риме было отмечено с подобающей торжественностью как первый невраждебный контакт двух разных цивилизаций. Дары оратора с достоинством отклонили, но самого его с уважением выслушали, и некоторые сенаторы уже подавали голоса, склоняясь принять предложения. В этот миг в зал на руках внесли патриция Аппия Клавдия, слепого старца, который произнес первую воинственную речь, зафиксированную в римских летописях. «Теперь, — сказал он, — я слепой; жалею, что не оглох, ибо тогда я не слышал бы из уст римлян постыдных советов»; неужели они не понимают, что мир с Пирром, заключенный после поражения, откроет путь для других посягателей со всего мира и конца этому не будет? Рим ни с кем не заключит мира на своей земле.

Старец убедил сенаторов; Кинея отправили восвояси, велев передать, что Рим уже собрал войск больше, чем потерял в битве. В римскую армию вошли не только римские граждане, но и жители всех союзных территорий центральной Италии; воевать с ними — все равно что сражаться с лернейской гидрой. К тому же римляне назначили двух новых военачальников П. Сульпиция и Деция Муса; возможно, они неплохо себя проявят.

Казалось, это не произвело особого впечатления на Пирра. В конце концов, Геракл нашел способ победить гидру, а Пирр считал себя почти военным гением и доказал свой талант. Однако теперь он выбрал более осторожную стратегию: отступил к своим базам в южной Италии, собрал значительные союзные войска и двинулся в северном направлении вдоль побережья Адриатического моря; зону его коммуникаций защищали антиримски настроенные южные самниты. Удалившись от Рима на север и ожидая подхода новых антиримских сил, он создал передовую базу для нападения на город, затем отправился в глубь страны, намереваясь перейти через Апеннинский хребет…

Здесь Пирр натолкнулся на консульскую армию примерно в 40 тысяч солдат, равную по численности его войску с учетом контингента союзников. Среди народностей, населявших ту местность, было столько же настроенных за римлян, сколько и настроенных против них, а консулы наладили превосходную разведывательную службу. Чтобы остановить Пирра, римляне выбрали место на реке Ауфид близ города Аускула, в крае непролазном и лесистом, где заболоченные берега реки мешали передвижениям Пирровой конницы и слонов. Римляне перешли через быстрый поток и построились параллельными боевыми порядками, разместив фланги на болотах, и в апреле 278 года сражение началось.

В центре Пирр поставил фалангу; чтобы не дать охватить себя с флангов, что едва не погубило его в Гераклее, расширил передовую линию в обоих направлениях греческими гоплитами и самнитами, разделив их на отдельные отряды, подобные манипулам. Обе армии вели детально спланированные военные операции, перевеса не было ни на той ни на другой стороне, как часто случалось в сражениях древности, пока одна сторона не начинала слабеть. Ночью как бы по взаимному согласию битва была приостановлена. И тут Пирра озарило: что делает этих варваров такими опасными? Они применяют против пехоты общепринятую тактику конницы, то есть попеременно атакуют сплоченными ударными группами, которые затем отходят, уступая место для атаки второй линии манипул, затем третьей. Он должен взять их в тиски, не дать им свободно маневрировать. С этой целью царь выставил на фланги легковооруженных воинов, укрепив свои уязвимые позиции на болотах и обеспечив себе больший простор для передвижений. Он хотел пустить в ход слонов, но в первый день не смог это сделать так, чтобы в рядах его войска не образовался гибельный разрыв.

Утром римляне снова атаковали, и Пирр двинул слонов вперед по низине, расставив между ними легковооруженных воинов. Римляне подготовились к встрече с чудовищами, укрепив на своих колесницах длинные острые копья, но местность была слишком неровная, и слоны прорвали вражеские ряды. Им удалось обратить в бегство римскую конницу и добраться до легионеров, хотя с большим трудом; отряды союзников на флангах фаланги готовы были отступить, сам Пирр был тяжело ранен. Римляне потеряли 6 тысяч человек, но не отдали переправы и лагерь.

Пиррова победа при Аускуле вошла в крылатую фразу, которую произнес царь в ответ на поздравления: «Еще одна такая победа, и я погиб». Погибли три с половиной тысячи человек, в том числе многие его военачальники и ближайшие друзья, настоящий цвет армии; гвардия гетайров была практически уничтожена, и Пирр не больше приблизился к окончанию войны, чем до Гераклеи. Римляне собирали новые легионы.

III

С этого времени рыжеволосый царь начал осознавать недостатки своей стратегии. Подкреплений, прибывших к нему из-за Адриатики, не хватило, чтобы восполнить его потери, особенно в командном составе, а италийские города, где он мог бы набрать новые войска, все явственнее проявляли нежелание идти против римлян. Поэтому, приняв разумное стратегическое решение, он приостановил военные действия, расширяя тем временем свои базы и приняв предложение, поступившее к нему из Сицилии.

Сицилийцы обратились к нему, предложив занять Акрагант, Сиракузы и Леонтины и попросив изгнать карфагенян, захвативших большую часть острова и угрожавших захватить его весь целиком. К Карфагену Пирр чувствовал только презрение, с которого он начал свои отношения с римлянами. Овладев главными эллинскими городами Сицилии — а Сиракузы были одним из крупнейших городов греческого мира, — он получил бы доступ к огромному резервуару людских ресурсов, которым не хватало вождя, выучки и дисциплины; рыжеволосый царь, как никто другой, мог дать им это. Больше того, он был уверен, что в двух битвах римляне понесли тяжелые потери. Чтобы оправиться, им понадобится время, а он восстановится быстрее их и вернется, имея за собой все сицилийские богатства.

Итак, он отправился на Сицилию и прогнал карфагенян с острова, оправдав свои расчеты, за исключением единственного города — Лилибея. Эта кампания продолжалась немногим более двух лет, и ее подробности не имеют значения для нашего рассказа. Однако Сицилия отчасти обманула его ожидания, не став для него крепкой опорой, и в основном из-за того, что ему не хватало качества, которое было в избытке у Александра, — мудрости в управлении государством. А может быть, из-за утраты в битвах с Римом его помощников и опытных управителей — Мегакла, Леонната и других. Где-то у верхушки его властной структуры образовался разрыв. Сицилия оставалась в его руках, но была уже на грани восстания, когда осенью 276 года до н. э. Пирр вернулся в Италию. Однако он пополнил свое войско, надеясь, что италийские победы снова заставят Сицилию покориться, а к весне 275 года он будет готов закрыть римский вопрос.

Тем временем Рим систематически побеждал племена южных самнитов и лукан, наступал на мелкие греческие города. Бывшие союзники Пирра среди племен покинули его, только Тарент и Регий были категорически настроены против Рима.

Оппонентами рыжего царя стали консулы Маний Курий Дентат и Корнелий Лентул. Последний не оставил значительного следа в истории, но не так обстояло дело с Манием Курием. Начнем с того, что это был один из самых уродливых римских граждан, особым его украшением были выступающие вперед зубы. Ему уже приходилось командовать армиями, и его дважды награждали официальными триумфами, которые в то время было гораздо труднее заслужить, чем потом. Когда до Мания Курия дошли вести о том, что Пирр снова явился в Италию, он понял, что эта война — не простое столкновение с галлами или самнитами, но настоящее дело. Ежегодный призыв он провел с беспримерной строгостью, распорядившись продавать с публичных торгов имущество тех, кто не явился на службу, что потрясло современников.

Оба консула командовали армиями. Армия Лентула двинулась в Ауканию, чтобы перекрыть дорогу, которая проходила по центральной Италии между Тарентом и Римом. Маний Курий, открывший военные действия против нескольких племен южной Самнии, пошел западнее, получив известие о приближении Пирра, и стал лагерем у Беневента. Это был главный рыночный город самнитов, попавший в руки римлян за то время, пока Пирр находился в Сицилии. Таким образом, консул получил стратегическое преимущество обладания центром, откуда он мог помешать эпирскому царю поднять мятеж в Самнии, пока римляне удерживали дорогу. Уроки Гераклеи и Аускула не прошли даром для Мания Курия; он выбрал лесистую местность, труднопроходимую для конницы и слонов, и разбил лагерь у ручья перед равниной, ограниченной справа лесом, а слева заросшими оврагами.

Видимо, Пирр планировал разгромить Мания Курия, затем развернуться и захватить Лентула, двигаясь вдоль его путей сообщения. Отправив часть своих солдат навстречу Лентулу, чтобы не дать ему заскучать (это прекрасно удалось), Пирр предпринял стремительный бросок в направлении Беневента, имея в распоряжении 20 тысяч пеших, 3 тысячи конных воинов и, как обычно, слонов. Римляне наладили превосходные разведывательные и дозорные службы; Маний Курий владел полной информацией о приближении врага, но боги не приняли жертвоприношения (не без намека главнокомандующего), и Маний Курий остался в лагере, отправив гонцов к Лентулу.

Пирр располагал почти такими же полными сведениями о позициях Мания и решил действовать в соответствии с мнением Александра Македонского, полагавшего, что самый смелый путь, как правило, и самый безопасный. Едва ли обычному военачальнику понравилась бы мысль о нападении на квадратный римский лагерь, укрепленный частоколом и окопами, но задача казалась легче, если сделать это неожиданно ночью. И войско Пирра отправилось цепью через ночной лес, намереваясь захватить римлян врасплох перед самым рассветом.


Беневент


Но видимо, вдохновение Пирра подвело его. Трудно представить менее подходящую вещь для прогулки по темной чащобе, чем двадцатифутовая сариса; должно быть, воины разбились на колонны, а скорость продвижения оказалась слишком медленной. Из-за этого пришлось зажечь факелы, проводники сбивались с пути, и уже занимался день, когда первая колонна Пиррова войска показалась на опушке леса сбоку от лагеря.

А в лагере исход жертвоприношений сразу стал благоприятен. Римляне выскочили за частокол, словно рой шершней, и атаковали вражеский авангард на границе леса. Завязался ближний бой с противником, и передовые греческие части (неясно, были это гипасписты или фалангиты) жестоко пострадали, потеряв несколько слонов и часть людей пленными. Пирр уже глубоко ввязался в бой, чтобы выйти из него, и отступать ему было некуда; против воли он был вынужден вывести армию из леса с правой стороны и принять бой на равнине. Пирр с большим искусством произвел этот трудный маневр, поместив слонов справа и большую часть конницы сзади, и едва успел закончить построение, прежде чем ряды греков сомкнулись с неприятелем.

В Гераклее римляне столкнулись с боевым строем, который им еще не доводилось встречать; на второй день сражения при Аускуле они попали в тиски на местности, где использовалась тактика сражения сплоченными блоками, которая лучше удавалась фаланге. Но теперь римлянам хватало места для действия, и место было не очень гладкое; что мешало грекам сохранять строй и создавало преимущества для манипул с их тактикой быстрых атак и отходов. На правом фланге и в центре римляне сметали все перед собой; боевые порядки Пирра терпели жестокое поражение и начали выбиваться из сил.

Но на левом фланге римлян (правом со стороны Пирра) атака слонов произвела свое обычное действие; ни конница, ни пехота римлян не могли устоять против них. Воины Мания Курия отступили к лагерю. И тут обнаружилось нечто неожиданное, что застало бы врасплох не только Пирра, но и любого полководца той эпохи. В лагере Маний Курий придержал большой резерв легионеров; когда бой приблизился к частоколу, резервные легионы вышли из боковых ворот в идеальном порядке и атаковали врага с фланга. Толпа римских копьеносцев разметала конницу и заставила ее отступить; пехотные подкрепления пали; слоны, атакованные с боков и тыла, бросились в лесистый овраг, где два животных были убиты, а остальные восемь захвачены. Рим побеждал по всей линии фронта.

Пирру удалось сохранить лишь несколько конных отрядов; когда он возвратился в Тарент и разместил там небольшой гарнизон под началом Милона, одного из своих военачальников, у него осталось не более 8 тысяч пехоты и 500 всадников, чтобы вернуться в Грецию. Тремя годами позже рыжий царь погиб от удара ночным горшком, брошенным одной старухой с крыши в Аргосе и попавшим ему в голову; тарентский гарнизон сдался, и Рим овладел Италией.

IV

Битва при Беневенте решила, что будущее Средиземноморья будет принадлежать Риму и римская политическая система станет проводником того, чему суждено остаться от греческой культуры. Гераклея, Аускул и Беневент, вместе взятые, обосновали этот результат. Его подготовили характерные качества римского солдата и создавшая его государственная организация. Но все могло бы сложиться по-другому, если бы Риму в подходящий момент не подвернулся зубастый Маний Курий.

Пройдет много лет, прежде чем результаты этих битв войдут в летописи; предстояла долгая отчаянная борьба с Карфагеном, который выставит против Рима своего военного гения. Но ко времени появления Ганнибала Рим уже прекрасно понял, как следует обращаться с гениями; Пирр научил их. Потуже затянуть пояс, набрать новую армию и найти полководца, если и не гения, то такого, который сможет удержать гения, пока тот не лишится опоры под непрерывным натиском римской системы. В битве при Беневенте проявились важные элементы будущего, и результат был достигнут там.

Этот результат состоял в том, что эллинские государства, даже если ими управляют самые талантливые военачальники, были не способны создать военную организацию, которая превзошла бы римскую с обычными людьми во главе. Когда у римлян появились командиры, не уступавшие солдатам, которыми командовали, их превосходство стало подавляющим. Римляне испытывали настоятельную необходимость найти такого командира, и появился Маний Курий. Пирр мог бы навязать Риму войну на истощение с целой вереницей Аускулов, у римлян всегда находился подходящий человек.

Позже вошло в обычай называть Пирра простым авантюристом и брать под сомнение его полководческое искусство, но по тщательном размышлении нельзя согласиться с этим мнением. В Гераклее он был поражен внушительным характером встреченного сопротивления; но все сведения о римлянах пришли к нему от других греков. Никто до той поры не слышал о варварах, которые могли бы сравниться с цивилизованной армией в решительном сражении. Пирр хотя бы сразу понял, с чем столкнулся, и принял верные меры. Аускулская кампания, как она планировалась, должна была обеспечить ему надежные коммуникации и максимальные результаты в случае победы. Ему почти удалось прогнать карфагенян с Сицилии; и если бы он одержал победу в Беневенте, Рим, возможно, оказался бы в затруднительном положении.

Единственное, чего недоставало первым двум битвам, — преследования; именно преследованием Александр всегда превращал победу в решительную. Победам Пирра над римлянами недоставало сдачи побежденных и вступления их в альянс на правах подчиненной стороны; так Александр объединил свою империю. Но римляне бились так хорошо, что хотя Пирр разбивал их, но не мог сломить; невозможно было преследовать врага, у которого осталось несколько тысяч воинов в сильно укрепленном лагере. А с дипломатическими вопросами разобрался Аппий Клавдий. Римляне разработали военно-политическую систему, несравнимо более жизнестойкую, чем любая греческая или восточная система. Это было видно даже в способе вербовки в армию, который так удивил Кинея. Универсальные принципы обучения солдат, изобретенные Филиппом Македонским, действовали очень хорошо, пока не появилась необходимость в регулярной армии, сохраняющей боеспособность в течение нескольких лет; потом встал вопрос о том, кого могли уговорить или захватить вербовщики. Римский способ вербовки по жребию на каждую военную кампанию пополнял ряды по мере надобности и обеспечивал постоянный резерв обученных солдат. Была ли римская система «лучше» в культурном или моральном аспекте — это другой вопрос. Вопрос о выживании, о том, какая система эффективнее, не решается соображениями культуры или морали; решение принимается на поле битвы с помощью насилия.

Также стоит заметить, что политический фактор сыграл главную роль в результатах Беневента. Ничто так сильно не удивило Кинея, Пирра и других греков, как то, что после разгрома римской армии, когда Пирр дошел до самого сердца страны, ни один из римских граждан не перешел на сторону победителя; даже северные самниты, которые покорились Риму уже после вступления Пирра в войну. Греки еще не встречали такую готовность побежденных оставаться побежденными; многие произведения более поздней греческой литературы донесли до наших дней мысль о том, что Рим каким-то образом сумел поработить как тело, так и ум народов, лишил их физической и умственной свободы.

Это мнение смешивает поздний Рим с Римом эпохи Пирра и Пунических войн. Дело в том, что в ранний период Рим не порабощал, не завоевывал, не покорял народы; их принимали в сообщество. По тем древним временам Александр Великий проявил почти невероятное великодушие, оставив управление гражданскими делами на завоеванных территориях в руках местных жителей, но там в каждой цитадели располагался македонский гарнизон. После взятия Ардеи, Неаполя, Фрегелл римляне не размещали там своих гарнизонов; у них были гарнизоны ардейцев, неаполитанцев, фрегеллцев, участвовавших в небольшой мере в управлении делами Римского государства, частью которого они стали и верили, что под римскими знаменами им будет лучше, чем под любыми другими.

Порядок вещей изменился и извратился в процессе мировой экспансии, но из-за этого нельзя упускать тот факт, что римская система позволила апостолу Павлу сказать: «Civis Romanus sum»[3], и таким образом заявить местному судье о неподсудности.


Примечания:



3

Я римский гражданин (лат.).