Загрузка...



ГЛАВА 7. ВО ГЛАВЕ РУССКОГО БЮРО ЦК

...в бой роковой мы вступили с врага­ми, нас еще судьбы безвестные ждут.

(«Варшавянка» )

Арестом Иосифа Джугашвили завершилась ликвидация Рус­ского бюро ЦК РСДРП. На свободе оставались только Белостоцкий, Шварцман и провокатор охранки Малиновский. Правда, сек­ретарь бюро Е.Д. Стасова пока еще находилась в Тифлисе, но дни ее пребывания на воле тоже были сочтены. 10 июля 1912 года она вы­ехала в Петербург, где 16-го была арестована; вскоре за решеткой оказался и Д. Шварцман.

Ситуация усугубилась тем, что в день отъезда Стасовой из Тиф­лиса там был произведен обыск на квартире Якова Мгеброва, а на следующий день — у Марии Вохминой. Теперь в руки охранки по­пал не только архив Тифлисской организации, но и материалы Рус­ского бюро ЦК РСДРП. Деятельность ЦК была парализована.

В. Швейцер рассказывала, что в захваченных полицией доку­ментах часто мелькали имена: Сосо, Коба, Иванович, Васильев. Воз­никла предпосылка, что Иосифа Джугашвили тоже привлекут к тифлисскому делу. В распоряжении полиции оказались две листов­ки, написанные им от руки, «обвинительный акт, написанный на 60 страницах, и свыше 1000 страниц самого судебного дела состоя­ли из материалов по работе товарища Сталина в Русской группе ЦК и в подпольных организациях Питера, Москвы и Кавказа за пе­риод с конца 1910, 1911, и1912 гг.».

Однако обстоятельства сложились иначе. Автором этих руко­писей следователи посчитали Сурена Спандаряна. Конечно, Спандарян мог легко опровергнуть это утверждение. Но он не стал это­го делать. В руках жандармов находилось уже достаточно улик для его наказания, а «потерявши голову, по волосам не плачут».

Впрочем, и Джугашвили уже в четвертый раз ждала своя дорога в ссылку. В конце первого месяца лета томский губернатор получил материалы и фотокарточку ссыльного, высланные ему 24 июня пе­тербургским градоначальником И 27-го числа чиновники губерн­ского правления завели специальное дело «О высылке в Нарымский край под гласный надзор полиции Иосифа Джугашвили». Ри­туал имитации «правосудия» был исчерпан. Все положенные формальности были соблюдены.

Его отправили по этапу 2 июля 1912 года, 12-го числа он при­был в Томск, а еще через пять дней был направлен к месту отбыва­ния ссылки — в Нарымский край. «Во исполнение предписания, — писал губернатору томский уездный исправник, — от 19 минувше­го июля за № 2091 представляю Вашему Превосходительству спи­сок и подписку на вновь прибывшего под гласный надзор полиции в Нарымский край Иосифа Виссарионова Джугашвили и доношу, что он 18 текущего июля отправлен в Нарымский край на парохо­де «Колпашевец»».

Однако доставленному на следующий день в Колпашево ссыль­ному пришлось ждать следующего рейсового судна; правда, теперь он не мог пожаловаться на одиночество. В сибирском селе у Иоси­фа Джугашвили отыскались знакомые. «В 1912 г., — писал эсер С. Верещак, — я встретился с ним в Нарымском крае, в селе Колпашеве. Там он провел несколько дней до переезда в Нарым. Коба по­обедал со мной и Семеном Суриным, с которым я жил в Колпашеве вместе. Сурин оказался приятелем Кобы. Они вместе раньше бывали в вологодской ссылке и вместе работали в Петрограде».

Пробыв в селе почти неделю, он снова оказался на борту паро­хода, идущего в Нарым из Томска. В первый раз его этапировали в ссылку летом. Пароход шел по могучей реке, несущей темные воды среди глухой тайги, подступавшей стеной зеленеющих деревьев к самому краю обрывистых берегов. Противоположный берег, с желтеющими песчаными отмелями, разбросанными полосами за­рослей камыша и осоки и тянущейся дальше болотистой местно­стью, просматривался до горизонта, поражая широтой распахнув­шегося простора.

И все-таки это была таежная глушь. 25 июля, просигналив ре­вом гудка о своем прибытии, пароход причалил к стенке нарымского дебаркадера. Хотя Нарым и считался городом, но, располо­женный на берегу Оби, он ничем не отличался от обычного села. Окруженный лесами и болотами, заброшенный среди безбрежной тайги, далеко отстоявший от ближайшей железной дороги, он был не только изолирован от внешнего мира, «а три месяца в год — вес­ной и летом, — совсем оторван от жизни».

В этом заштатном поселении, насчитывающем около 150 до­мов и чуть больше тысячи жителей, Иосиф Джугашвили поселился в маленьком бревенчатом домишке, расположенном на краю пе­реулка рядом с озером. Семья крестьянина Якова Алексеева, со­стоявшая из девяти душ, жила в проходном помещении избы, а квартировавшие у хозяина, обычно два-три человека, политиче­ские ссыльные занимали вторую комнату.

Здесь, в краю таежных лесов и зверья, болот и комаров, изоли­рованный не только от общественной жизни, но и от всякой полез­ной деятельности, Иосиф должен был провести три нескончаемо долгих года. Наблюдать за прибывшим ссыльным было поручено старшему полицейскому надзирателю Титкову.

Может быть, Джугашвили стоило смириться с безотрадной перспективой предстоявшей жизни? Передохнуть на пути борь­бы, перемежавшемся тюрьмами и ссылками? Не пора ли было ос­тановиться?

Такие вопросы правомерны. По свидетельству С. Верещака, хо­тя в Нарымском крае существовали два бюро по содействию побе­гам, одно из которых было эсеровским, а другое — социал-демо­кратическое, они бездействовали. Но у Иосифа Джугашвили были иные намерения. Его нарымская ссылка оказалась самой корот­кой.

Он пробыл здесь 38 дней и бежал на пароходе, который по суб­ботам уходил из Нарыма в Томск. «Дело было под осень... — расска­зывал хозяин дома Я. Алексеев, — товарищ Сталин попросил нас с братом отвезти его на пристань. В сумерках мы втроем пошли к лодке. Когда пришли на берег, товарищ Сталин спросил: «Доедем на ней?»

Мы ответили: «Доедем». Сели тихонько в лодку-однодневку... Ехали стороной протоки, потом выехали на Обь. Ночь была тем­ная, без луны, морок был — пасмурно. Товарищ Сталин уехал так, вроде никто не знал. Я сидел на корме, брат на гребе, товарищ Ста­лин — в середине. Когда пристали к берегу, товарищ Сталин вы­шел, попрощался с нами. Сказал, что, может, вернется, может — нет; едет, мол, в Колпашево. От нас больше никто не убегал».

Все оказалось проще, чем он мог предполагать. Той же темной ночью, в субботу 1 сентября, Иосиф Джугашвили сел на пароход «Тюмень», отходивший рано утром из Нарыма в Томск. Он при­был в город около 5 часов утра 3 сентября. Расположенный в сторо­не от Сибирской железнодорожной магистрали, Томск соединял­ся с ней веткой, упиравшейся в станцию Тайга.

Позже машинист паровоза А. Аавика вспоминал: «В сентябре 1912 г. я вел товарный поезд от станции Тайга до станции Болот­ная. На первом разъезде, в 9 верстах от станции Тайга, поезд оста­новил начальник или дежурный по станции... Через 5 минут ко мне на паровоз подошел начальник разъезда, принес путевку и попро­сил меня взять с собой одного политического беженца... Далее он просил меня передать этого пассажира на станции Болотная сле­дующему машинисту, который должен был вести мой поезд до Новониколаевска (ныне Новосибирск)».

На станции Болотная пассажир исчез, но, по утверждению А. Аавика, им был И.В. Джугашвили. Для осуществления удачного побега члена большевистского ЦК решающее значение имело то, что искать его не спешили. Правда, когда полицейский надзира­тель Титков, явившийся 2 сентября для проверки, ссыльного не об­наружил, то в тот же день написал рапорт приставу 5-го стана Том­ского уезда.

Не мудрствуя над изысканностью слога, надзиратель в нем пи­шет: «Проверяя по обыкновению каждый день свой участок адми­нистративно-ссыльных в городе Нарыме, сего числа я зашел в дом Алексеевой, где квартируют Джугашвили Иосиф и Надеждин Ми­хаил, из них первого не оказалось дома. Спрошенная мною хозяй­ка Алексеева заявила, что Джугашвили сегодняшнюю ночь не но­чевал дома, и куда отлучился, не знает. Надеждин же, его товарищ, заявил, что в субботу 1 сентября уехал в село Колпашево Кетской волости».

Однако, получив этот рапорт, Касьянов, исполнявший обязан­ности полицейского пристава Нарыма, проявил отменное хладно­кровие и сибирскую неторопливость. Видимо, ранее не сталкивав­шийся с побегами ссыльных, отсутствие Джугашвили он принял за рядовую отлучку. Несколько дней он ждал прибытия парохода из Томска, идущего через Колпашево, с которым «пропавший» поли­тический мог вскоре вернуться.

Логика рассуждений пристава была разумной, но, когда очеред­ной рейсовый пароход 5 сентября прибыл в Нарым, Джугашвили на нем не оказалось. И все-таки даже и теперь Касьянов не верил в возможность побега и 6 сентября обратился к старшему полицей­скому надзирателю в Колпашеве Кочневу с требованием выяснить: находится ли в этом селе ссыльный И.В. Джугашвили, «и если да, то немедленно вернуть его обратно».

Правда, в тот же день Касьянов написал рапорт об исчезнове­нии Джугашвили в Томское уездное полицейское управление. Но он не выслал его. Мысль о побеге настолько не укладывалась в соз­нании провинциального полицейского, что он снова стал ждать. На этот раз — ответа от Кочнева.

Минула еще неделя. И, не видя реакции на свой запрос, 15 сен­тября Касьянов наконец послал рапорт в Томск. Но ответ от поли­цейского надзирателя Кочнева об отсутствии в селе Колпашево Джугашвили все-таки пришел. Пристав Нарыма Касьянов полу­чил его 19 сентября, но лишь 29-го числа отправил пароходом со­общение об этом в Томск.

Впрочем, не суетились власти и в «столице» Сибири. Об исчез­новении ссыльного томский уездный исправник сообщил губерна­тору лишь 17 октября. И только через два месяца после побега

Иосифа Джугашвили, 3 ноября, томский губернатор отдал распо­ряжение начать поиски беглеца. Как ни крути, но по любым мер­кам жизнь в Сибири не била ключом!

В Петербург Иосиф Джугашвили вернулся 12 сентября 1912 года. Сразу по прибытии, к вечеру, «в пятом часу дня», на Невском возле дома 14 он встретился с Сергеем Кавтарадзе. «Вид у него, — вспоминал СИ. Кавтарадзе, — был не подходящий для Невского проспекта. Он оброс бородой, на голове измятое кепи, одет в поно­шенный пиджак сверх черной блузы, брюки тоже измяты, ботин­ки стоптаны. Вид пролетария мастерового резко бросался в глаза на фоне респектабельного Невского проспекта».

«Я из Нарыма, — сообщил Сталин, — добрался до Питера до­вольно благополучно... Но вот беда: явки есть, ходил, никого не за­стал... Хорошо хоть тебя встретил». Земляк устроил беглеца на Ко­ломенской, дом 44, а вечером перевел на Саблинскую улицу, 10. Хо­зяйкой квартиры была «некая контр-адмиральская вдова», сдававшая жилье грузинским студентам; уходя, Кавтарадзе оставил беглецу на всякий случай еще один адрес — Широкая улица, д. 12.

Стремясь сразу вникнуть в курс дел, уже вскоре Иосиф Джуга­швили навестил квартиру Стасовых. Оказалось, она была арестова­на, но он получил «некоторые бумаги, которые удалось спасти во время ареста Е.Д. Стасовой», и партийную кассу, которую она успе­ла передать брату. Предполагают, что партийные деньги Джуга­швили укрыл у служащего Русского внешнеторгового банка Алек­сандра Аксельрода.

Пока в необозримых сибирских просторах решали вопрос о возбуждении розыска бежавшего «политического», он приступил к активной деятельности в столице. Его возвращение в столицу сов­пало с кульминацией избирательной кампании в IV Госдуму. «Ста­лин, — вспоминал рабочий А.Е. Бадаев, — приехал в Петербург в сентябре за несколько дней до выборов уполномоченных на заво­дах и фабриках и сразу окунулся в гущу движения».

Конечно, присутствие в IV Государственной думе социал-демо­кратов не могло сколько-нибудь существенно изменить политиче­скую атмосферу в стране, но власти всеми способами препятство­вали выборам их представителей. И самым надежным средством сдерживания активности революционеров режим по-прежнему считал массовые аресты. Они прокатились по городу в ночь с 13 на 14 сентября. Петербургский комитет РСДРП был почти полно­стью разгромлен. Однако еще до этого комитетом была создана «избирательная комиссия».

Считается, что «вплоть до конца октября 1912 г. Иосиф Джуга­швили находился в столице», но имеются воспоминания, свиде­тельствующие о его поездках на Кавказ. Конечно, проведение из­бирательной кампании требовало средств, и, видимо, эти поездки были связаны с финансовыми проблемами партии. История со­хранила очень мало документальных свидетельств, но приведен­ные выше факты: создание финансовой комиссии в Москве, требо­вание возврата денег от Клары Цеткин и укрытие партийной кас­сы, сохраненной Стасовой, говорят о том, что одной из его текущих задач было руководство финансовым обеспечением революцион­ного подполья.

Он продолжил деятельность, прерванную арестом и «визитом» в Сибирь, и батумский рабочий Г.Н. Гомон в 1940 году вспоминал, что осенью 1912 года он встретил Иосифа Джугашвили в Баку. Нельзя не обратить внимания на то, что посещение им Кавказа ме­жду 22 и 28 сентября совпадает по времени с попыткой экспро­приации на Каджорском шоссе под Тифлисом. Правда, эта опера­ция, предпринятая группой под руководством бежавшего из Ме-техского замка Камо, оказалась неудачной.

Как бы то ни было, поездка на Кавказ едва не стоила Иосифу Джугашвили нового ареста. Дорога на юг вела через Москву, а там у него была оговорена его встреча с Малиновским. От слежки его спасло то, что, отправляясь 18 сентября на эту встречу, Малинов­ский «перепутал время». Свидание не состоялось. На этот раз «слу­чай» оказался на стороне Джугашвили.

Но карательные службы рассчитывали на более продуктивную работу агента, и уже вскоре провокатора принял директор Депар­тамента полиции. «В сентябре, — признавался позже Малинов­ский, — (я) переехал в Петроград, московская охранка передала меня в Департамент полиции, а там я встретился с Белецким».

На Кавказе Иосиф Джугашвили пробыл недолго. На обратном пути в Петербург он заехал в Ростов. «Он, — пишет В. Швейцер, — доставил мне директивы для работы Донского комитета. В это вре­мя ЦК почти весь сидел... Мы дошли до вокзала пешком и, маски­руя нашу встречу, выпили по чашечке кофе и провели вместе два часа до поезда. Он был в демисезонном пальто черного цвета. На нем была темно-серая, почти черная шляпа, сам он был худой, а ли­цо смуглое...»

Власти пытались сорвать выдвижение в Государственную думу кандидатов из рабочих, отменив выборы уполномоченных на ряде крупнейших заводов города. В связи с таким маневром властей он провел 4 октября заседание Исполнительной комиссии Петер­бургского комитета РСДРП, на котором приняли решение об ор­ганизации забастовки протеста. Вскоре она охватила весь Петер­бург.

Об этих стремительно развивавшихся событиях Иосиф Джуга­швили писал в партийной прессе: «4 октября поздно вечером, на­кануне выборов выборщиков нам стало известно, что уездной ко­миссией «разъяснены» уполномоченные наиболее крупных заводов (Путиловского и прочих). Через час собирается исполнительная комиссия Петербургского комитета вместе с представителем ЦК и, составив новый список выборщиков, выносит решение об одно­дневной забастовке протеста. Ночью в тот же день собирается путиловская заводская социал-демократическая группа и принимает решение Петербургского комитета.

5-го начинается путиловская забастовка. Бастует весь завод. 7-го (в воскресенье) собирается заводская социал-демократическая группа Невского судостроительного завода и присоединяется к ре­шению Петербургского комитета. 8-го бастует весь завод. За ним идут прочие фабрики и заводы. Бастуют не только «разъясненные предприятия», но и не «разъясненные». А также те, которые по «правилам о выборах» не имели права выбирать по рабочей курии. Бастуют из солидарности <...> 8 октября поздно ночью становится известным, что губернская комиссия по выборам кассирует вы­борщиков, отменяет «разъяснения» уездной комиссии, восстанав­ливает в правах путиловцев, привлекает к выборам большее число предприятий. Рабочие торжествуют победу».

Избирательная кампания близилась к апогею. Конечно, соци­ал-демократам был нужен успех, и Иосиф Джугашвили энергично отдавался делу, стремясь добиться максимальных результатов. На­кануне выборов в столице был назначен съезд уполномоченных, на котором предстояло избрать выборщиков от рабочих курий Пе­тербурга. За несколько дней до съезда, 10/23 октября, за Невской заставой (Сапожников переулок, д. 5, кв. 26) на квартире рабочего В. Савинова состоялось собрание.

Явившиеся на него более 20 представителей пролетарских рай­онов города должны были определить тактику поведения на пред­стоявшем съезде уполномоченных и следующем за ним собрании губернских выборщиков. Участники собрания рассматривали во­прос о кандидатах в думу и о выборщиках. Иосиф Джугашвили был представлен собравшимся как товарищ Василий.

Присутствовавший на совещании путиловец Савинов вспоми­нал: «Мы были буквально пленены простотой и глубиной сталин­ской речи, ясностью и четкостью его слов... Сталин говорил о том, что в вопросе о кандидатуре не следует поддаваться настроению и первому чувству, а нужно трезво и серьезно обдумать кандидатуру. И если высший орган партии в Петербурге — Петербургский ко­митет — остановится на определенном лине как на будущем деле­гате думы, то эту кандидатуру надо всеми силами поддерживать, обеспечить ей победу».

Встреча завершилась за полночь. И когда собравшиеся разо­шлись, оставшись на квартире Савинова с Лашевичем, И. Джуга­швили составил проект «Наказа петербургских рабочих своему де­путату». В нем отмечалось, что Россия находится накануне «гряду­щих массовых движений, быть может, более глубоких, чем в пятом году». Едва вздремнув, под утро он ушел на квартиру к «путиловцу Иванову», где закончил редакцию «Наказа», о котором так мною говорилось на совещании.

С позиции времени эти предшествовавшие революции собы­тия теряют присущие действительности сложность и остроту. И может показаться, что он занимался вещами обычными для пар­ламентской республики, но Россия не была республикой, а побег из Нарыма снова сделал его существование на воле нелегальным. Это положение отверженного продолжалось для него без перерыва уже почти двенадцать лет. С апреля 1901 года, когда за его спиной в последний раз захлопнулись двери Тифлисской обсерватории.

Вернувшись из поездки на Кавказ, около недели он жил на квартире присяжного поверенного Абрама Лурье, находившейся на 16-й линии Васильевского острова. Жена Лурье Татьяна Словатинская рассказывала, что одно из собраний представителей рай­онов было проведено на ее квартире: «Собрались товарищи с Вы­боргской стороны — двое, из-за Невской заставы, с Путиловского завода и др. Сталин вел собрание и предложил мне секретарство­вать. На повестке дня того совещания был вопрос о подготовке к выборам в Государственную думу Разбирали кандидатуры. Выдви­нули товарищей Бадаева и Н.Д. Соколова».

Накал страстей вокруг выборов в Госдуму не ослабевал. 14 ок­тября в Петербурге прошли дополнительные выборы уполномо­ченных по рабочей курии, а через два дня в городской думе состо­ялся второй съезд уполномоченных. На съезде был оглашен «На­каз», написанный Иосифом Джугашвили, и избраны три выборщи­ка от большевиков. 20-го числа собрание выборщиков делегирова­ло в Госдуму А.Е. Бадаева. Позже текст «Наказа» был отправлен Ле­нину и 5 ноября опубликован в газете «Социал-демократ».

Видимо, уже в этот момент появилась идея поездки депутатов от социал-демократической фракции за границу. «Вечером того дня, — пишет А. Бадаев, — когда на собрании выборщиков Петер­бургской губернии состоялись выборы депутата от рабочей курии и стало известно о победе большевистского кандидата, в редакции «Правды» под руководством Сталина состоялось конспиративное совещание, на котором я присутствовал как вновь избранный де­путат от питерских рабочих... Тут же тов. Сталин заявил: надо депу­татам-большевикам во что бы то ни стало поехать за границу к Ле­нину».

В эти дни он снова берется за публицистическое перо. Три ста­тьи Иосифа Джугашвили, опубликованные в октябре «Правдой», были посвящены избирательной кампании: 19 октября появляет­ся «Воля уполномоченных», 24 октября — «К итогам выборов по рабочей курии Петербурга», 25-го — «Сегодня выборы». Единст­венным, кого в одной из них он критикует персонально, — помимо анонимных ликвидаторов, — стал Троцкий.

Он выступал против Троцкого публично еще с 1907 года и на этот раз критикует его за попытки играть в противоборстве пар­тийных группировок роль «центриста». «Троцкий... — пишет И. Джугашвили, — валит в одну кучу всех, как противников пар­тийности, так и ее сторонников. И, разумеется, у него не получает­ся никакого единства: пять лет он ведет эту ребяческую проповедь необъединимого и вот достиг того, что у нас есть две газеты, две платформы, две конференции и ни капли единства между рабочей демократией и ликвидаторами!.. Это не единство, а игра, достойная комедианта».

Сразу после петербургских выборов Иосиф Джугашвили от­правился в Москву. Там на 25 октября тоже было назначено сове­щание выборщиков, и депутатом Госдумы на нем выбрали Мали­новского. Через два дня И. Джугашвили выехал назад, но в Петер­бург, как всегда после встречи с Малиновским, он возвращался не один, а уже в сопровождении «хвоста» охранки.

Слежку он заметил еще в Москве, и, когда 29 октября в 13.30 поезд прибыл на петербургский вокзал, он пытался оторваться от агента. Но затеряться в толпе не удалось, и он отправился на Пуш­кинскую, 17, где жил С.И. Кавтарадзе. В дневнике наружного на­блюдения охранки отмечено, что, «пробыв здесь с 14.00 до 18.45, он вместе «со студентом университета» посетил ресторан Федоро­ва, после чего в 21.30 был потерян филерами Петербургского ох­ранного отделения».

Действительно, ему удалось переиграть службу политического сыска; он не подозревал, что слежка, начавшаяся в Москве, была не случайной. Еще накануне, 27 октября, Малиновский донес в Мос­ковское охранное отделение: «Коба был задержан весной текущего года в Петербурге и административно выслан в Нарымский край, откуда бежал, съездил за границу и, возвратившись в Петербург, в течение полутора месяцев работал при редакции газеты «Правда» по вопросам текущей избирательной кампании. В настоящее вре­мя ему поручено организовать поездку за границу попавших в Го­сударственную думу выборщиков по рабочим куриям. Вопрос о поездке уже решен в положительном смысле. Костромских и вла­димирских депутатов по поручению Кобы отправится приглашать депутат от Московской губернии Малиновский, депутатов Харь­ковской и Екатеринославской на этих же днях по его же, Кобы, по­ручению едет приглашать «Петр Петрович», (рабочий Василий Шумкин)».

Отрабатывая свой «иудин хлеб», провокатор давал своим хозяе­вам подробную и проверенную информацию. Потеряв Кобу, филе­ры охранки усердно разыскивали до конца декабря 1912 года, но когда попытки обнаружить его оказались тщетными, поиски пре­кратили.

Таковы были превратности его судьбы, хитросплетения жизни, в которой риск переплетался с осторожностью, а товарищеские отношения — с предательством, но, конечно, Иосиф Джугашвили мог испытывать удовлетворение. На выборах в Государственную думу большевики добились определенной победы: во всех шести промышленных губерниях России депутатами стали их кандида­ты. При существовавших драконовских условиях выборов больше­го сделать было невозможно.

Теперь предстояло согласовать дальнейшие действия с Цен­тром, и 29 октября Иосиф Джугашвили через Финляндию напра­вился в Краков. Там Джугашвили ждали уже с нетерпением. Еще

21 октября по поручению Ленина Крупская написала в Петербург о необходимости приезда Кобы.

Отправляясь в поездку, он выглядел респектабельно и не вызы­вал подозрений. Правда, в самом начале, когда соседи по купе стали шумно обсуждать прочитанную в газете статью крайне правого толка, он не удержался и бросил реплику: «Зачем такую чепуху чи­тать? Другие газеты нужно читать». Испуганно переглянувшись, «политики» одновременно встали и торопливо ушли из купе, но этот демарш не испортил ему настроения. Добравшись до Сток­гольма, он выехал в Берлин, где, пересев на другой поезд, отправил­ся в Краков. Он прибыл туда 2 ноября.

Хотя к Ленину были приглашены все депутаты рабочей курии, но приехали только Муранов и Малиновский. Приняв вместе с Ле­ниным и Зиновьевым участие в совещаниях с депутатами, Иосиф Джугашвили задержался за границей. Он провел там больше трех недель. Уже после отъезда депутатов в столицу России, где должна была начать работу IV Государственная дума, в Кракове прошло за­седание членов ЦК РСДРП. Среди проблем стоял вопрос о внутри­партийном единстве. Позиция Джугашвили в этом вопросе была неизменна: на обсуждении этой темы 19 ноября он высказался «за объединение всех фракций, кроме ликвидаторов».

С избранием Петровского и Малиновского в Госдуму и в результате ареста в конце 1912 года Голощекина и Белостоцкого, Иосиф Джугашвили оказался единственным членом ЦК, работаю­щим в условиях подполья. Вместе с тем к прочим партийным обя­занностям на совещании на него возложили еще и руководство большевистской фракцией в Государственной думе. Он вернулся в Россию, пробыв за границей почти месяц; в столице Джугашвили появился, когда социал-демократическая фракция в думе готови­лась к оглашению своей декларации. От рабочей курии в состав ду­мы входили 13 человек: шесть большевиков, шесть меньшевиков и один беспартийный депутат.

Председателем фракции стал меньшевик Н. Чхеидзе, а замести­телем — Малиновский. Иосиф Джугашвили регулярно общался с думцами. Член думы А.Е. Бадаев вспоминал: «С т. Сталиным я встречался в редакции и других местах. Иногда эти встречи и сове­щания устраивались у меня на квартире, куда т. Сталин приходил, всячески скрываясь от шпиков». Именно в этот период на кварти­ре С. Тодрия он вновь увиделся со своими давними знакомцами С. Джибладзе и Н. Жордания. Встреча земляков не была долгожданной, но прошла в атмосфере подчеркнуто демонстрируемой взаимной терпимости. Впрочем, он никогда не суетился по пустя­кам, но был последователен в принципиальных вопросах, и кон­фликты, в которых ему приходилось участвовать, возникали не по его инициативе.

Подготовка текста декларации как раз вызвала резкие проти­воречия. Джугашвили участвовал в ее подготовке как член ЦК большевиков, а другую социал-демократическую фракцию пред­ставляли С. Ежов (Цедербаум). В. Левицкий (Цедербаум), Е. Маев-ский (Гутовский) и др. Депутат думы большевик Г. Споры с мень­шевиками были горячими, но Иосиф Джугашвили знал, чего доби­вался, и не поступался главными задачами своей партии.

И все-таки он ходил по лезвию бритвы. В окружении полити­ков, заботливо пестующих думскую фракцию социал-демократов, он был единственным, кто находился на нелегальном положении и усиленно разыскивался властями. Заграничная часть ЦК это осоз­навала. Подготовка декларации еще не была закончена, когда Крупская 1 декабря 1912 года написала через Аксельрода в Рос­сию: «Васильева (И.В. Джугашвили) как можно скорее гоните вон, иначе не спасем, а он нам нужен и самое главное уже сделал». В этом же письме она настаивала и на необходимости встречи загранич­ной части ЦК с большевиками-депутатами.

Острота потребности в такой встреч возросла, когда 7 декабря Малиновский огласил в думе Декларацию социал-демократиче­ской фракции. Родившаяся в результате компромисса между боль­шевиками и меньшевиками, она была подвергнута и еще одной «редакции» — Департамента полиции. Поэтому она не только рас­ходилась в ряде вопросов с Программой партии, но и противоре­чила тактике ЦК в принципиальных вопросах. Так, в частности, под влиянием меньшевиков в Декларацию вошло положение о культурно-национальной автономии, ориентирующее рабочих на обособление по национальному признаку и создававшее иллюзию, что национальный вопрос может быть решен в условиях сущест­вующего политического режима.

Это встревожило Ленина. И 7 декабря Н. Крупская пишет на имя И. Джугашвили и Малиновского: «Сегодня получили ваше из­вестие о том, что большинство кооператива (т.е. фракции социал-демократов в думе. — К.Р.) водворило опять национально-культур­ную автономию в угоду еврейским националистам». Сообщив да­лее о посылке статьи Ленина по национальному вопросу, Крупская настоятельно просит ускорить приезд депутатов-большевиков за границу «для обсуждения дальнейшей деятельности в думе». На­циональный вопрос привлек внимание Иосифа Джугашвили, и в первой половине декабря 1912 г. он тоже написал статью на эту те­му, передав ее в редакцию журнала «Просвещение».

Через день, 9/22 декабря, из Кракова, на адрес Аксельрода для Кобы ушло еще одно письмо, отправленное Крупской: «Дорогой друг, наконец сегодня получили от вас более или менее подробное письмо. Между прочим, не совсем ясно, кажется, вы собираетесь, вопреки условию, сами не приехать на Р(ождество) Х(ристово) вместе с 4 друзьями. Если это так, то мы самым категорическим об­разом протестуем. Безусловно, абсолютно категорически настаива­ем на вашем приезде. Много вопросов ставится ребром... так что независимо даже от условий вашего «здоровья» (т.е. угрозы опасно­сти ареста полицией. — К.Р.) ваше присутствие безусловно обяза­тельно. <...> Вы не можете поступить иначе».

Чем же была вызвана такая спешка? Почему Ленин так остро настаивал на его приезде? Это становится ясно из нового письма, ушедшего из Кракова в Петербург уже на следующий день, 10 де­кабря: «Васильеву. Дорогой друг. Дела В(етрова) ставят все вверх дном и грозят разрушить нашу здешнюю базу как раз в тот мо­мент, когда можно было надеяться на плодотворную работу. Мы настаиваем на том, чтобы приезжие (вы обязательно должны быть в их числе) привезли самые точные и самые детально-подробные цифровые данные о бюджете В(етрова) — как о доходах, так и о расходах».

Следует пояснить, что после проведения предвыборной кампа­нии серьезно обострилось положение с финансированием партий­ной деятельности. Для обсуждения этого вопроса на квартире Ба­даева было созвано совещание членов думской большевистской фракции. Заграничная часть ЦК сразу же была информирована о его результатах, и 14 декабря, уже более успокоено, Крупская пи­шет: «Надеемся, что скоро приедут к нам Вася и Вера с детьми».

На биографии Сталина дореволюционного периода лежит осо­бый покров таинственности, что обусловлено конспиративностью условий жизни, и многие факты его деятельности известны лишь благодаря доносам секретных сотрудников охранки. Пожалуй, без них историки уже «забыли» бы, что он занимается в этот период не только думскими и финансовыми вопросами партии — он восста­навливал Петербургский комитет РСДРП. Об этой стороне его деятельности информировал столичную охранку секретный со­трудник Прозоров (Петр Игнатьев). 15 декабря он сообщил в до­несении:

«6 декабря в д. № 4 по Школьному переулку состоялось неле­гальное собрание, на коем присутствовало 7 человек от рабочих разных городских заводов и 4 интеллигента, а именно: Михаил Его­рович — брюнет среднего роста, Сергей Иванович (А.А. Сольц. — К.Р.), шатен среднего роста, в пенсне, Михаил (М.М. Лашевич. — К.Р.) — среднего роста, полный, коренастый, приехавший, по-види­мому, из Одессы, и Коба, он же «Василий» — среднего роста, худо­щавый, лицо оспенное, без бороды (бреет), небольшие усы, лет 30—35, кавказского типа.

Коба является представителем ЦК РСДРП. На собрании трак­товалось о характере деятельности социал-демократической пар­тии в настоящий момент, и было предложено принять меры к об­разованию Петербургского комитета РСДРП. Существующая в Петербурге «Социал-демократическая группа», переименованная в «Международную комиссию», имеет также войти в состав обра­зуемого Петербургского комитета...»

Сведения о деятельности Джугашвили регулярно пополняли и досье Департамента полиции. 9 ноября 1912 года информация о нем поступила в Департамент от начальника Петербургского ох­ранного отделения.

Но пока ему удавалось избегать непосредственной слежки со стороны службы наружного наблюдения. План Иосифа Джуга­швили о воссоздании Петербургского комитета завершился ус­пешно, и спустя неделю после встречи на Школьной, 22 декабря, Прозоров доложил своим хозяевам:

«Несколько дней тому назад сорганизовался «Петербургский комитет РСДРП», в состав коего вошли: Михаил Егорович, Сергей Иванович, Михаил... Валентин, рабочий фабрики Паля, бывший вы­борщик в Государственную думу Михаил Иванович Зайцев и рабо­чий Путиловского завода Савенков. Представителем от Централь­ного комитета является Коба, он же Василий».

Партийные и думские дела задержали Иосифа Джугашвили в Петербурге, но, когда 15 декабря Государственная дума разошлась на рождественские каникулы и наступила пауза, он вновь выехал за границу. Накануне на квартире Эмиля Копонена, в доме № 10 на Финляндском проспекте, состоялось совещание. В числе присутст­вовавших были лекальщик орудийного завода Калинин, депутаты

Госдумы Муранов, Петровский, Самойлов и рабочий Шотман. Об­суждалось два вопроса: о работе в Государственной думе и поездка Джугашвили в Краков.

Обеспечением поездки Джугашвили занялись финские рабо­чие-большевики А. Шотман и Эйно Рахья. На этот раз до Кракова он добирался через Финляндию. Чтобы предотвратить возмож­ность обнаружения Иосифа Джугашвили филерами охранного от­деления на Финляндском вокзале, машинист Эмиль Копонен вы­вез его из города на маневровом паровозе и довез до станции Парголово, где, соскочив на ходу с подножки еще не успевшего остановиться паровичка, пассажир пересел в поезд, следующий за границу. Он пересек границу Финляндии на станции Белоостров с русским паспортом, и Исидор Воробьев (позднее председатель Союзтабактреста) сопроводил его до города Мариенгам. Там, с берега Финского залива, уже с финским паспортом, он отправился на па­роходе в Германию. В Краков он прибыл в двадцатых числах декабря.

Иосиф Джугашвили еще находился в пути, когда, сообщая 22 декабря охранке о восстановлении Петербургского комитета и планируемом совещании в Кракове, ее сотрудник Прозоров отме­чал: «Представитель Центрального комитета Коба дня четыре то­му назад уехал за границу».

Начавшись 26 декабря, совещание Центрального комитета РСДРП в Кракове продолжалось по 1 января нового года. С докла­дом: «Революционный подъем, стачки и задачи партии» перед при­бывшими партийными работниками выступил Ленин. Его доклад предусматривал программу деятельности в условиях подъема ре­волюционной борьбы.

Доклад вызвал общее воодушевление. 28 декабря Иосиф Джу­гашвили коротко написал Каменеву в Россию: «Я останусь в Крако­ве еще недели 1—1/2. Вас(илий)», а Зиновьев сделал к письму при­писку: «Публика вся превосходная. Дел будет почище, чем в Праге. Жаль, что вас нет». Но дела партии обстояли не столь блестяще, как могло показаться на первый взгляд. Ахиллесовой пятой любого серьезного дела является нехватка денег, и среди животрепещу­щих тем, обсуждаемых на совещании, был вопрос о финансах.

В это время значительно сократились денежные поступления в партийную кассу; к концу года в ней оставалось лишь 7500 фран­ков. Может возникнуть подозрение, что большие средства уходили на содержание самого ЦК, но такое мнение опровергается аген­турным донесением в Департамент полиции: «Выяснилось, что благодаря отсутствию денежных средств в пределах России на пар­тийном содержании может жить только один представитель ЦК. Таковым, несмотря на свои отказы по принципиальным сообра­жениям, назначен Коба. Коему ассигновано по 60 руб. в месяц. Ле­нин получает от «Правды» по 100 руб. в месяц; таковую же сумму получает от редакции названной газеты и Зиновьев...

Следует отметить, что месячный заработок квалифицирован­ного рабочего тогда превышал 60 рублей, и содержание руково­дства ЦК партии нельзя назвать «барским». Но недостаток денеж­ных средств ставил под вопрос возможность проводить активную политику партии.

И секретный сотрудник полиции сообщал, что для исправле­ния положения на совещании было решено: «Поручить депутатам Петровскому и Малиновскому обратиться в городе Москве к Кржижановскому, Никитичу (Л.Б. Красину) и некоему Радченко и в Петербурге к присяжному поверенному Соколову, а по указа­нию последнего и к другим лицам — с просьбой ссудить или по­мочь добыть деньги».

Впрочем, «все переговоры с перечисленными лицами» взялась вести прибывшая вскоре в Москву Андреева, жена Максима Горь­кого, и, как известно, большевики получили необходимые средства. Несмотря на проведенные российскими властями массовые аре­сты, большевистская партия, подобно мифологическому Фениксу, снова возрождалась. Вернувшись в Петербург, Малиновский 8 ян­варя 1913 года поспешил донести в Департамент полиции, что Краковское совещание РСДРП восстановило не только Централь­ный комитет, но и две коллегии внутри него.

«Современный ЦК, — сообщал Малиновский, — составляют: 1) Ленин, 2) Зиновьев, 3) Коба, 4) Петровский, член Государствен­ной думы, 5) Малиновский, член Государственной думы, 6) Сверд­лов (Светлов), 7) Филип, 8) Спица, 9) Белостоцкий. Агентами ЦК были назначены: «выборщик Савинов» по Московской губернии, Михаил (М.И. Калинин) по Петербургской и Шотман по Гельсинг­форсу».

Обратим внимание: хотя провокатор поставил Иосифа Джуга­швили третьим в списке членов ЦК, фактически он являлся пер­вым лицом в руководстве партией внутри России. Но удовлетворе­ние Джугашвили мог испытывать даже не от того, что управление партией приобрело те формы, на которых он настаивал еще не­сколько лет назад. Теперь руководящие органы большевиков были нацелены не на разрешение теоретических разногласий, а на обеспе­чение практической революционной деятельности в самой России.

В доносе полицейскому ведомству Малиновский отмечал эти особенности: «Созданы по примеру прежних лет Русское и Загра­ничное Бюро ЦК партии. В состав Заграничного Бюро ЦК избраны Ленин и Зиновьев. В качестве секретаря им придана Крупская. В Русское Бюро ЦК избраны Коба, Андрей Уральский и депутаты Петровский и Малиновский; последние, имея и без того ряд слож­ных обязанностей, будут посещать собрания Бюро и участвовать в его работе по очереди».

Краковское совещание подтвердило руководящее положение Иосифа Джугашвили в партийной иерархии, и, заняв ведущую роль в Русском бюро ЦК РСДРП, он оставался главной фигурой российской части Центрального комитета. Такое признание его авторитета было естественно. Он не только имел большой опыт ре­волюционной работы, но после последней ссылки фактически уже исполнял эту работу, возглавив практическую деятельность боль­шевистских организаций как в столице, так и в регионах страны.

Зарубежные биографы Сталина усматривают в непродолжи­тельном пребывании его за границей чуть ли не некую «ущерб­ность». Спустя двадцать лет после его последнего посещения зару­бежья Эмиль Людвиг задаст ему вопрос не считает ли он своим не­достатком незнакомство с европейской жизнью?

И Сталин, не без иронии, ответит: «Что касается знакомства с Европой, изучения Европы, то, конечно, те (люди), которые хотели изучать Европу, имели большие возможности сделать это, находясь в Европе. И в этом смысле те из нас, которые не жили долго за гра­ницей, кое-что потеряли. Но пребывание за границей вовсе не име­ет решающего значения для изучения европейской экономики, техники, кадров рабочего движения, литературы всякого рода, беллетристической или научной (курсивы мои. — К. Р.).

При прочих равных условиях, конечно, легче изучить Европу, побывав там. Но тот минус, который получается у людей, не жив­ших в Европе, не имеет большого значения. Наоборот, я знаю мно­гих товарищей, которые прожили по 20 лет за границей, жили где-нибудь в Шарлоттенбурге или в Латинском квартале, сидели в ка­фе годами, пили пиво и все же не сумели изучить Европу и не поня­ли ее».

Объективность этого вывода подтвердила последующая исто­рия. Никто из завсегдатаев Латинского квартала — «вечных эмиг­рантов» — не оказал решающего влияния на послеоктябрьские со­бытия в России: ни Троцкий, ни Зиновьев, ни Каменев, ни Бухарин. Дешевое пиво не прибавило им ни политической, ни государствен­ной мудрости.

Но привычка — вторая натура. Проведя значительную часть жизни за границей, где практическая деятельность подменялась дискуссиями, эти люди возомнили себя теоретиками партии. Не имевшие деловой хватки, даже после революции для самоутвер­ждения они будут доказывать свое мировоззренческое превосход­ство — продолжать ту же тактику интриг. Бесплодные, вечно брюз­жащие интеллигенты, одержимые манией величия, они обратят свою энергию против Сталина, и это, естественно, почти всех их приведет в кабинеты лубянских следователей.

И все-таки на этот раз пребывание за границей для Иосифа Джугашвили оказалось более продолжительным. Видимо, сделав в его работе паузу, Ленин стремился предохранить соратника от ви­севшей над ним опасности ареста. Переждать, пока улягутся пред­выборные страсти. И он организовал ему своеобразный отпуск.

Правда, ему не сразу нашли дело, сначала он получил предложе­ние участвовать в подготовке тридцатого номера газеты «Социал-демократ». И в Кракове он написал для газеты две статьи: «Выборы в Петербурге» и «На пути к национализму». Однако он чувствует себя неуютно среди «коренных» эмигрантов. Если не сказать оди­ноко. Он пишет в одном из писем: «Здравствуй, дружище... Скучаю без тебя чертовски. Скучаю, клянусь собакой. Не с кем погулять. Не с кем по душам поболтать...»

Однако вскоре Ленин нашел ему занятие, обратившись с пред­ложением о переработке статьи Иосифа Джугашвили «Марксизм и национальный вопрос», недавно переданной им в редакцию журнала «Просвещение». Дальнейшие события показали, что на­циональный вопрос приобретал все более важное значение не только для России, и Ленин справедливо рассчитывал на опыт Иосифа Джугашвили, приобретенный им при работе в бакинском профсоюзном движении. На его знание многонациональной рабо­чей среды. В письме Горькому Ленин указывал, что на «Кавказе с.-д. грузины+армяне+татары+русские работали вместе в единой с.-д. организации больше десяти лет».

Трудно сказать, заинтересовало ли это предложение Иосифа Джугашвили? До того времени он мало занимался этой темой. Правда, ранее его перу принадлежала статья 1904 года «Как пони­мает социал-демократия национальный вопрос», но в ней он пи­сал: «Не национальный, а аграрный вопрос решает судьбы прогрес­са в России. Национальный вопрос — подчиненный».

Впрочем, хотя социал-демократическое движение и выступало под лозунгом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — в маркси­стской литературе такая тема вообще была слабо исследована. В ос­новном ею занимались лишь австрийские социалисты. Поэтому Иосиф Джугашвили отправился в Вену.

В столице Австрии он сначала остановился на квартире, кото­рую снимал сын бакинского купца, депутат Государственной думы М.И. Скобелев. Здесь он случайно «столкнулся с Л. Троцким». Вспо­миная об этой встрече, много лет спустя Троцкий самодовольно писал: «В 1913 году, в Вене, в старой габсбургской столице, я сидел в квартире Скобелева за самоваром. Сын богатого бакинского мель­ника, Скобелев был в то время студентом и моим политическим учеником... Мы пили душистый русский чай и рассуждали, конеч­но, о низвержении царизма. Дверь внезапно распахнулась, без пре­дупредительного стука на пороге появилась незнакомая фигура не­высокого роста со смуглым отливом лица, на котором ясно видны были следы оспы».

Видимо, тщеславного Лейбу Бронштейна задело, что вместо то­го чтобы сразу стать еще одним его «политическим учеником», не проявив заинтересованности и «не сказав ни слова, незнакомец на­лил чая и молча удалился». У Скобелева Джугашвили задержался недолго и вскоре перебрался к Трояновским. «К нам на кварти­ру, — вспоминала жившая у Трояновских латышка Ольга Вейланд, — ежедневно приходил Бухарин и одно время жил Сталин».

Александр Антонович Трояновский был участником краков­ского совещания. Сын офицера, окончивший артиллерийское учи­лище, он вступил в РСДРП еще в 1904 году. Уволенный в 1906 году из армии, позже он попал в ссылку, откуда бежал за границу. Во время мировой войны он примкнул к меньшевикам-оборонцам, а вернувшись после революции в Россию, служил в Красной Армии. Примечательно, что с 1921 года Трояновский работал в Рабоче-крестьянской инспекции, которую возглавлял Сталин, но в ВКП(б) он вступил лишь в 1923 году. Позже он был заместителем предсе­дателя Госплана СССР, с1933 по 1939 год — полпред в США, а по­сле отзыва в Москву профессор Трояновский преподавал в высшей Дипломатической школе.

Приступая к работе над национальной темой, Иосиф запросил из Петербурга материал, написанный ранее и переданный в жур­нал «Просвещение». В письме Малиновскому от 20 января он пи­шет «Передайте Ветрову, чтоб он не печатал «Национальный во­прос», а переслал его сюда. <...> Статью нужно переслать по воз­можности сегодня же. о Я буду скоро у Ильича». О том, что эта работа рассматривалась как срочное дело, свидетельствует то, что 22 января А. Трояновский отправил в Петербург две телеграммы. Одна, направленная в редакцию журнала «Просвещение», вопро­шала: «Ждем статью Сталина о национальном вопросе. Почему не шлете?»

Вторая, посланная Малиновскому, гласила: «Справьтесь, пожа­луйста, не умер ли случайно Ветров. Ни слова не пишет и номера не выпускает. Что сие значит... Василий очень просит вернуть его ста­тью по национальному вопросу сюда к нам». Правда, уже на сле­дующий день материал пришел в Вену, и 24 января Трояновский телеграфировал в редакцию «Просвещения»: «Статью Сталина, на­конец, получил. Спасибо».

Те дополнения и исправления, которые Иосиф Джугашвили намеревался внести в свою работу, касались критики позиции ав­стрийских социал-демократов. Но, поскольку знания немецкого языка, приобретенные им с помощью учебников, были ограниче­ны, в переводах его консультировала латышка, родившаяся в Одес­се Ольга Вейнланд, в Вене она жила в квартире Трояновских.

Доработка статьи заняла около трех недель, и в феврале Ленин пишет Горькому «Насчет национализма вполне с Вами согласен, что надо этим заняться посурьезнее. У нас один чудесный грузин засел и пишет для «Просвещения» большую статью, собрав все ав­стрийские и пр. материалы».

Работу «Марксизм и национальный вопрос» Иосиф Джугашви­ли дорабатывал в течение месяца. После ее публикации за Стали­ным навсегда закрепится авторитет специалиста по национально­му вопросу, и это не дань конъюнктуре. Даже по истечении време­ни, по глубине и объективности сделанных выводов, его анализ национальной проблемы не претерпит серьезной ревизии. Его ос­новные выводы и обобщения не теряют своей актуальности для трансформирующегося мира.

Конечно, для современного ему периода, исходя из марксист­ской концепции, во главу угла Сталин поставил «принцип интер­национального сплочения рабочих как необходимый пункт в ре­шении национального вопроса». Но в теоретическом плане одной из его научных заслуг стало то, что, опровергая положения, выдви­нутые теоретиком «культурно-национальной автономии» Отто Бауэром, утверждавшим, что «нация — это вся совокупность лю­дей, связанных в общность характера на почве общности судьбы», Сталин вывел четыре признака нации, ставшие классическим вы­водом.

Общность языка, общность территории, общность экономи­ческой жизни, общность психологического склада, проявляющего­ся в общности культуры. «Только наличие всех признаков, вместе взятых, — заключил он, — дает нам нацию». Этот постулат не пре­терпел изменений под влиянием времени. И по-прежнему сегодня остается незыблемой формулой, характеризующей понятие на­ции, ставшей основой общемировой юридической и философской практики.

Хотя Сталин поддержал лозунг о праве наций на самоопределе­ние, вплоть до отделения и образования самостоятельных госу­дарств, он указал, что реальное решение национального вопроса находится в прямой зависимости от конкретных исторических ус­ловий. «Экономические, политические и культурные условия, — пишет он, — таков единственный ключ к решению вопроса о том, как именно должна устроиться та или иная нация, какие формы должна принять ее будущая конституция».

Сталин выступил против принципов национализма, пропове­дуемого еврейской партией «Бунд»: «Дезорганизация рабочего движения, деморализация в рядах социал-демократов — вот куда приведет бундовский федерализм».

Статья «Марксизм и национальный вопрос» была напечатана в журнале «Просвещение» за подписью К. Сталин, ставшей впослед­ствии его новым партийным псевдонимом. Когда Ленин узнал, что эту работу предложили объявить дискуссионной, он категориче­ски возразил: «Конечно, мы абсолютно против. Статья очень хоро­ша... Вопрос боевой, и мы не сдадим ни на йоту принципиальной позиции против бундовской сволочи».

Пробыв за границей два неполных месяца, 14 февраля Иосиф Джугашвили выехал в Россию. В Петербурге он поселился на Шпа­лерной улице в доме 44-б, в квартире, снимаемой депутатами Гос­думы Бадаевым и Самойловым. 17 февраля он написал Троянов­ским в Вену: «Ну-с, друзья, приехал. Пока ничего определенного не могу сообщить. Вакханалия арестов, обысков, облав — невозможно видеться с публикой, нужно подождать до 21 февраля. Успел ви­деться только с шестеркой. С Ветровым (журналист И.С. Книж­ник-Ветров — редактор журнала «Просвещение». — К.Р.) увижусь завтра... Наши сплошь заболели (т.е. были арестованы. — К. Р.)».

Многочисленные аресты, прокатившиеся по столице накануне его возвращения в Россию, вызвали различные слухи и предполо­жения в революционной среде, острое обсуждение их причин. И на поверхность всплыла фамилия Малиновского, которого стали подозревать «в сношениях с охранным отделением».

А вскоре на страницах меньшевистской газеты «Луч» появи­лась заметка, публично обвиняющая Малиновского в провокаторстве. И хотя автором заметки, подписанной буквой «Ц», был меньше­вик Циоглинский, большевики решили, что «Ц» означает Цедер­баум. По воспоминаниям Л.О. Дан — урожденной Цедербаум, — «к ней на квартиру пришел, добиваясь прекращения порочащих Малиновского слухов, большевик Васильев (Джугашвили)».

Добиваясь защиты чести товарища по партии, Иосиф не подоз­ревал, что именно на основании агентурных сведений, полученных от Малиновского, 20 февраля вице-директор Департамента поли­ции С.Е. Виссарионов сообщил Петербургскому охранному отде­лению: «Коба в установке Джугашвили вернулся в Петербург; на­стоящее его местожительство неизвестно, но имеются сведения, что он останавливается в Петербурге по адресу: большой Сампсониевский проспект, д. 16 (кв. 63)».

Примерно в это же время Иосиф Джугашвили написал для ру­ководства ЦК письмо в Германию. Он направил его на имя вла­дельца табачной фабрики Густава Титце по адресу. Бреславль, Гумбольдтштрассе.

В письме шла речь о конкретных текущих делах. Он сообщал об обострении отношений в социал-демократической думской фрак­ции и, отметив дружную работу депутатов Малиновского и Пет­ровского, сетовал: «Одно нехорошо: сведущих лиц нет (курсив мой. — К. Р.). Я не могу угнаться за всем. Помогайте».

Сообщая о деятельности журнала «Просвещение», Джугашви­ли поясняет: «У нас в руках все права, но сил нет, легальных сил. Система руководства извне ни к чему, это все сознают. С 46 № я бу­ду посылать по статье или две, но это не есть, конечно, руководство. Повторяю, что нужны люди, но внутри В. (ветровского «Просвеще­ния». — К. Р.) и непременно легальные. Мы хотим пригласить Суре-на (Спандаряна. — К. Р.) и [Молния]». Говоря о планах создания но­вой газеты, он писал: «Беда в том, что № 3 (Малиновского. — К. Р.), кажется, уже завлекли (меньшевики. — К. Р.), и теперь ему трудно выпутаться. Пока приходится ждать. Проклятье, безлюдье сказы­вается во всем...»

Однако Малиновского «завлекли» не только меньшевики. Строя свои планы, Иосиф Джугашвили, конечно, не мог подозре­вать, что дни его пребывания на свободе были не просто сочтены — его противники уже крапили карты.

На 23 февраля в Петербурге, в здании Калашниковой биржи, намечалось проведение бала-маскарада. «Мы, — пишет Т. Слов-тинская, — часто с каким-либо студенческим землячеством уст­раивали концерты якобы с благотворительной целью, а на деле — чтобы собрать деньги для партии...» Среди организаторов этой ак­ции, часть сбора от которой предназначалась для фонда газеты «Правда», был присяжный поверенный Николай Крестинский.

«Такие концерты, — вспоминал бывший депутат Госдумы А. Бадаев, — обычно в большом количестве посещались сочувст­вующей интеллигенцией и рабочими. Приходили туда и легально живущие партийцы, и даже нелегальные работники, в шуме толпы успевающие встретиться и переговорить с кем надо. Сталин решил отправиться. Малиновскому это было известно, и он и сообщил об этом в департамент полиции».

Действительно, вечером 23 февраля Иосиф Джугашвили встре­тился с Малиновским. И провокатор, явившийся на эту встречу по­сле свидания с директором Департамента полиции СП. Белецким, уже знал, что арест руководителя Русского бюро ЦК был предре­шен Но о намерении Джугашвили посетить Калашникову биржу Ма­линовский, видимо, сообщил полиции лишь после разговора с ним

Сталин сидел в буфете биржи, разговаривая с Бадаевым, когда «заметил, что за ним следят». «Он, — пишет Татьяна Словатинская, — вышел на минутку в артистическую комнату и попросил вызвать меня... он сказал, что появилась полиция, уйти невозмож­но, сейчас он будет арестован. Попросил сообщить, что перед кон­цертом он был у Малиновского. Действительно, как только он вер­нулся, к его столику подошли двое штатских и попросили его выйти с ними. О том, что Малиновский — провокатор, никто еще не знал...»

Спустя несколько дней меньшевистская газета «Луч» сообщи­ла: «В воскресенье, 24 февраля в 12 ч. ночи в помещении Калашни­ковой биржи во время проводившегося там концерта-маскарада, устроенного с благотворительной целью, явились чины охранной полиции и заявили дежурившему в зале полицейскому чину, что среди гостей присутствует лицо, подлежащее личному обыску и аресту. Один из агентов охранного отделения был допущен на кон­церт. В буфетной комнате агент указал полицейскому на неизвест­ного, сидящего за столиком, занятым группой лиц, среди которых находились члены Государственной думы. Неизвестный был при­глашен следовать за полицейским чином и после безрезультатного обыска арестован и передан чинам охранного отделения. Назвать себя при аресте неизвестный отказался».

Кроме Иосифа Джугашвили в эту же ночь, с субботы на воскре­сенье, арестовали и члена Русского бюро Ф. Голощекина. Утром 24 февраля охранное отделение информировало об аресте И.В. Джугашвили директора Департамента полиции С.П. Белецкого, министра внутренних дел и даже Управление дворцового комен­данта. Такая спешность свидетельствует о той важности, которую власти придавали этому аресту. Примечательно, что, несмотря на выходной день, Белецкий дал срочное распоряжение Особому от­делу о подготовке справки на арестованных.

Заказ на ее составление, с грифом «экстренно», «Регистрацион­ное отделение Центрального справочного алфавита» получило в 12.38 и уже в 13.50 представило в Особый отдел «Справку по ЦСА» на четырех листах. После аналитической доработки в тот же день материалы были переданы Белецкому. Направляя документы, за­ведующий Особым отделом Еремин указал: «Вследствие приказа­ния Вашего превосходительства имею честь представить краткие справки на членов Центрального комитета Российской социал-де­мократической партии Шаю Голощекина и Иосифа Джугашвили».

Глава Департамента полиции торжествовал: неуловимый Ко­ба — глава большевиков в России, которого больше года безуспеш­но разыскивали его агенты, наконец-то оказался в его руках. Арест руководителя Русского бюро РСДРП вызвал острую реакцию в со­циал-демократической среде. Вскоре Департамент полиции пере­хватил письмо в Краков для Ленина, предупреждавшее о провока­ции в верхах партии. Письмо было написано иносказательным стилем; фразами, внедренными в отвлекающий внимание текст, но полиции не составило труда понять его содержание.

В нем, в частности, говорилось: «Я не знал о его пребывании в Питере и был ошарашен, узревши его в месте людне. «Не уй­дешь», — говорю. И не ушел... Мы толковали о реорганизации... и назначили день для детального обсуждения, но... Мне было прият­но узнать от Василия, что вы относитесь ко мне любовно... Кто-то мешает. Ума не приложу, кто... Изъятие грузина прямо сразило меня. У меня такое чувство, что скачу по тропинке бедствия, как и всякий другой, кто будет способствовать обновлению редакции. Кто-то мешает и «кто-то» сидит крепко».

Арест Сталина стал серьезным ударом для большевиков. 1 мар­та Н.К. Крупская пишет в Петербург «Дорогие друзья. Только что получила письмо с печальной вестью. Положение таково, что тре­буется большая твердость и еще большая солидарность». А в конце марта в одном из писем Ленин отметил: «У нас аресты тяжкие. Ко­ба взят».

Действительно, это был очередной разгром руководства боль­шевистской организации. После ареста 10 февраля Свердлова и 23-го числа Джугашвили в Русском бюро осталось только два члена: Малиновский и Петровский.

Однако прямой виновник этих событий Малиновский еще дол­го оставался неразоблаченным. Он по-прежнему получал от Депар­тамента полиции жалованье за провокаторскую деятельность. Кстати, заметим, что если оклад директора Департамента полиции равнялся 7000 руб. в год, то жалованье Малиновского 6000— 8400 руб. в год Это говорит о многом.

Только в 1914 году, когда департамент счел опасным для пре­стижа монархии содержать в одном лице агента полиции и члена Госдумы, Малиновский был вынужден сложить свои депутатские полномочия. Он выехал за границу. Однако на предупреждение о его предательстве Заграничная часть ЦК отреагировала отрица­тельно. Судебно-следственная комиссия ЦК РСДРП в составе: Ганецкий, Ленин, Зиновьев — отвергла обвинения Малиновского в провокаторстве.

Правда, поскольку Малиновский представлял дело так, что ос­тавление им поста депутата было следствием душевного переутом­ления, то за нарушение партийной дисциплины он был исключен из состава ЦК. Но до конца ею предательская роль вскрылась лишь после Февральской революции, когда в архиве Департамента поли­ции были обнаружены неопровержимые улики, подтверждавшие его предательство.

И все-таки возмездие настигло провокатора. По непонятным причинам в феврале 1918 года Малиновский вернулся в Петроград. (Позже он объяснял трибуналу, что «приехал кровью смыть мою когда-то позорную жизнь».) Судом революционного трибунала при ВЦИК 5 ноября 1918 года предатель был приговорен к рас­стрелу.

Выданный Малиновским властям, Иосиф Джугашвили после ареста оказался в руках Петербургского охранного отделения, но 7 марта охранка передала его ГЖУ. Очередную переписку о его по­литической благонадежности 11 марта начал полковник Леонид Кременецкий, и 13 марта в 7-м делопроизводстве столичного жан­дармского управления появилось дело 392: «По наблюдению за производящейся в порядке Положения о государственной охране переписке о крестьянине Иосифе Джугашвили».

Жандармский полковник взялся за дело обстоятельно. Он за­требовал даже данные более чем десятилетней давности. Об этапи­ровании подследственного из Баку к месту первой (сольвычегодской) ссылки. Но запросы полковника Кременецкого поставили бакинские власти в тупик. «Ввиду ветхости и недостачи» большин­ство материалов ему не сумели представить. И лишь к концу лета в Баку нашли копию «уведомления № 2068 от 30 ноября 1908 года о высылке Джугашвили в Вологодскую губернию».

Однако начальство не позволило полковнику «бесполезно» те­рять время на выяснение всех обстоятельств революционной дея­тельности арестованного члена ЦК РСДРП. На первый допрос его вызвали 13 марта, и через месяц, 18 апреля, переписка была завер­шена. Уже на следующий день начальник Петербургского ГЖУ ге­нерал-майор Митрофан Клыков подписал постановление с предло­жением вернуть Иосифа Джугашвили в Нарымский край «на срок по усмотрению Особого совещания».

Без особых проволочек документы прошли и другие инстан­ции. 20 апреля материалы переписки были представлены петер­бургскому градоначальнику, 23-го числа он передал их (за № 9270) в Министерство внутренних дел, а оттуда дело поступило в Особое совещание.

Постановление Особого совещания, утвержденное 7 июня ми­нистром внутренних дел Н.А. Максаковым, в качестве меры пресе­чения революционной деятельности Иосифа Джугашвили опреде­лило высылку на четыре года в Туруханский край.

И вот, после четырех томительных месяцев тюрьмы, снова ссылка. Она станет для Сталина последней... и самой долгой. Вряд ли он не мог предполагать, что наступал самый тяжелый период его жизни, но «он вышел живым из этого ада».