Глава седьмая

Прошла неделя в боях. Под напором превосходящих сил врага наша бригада медленно отходила от Проскурова на восток, к Жмеринке. Давно уже не было видно Проскурова, даже с самого высокого дерева…

Отступление шло вдоль линии железной дороги, и мне с бронепоездом чуть ли не каждый день приходилось приготовлять для стрельбы новую позицию.

Как-то нас застиг на позиции дождь. Сеет и сеет, и чем дальше, тем больше — никакого просвета. «Пропал, — думаю, — день для стрельбы: нечего и на наблюдательный пункт идти, все равно ничего не увидишь…»

Я назначил караулы, а сам вместе с артиллеристами полез под брезент. Одно только и оставалось — завалиться спать.

Вдруг — шлеп! Гляжу, чей-то плащ залетел снизу к нам на борт. Посмотрел я через борт, а там комбриг. И тут же у насыпи его бесхвостый скакун в поводу у ординарца.

Комбриг отослал ординарца с лошадьми вперед, а сам поднялся к нам в вагон.

— Ну-ка, — сказал он, — тяжелая батарея, давайте-ка двинем вперед!

Мы тронулись.

Комбриг снова накинул плащ, присел на борт, положил на колени планшет с картой и компасом и, поглядывая по сторонам, сверял на ходу карту с местностью.

— Стоп!… — остановил он поезд около железнодорожной будки.

— Вот вам цель, — сказал комбриг, показывая на синий значок на карте. Обстреляйте-ка эту деревню.

Я поглядел вперед, осмотрелся по сторонам — все затянуто сеткой дождя. В каких-нибудь пятидесяти саженях куст и тот едва виден.

Вот задача!

Раздумывая, полез я в свою сумку, достал карту-верстовку. На верстовке все есть, даже отдельно стоящие в поле дубы и сосны и те нарисованы.

Деревню я сразу нашел и отметил ее карандашом. Но как можно стрелять в дождь — решительно не понимал.

Нашел я на карте и железнодорожную будку, возле которой стоял поезд. И ее отчеркнул.

— Ну что же вы? — усмехнулся Теслер. — Соедините на карте обе точки.

Я прочертил от «будки» до «деревни» прямую линию.

— Вот это и есть ваша дистанция, — сказал Теслер, вынимая спичку из коробки. — Измерьте-ка дистанцию. В спичке два дюйма, а в масштабе вашей карты она обозначает две версты.

Я стал укладывать спичку вдоль карандашной линии. Оказалось, что до деревни что-то около шести верст с небольшим.

— Могу вам сказать точно, — вмешался комбриг, — у меня это измерено циркулем: до деревни шесть верст и двести саженей.

«Шесть верст двести… разделить на двадцать, — тотчас прикинул я в уме. — Так: дистанция сто шестьдесят делений».

Я записал цифру на полях карты и взглянул на Теслера.

— Готовьте данные, готовьте, — нетерпеливо сказал Теслер, вставая с борта. — Теперь карту совмещайте с местностью.

Припоминая, как это делается, я составил вместе каблуки, выровнял перед собой карту горизонтально, как столик, и положил на нее компас — так, чтобы линия N — S компаса в точности совпадала с левым краем карты. Руки у меня от напряжения дрожали, а легкая стрелка компаса плясала под стеклом и выделывала черт знает что!

Я дал стрелке успокоиться и начал осторожно поворачиваться, не сходя с места. Стрелка стала заходить своим черным носиком на линию N — S. Вот совпала с линией… Готово! Удерживая карту неподвижно в воздухе, я присел и скользнул взглядом по карандашной черте от «будки» к «деревне». Черта указала прямо на куст. «Спичка определила дистанцию, компас — направление, стрелять можно» — и я доложил комбригу, что данные для стрельбы по селу готовы.

Теслер смотрел удивленно, приподняв густые брови:

— Не ошиблись?

— Никак нет, — ответил я смело. — Дважды проверил.

Лицо комбрига стало скучным.

Я настаивал:

— Разрешите открыть огонь?

Вместо ответа Теслер отвернулся от меня и заговорил с бойцами:

— Хороший у вас вагон, товарищи, прочный…

— Да уж прочнее и не бывает, — похвалил железнодорожник-замковый. Камень в нем возили, уголь… Борта-то железные… Под гаубицу самый подходящий вагон!

— И сколько же в нем, интересно, железа? — полюбопытствовал комбриг. Всего, на круг?

— А тысяча двести пудов! Вот сколько.

Я был занят проверкой данных, и до моего слуха лишь урывками доходил этот разговор. В третий и четвертый раз клал я спичку на карту, заново прочитывал показания компаса… «Все правильно… — твердил я, досадуя на комбрига. — Что он придирается? Тут вымокнешь весь!…»

Ребята вдруг дружно захохотали.

— Что он сказал? — шепнул я матросу. — Над чем смеются?…

Оказывается, комбриг сказал, что под нами и вокруг нас столько железа и вагон, и гаубица, и паровоз, — что живем мы как бы в железных горах. Это сравнение и развеселило ребят.

Пока матрос все это быстренько пересказывал, комбриг, выглянув из своего капюшона, обратился ко мне:

— Товарищ командир бронепоезда, попрошу дополнить меня. Расскажите красноармейцам, что в железных горах бывают магнитные бури и на компас там не полагаются.

Если бы магнитная буря занесла меня на самую высокую гору и оттуда опрокинула в пропасть, я не был бы так обескуражен. Пользоваться компасом, стоя на тысячепудовой массе железа, — да где мои руки, где моя голова?…

— Огорчаться нечего, — сказал Теслер, подойдя ко мне. — Без ошибок никто не учится. Объясните бойцам, в чем ваша ошибка, и действуйте дальше.

А у меня рот будто мочалой набит, и никак я от нее не могу освободиться. Все же пробормотал что-то бойцам — совестно было признаться, что дал маху!

Но бойцы, и даже Малюга, выслушали меня очень серьезно, без тени усмешки. И это сразу придало мне бодрости.

Однако я не знал, как действовать дальше.

Тогда комбриг подозвал бойцов и задал всем нам задачу: «На каком расстоянии от железных масс бронепоезда компас даст безошибочное показание?»

Тут каждый начал показывать свое остроумие; мудрили, мудрили, но решения не нашли. Мне подумалось, что ответить на вопрос возможно только путем высших математических расчетов, недоступных нам, а дело-то решилось шутя! Ну что за Август наш Иванович! Позавидуешь светлой голове!… Даже племянник, не приученный крутым своим дядей думать самостоятельно, и тот уловил суть дела.

А задачу решили так. Заготовили две длинные тонкие жердины. Одну воткнули в землю у вагона, а другую я поволок в поле. Отойдя шагов на сто, я поставил и эту, затем вынул компас, заметил показание стрелки и, держа компас перед глазами, отправился обратно.

Я шел от одной жерди к другой, или, как говорят, в створе двух вех. Чуть только я уклонялся от створа, меня поправляли голосом с бронепоезда: «Правее!» или «Левее!», потом: «Так держать!» Матрос распоряжался; ему, сигнальщику, это дело с руки.

Я шел по прямой линии, и стрелка компаса, понятно, не меняла показания.

Но вдруг стрелка ожила под стеклом и начала поворачиваться, будто желая черным своим носиком нацелиться на бронепоезд.

Я остановился. До бронепоезда оставалось шагов двадцать. Подошел Теслер и объявил, что я уже в магнитном поле.

Я пошел назад, все так же не выходя из створа, и вернул стрелку к нормальному показанию. Это было шагах в сорока от бронепоезда.

— Вот где вы вправе пользоваться компасом, — сказал Теслер. — Понятно? Ориентируйте заново карту.

Никогда еще меня так не кидало в жар. Подумать только, какую я совершил ошибку!… По подсчетам, сделанным в вагоне, орудие глядело бы на северо-запад. А настоящая цель-то — на юго-западе!

— Товарищ комбриг! — вскричал я. — В первый раз в жизни увидел, что земля вертится!

Теслер посмотрел на меня и улыбнулся моей шутке.

— Командуйте!

Впрыгнув в полувагон, я спрятал карту и компас от дождя. Прокашлялся:

— Орудие к бою!

Все приготовились. К правилу, в помощь матросу, встал один из пулеметчиков.

— По невидимой цели…

Я дал направление, и ребята схватились поворачивать орудие. Хвост лафета легко пошел по намокшему бревну.

— Дождь-то… Он понимает морячка… — забалагурил матрос. — Ишь, у правила нам помогает…

Малюга доложил о готовности к бою.

— Сто шестьдесят делений! — крикнул я. — Огонь!

Прогрохотало орудие. Тысячепудовый вагон вздрогнул от выстрела и несколько секунд ходил взад и вперед, словно десятичные весы, на которые бросили груз.

Заложили другой снаряд. Третий.

Дождь усиливался. Малюга то и дело протирал стеклышки прицела.

Странно было стрелять сквозь сплошную завесу дождя. Казалось, что снаряды, вылетая из ствола, куда-то сразу без толку проваливаются.

Комбриг прохаживался по вагону, считая вслух выстрелы. Он велел то убавлять, то прибавлять деления, то рассеивать огонь в стороны.

— Довольно, отбой! — сказал комбриг на сорок пятом выстреле и наклонился над своей картой — так, чтобы на нее не попадал дождь. Свободной рукой он вытянул из кармана карандаш и перечеркнул деревню красным крестом. — Ну, вот и все!

— Товарищ командир бригады, но что же такое мы все-таки обстреливали? спросил я.

— За что, как говорится, работали? — поддакнул матрос, вытирая мокрый лоб.

Комбриг усмехнулся.

— Этой ночью, — сказал он, — бригада галичан сосредоточила в деревне свои артиллерийские парки. А нам это мешает. Вот мы с вами и распорядились парками по-своему. Только и всего.

Он протянул мне и Малюге руку и кивнул остальным.

— Ну, товарищи, сегодня вы мне больше не понадобитесь. Можете отдыхать. Советую вам использовать будку, она ведь годится не только как точка на карте.

Ординарец подал лошадь, и комбриг уехал. А мы, накинув на орудие чехлы, кубарем выкатились из вагона и побежали в железнодорожную будку.

* * *

Скорее, это был домик: сени, кухня, комната. Поглядели — кругом пусто. Стоит шкаф, дверцы полуоткрыты, внутри одни крошки. У стены железная кровать, но без матраца. А в углу, на месте рукомойника, всего только ржавый гвоздь.

— Что же, ребята, надо хату обживать, — заговорил матрос, деловито обшаривая углы. — Как это говорится: Робинзоны Крузо в пятницу…

Я шепотом поправил моряка:

— Ты, наверное, хотел сказать: «Робинзон и Пятница»?

Федорчук посмотрел на меня ясными детскими глазами.

— А разве я не так сказал? — слукавил он и, крякнув, продолжал свой обход.

— Э, да тут, поглядите-ка, живая душа есть! — И он вытащил из-под плиты кошку. Поднял ее и повернул к себе перепачканной в золе мордочкой.

— Принимай, хозяйка, гостей. Ну, учили тебя разговаривать?

Кошка слабо мяукнула.

— Ну, вот так…

Тут кошку перехватил с рук на руки Никифор. Стал гладить ее, почесал ей за ухом. Та сразу развалилась у него на руках и громко замурлыкала.

— Ишь ты, — осклабился матрос. — Гости не кормлены, а она сразу же и песни петь. Обожди, хозяйка, с песнями, дай сперва людям обсушиться.

— Возьмем ее, а? Будет жить у нас в поезде, — сказал Никифор, присаживаясь с кошкой на кровать.

— Еще чего выдумал! — ответил матрос. — Да эта животина от первого же выстрела так сиганет из вагона, что ее и снарядом не догонишь. Пускай уж она при своем доме остается. Вышибем вот контру, и хозяева сюда воротятся.

Матрос прыгал на одной ноге у порога, защемив другую ногу дверью и стаскивая намокший сапог. Наконец сапог провалился куда-то в сени, а матрос шлепнулся на пол.

Долговязый пулеметчик уже растапливал плиту, усердно поддувая огонь. Он был у нас теперь и за кока. Сонливый парень, но под начальством матроса куда каким проворным стал!

— Обожди слюни-то распускать, — сказал сопевшему коку Федорчук, подвешивая над плитой свои сапоги для просушки. Потом, шлепая босыми ногами, побежал в вагон и принес пучок орудийного пороху — каждая пороховинка с лучинку. Этих лучинок он подсыпал в плиту, и огонь сразу загудел, как от бензина.

Тут и все принялись за дело. Наш слесарь взял топор и стал откупоривать банки с консервами. Малюга с ведром «Ст. Проскуров» пошел по воду.

А свободных людей матрос усадил, под командой Панкратова, чистить овощи: огород был под боком, тут же, при домике. Накопали ребята молодой картошки, надергали из гряд сладкой сахарной свеклы, капусты и принялись стругать сочную зелень и крошить ее в ведро.

Пока просыхала у плиты одежда, подоспел чай. А там подошло время и обедать.

Все устроились вокруг ведра, а Малюга с племянником отделились: начерпали себе борща в миску и отошли в сторону. Норовистый старик уже не в первый раз обедал отдельно, и никто не обращал на это внимания: «Не нравится из ведра хлебать, ешь из миски, твое дело». Но на этот раз дядя с племянником залучили к себе еще долговязого пулеметчика, и все ребята сразу это заметили.

— Партию свою составляет. Это он против тебя, — полушутя-полусерьезно сказал матрос.

А Малюга между тем достал из бумажки кусок сала и стал крошить его в миску.

— Откуда это у него? — спросил я вполголоса матроса.

— А он вчера свое барахлишко выменял. В форме же он теперь, шитая рубаха да калоши ему больше ни к чему, вот и променял в деревне на сало. Теперь он как рыбак с прикормом: сидит на бережку — вот и долговязый клюнул… Говорю, партию составляет!

— Брысь! — вдруг яростно крикнул Малюга, и от него, фыркнув и подняв хвост трубой, отскочила кошка. Видно, нацелилась полакомиться салом, да не вышло.

— Что же ты, угостил бы животную, — сказал матрос, — она к тебе с почтением, а ты — «брысь».

Старик, не удостоив матроса ответом, стал хлебать свой борщ. Подтрунивания Федорчука задели меня за живое: в самом деле, старик обособляется. Обидно, что я к нему всей душой, а он мое внимание и заботы в грош не ставит! А чтоб командиром меня назвать — не было такого случая. Может, еще думает, что новыми сапогами да гимнастеркой с шароварами я хотел задобрить его? Может, рассчитывает, что я обхаживать его начну, в глаза ему льстиво заглядывать?… Зло меня взяло, и быть бы ссоре, да я вовремя спохватился: опять вспомнил, с кем имею дело. Нет, силой этого дядька не переломишь. Стрелять надо научиться, а потом побить его на мастерстве артиллериста! Вот это ему понятно. Далеко, Медников, замахиваешься, далеко… Но добьюсь же я своего!

— Федорчук, давай по рукам!

Матрос прищурился, пристально посмотрел на меня, но моей мысли, видать, не понял.

— Тоже торговать захотел? — повел он шутливый разговор. — Только чего же тебе, голышу, продавать-то с себя? У меня тоже ничего продажного — разве что буква «ять»…

— Да не о том, — сказал я, — а чтобы, не отступаясь, выполнить задуманное!

Матрос подмигнул мне: ясно, мол, — и мы ударили по рукам.

Отошло маленько сердце. Я не стал больше глядеть на Малюгу и на его артель у миски; подсел к Федору Федоровичу. Машинист мне понравился с первого же дня нашей совместной службы. Скупой на слова, нелюдимый, он как-то сразу располагал к себе своей суровой степенностью, и его уважала вся команда.

Федор Федорович редко выходил к общему столу, то есть, правильнее сказать, к ведру: свою порцию он забирал на паровоз. И тут тоже не высидел похлебал, похлебал с нами, а доедать борщ все-таки ушел к себе в будку: опасался оставить свой паровоз даже на полчаса, хотя там у него был помощник, кочегар. Никому не доверял машину.

Обед закончился песнями. В первый раз запели, а как ладно вышло! Запевать взялся Никифор, мой телефонист. И так он чисто, так задушевно запел, что мы все бросили подтягивать, только слушали. А он словно только этого и ждал: пустился петь во весь голос, и что ни песня, то у него выходила краше.

— Эх, гармошку бы! — вздыхал матрос, слушая и перебирая в такт по колену пальцами. — Поиграл бы я тебе под твой голос…

Наш солист придержал на секунду дыхание, развел руками и вдруг взял такую ноту, что все посмотрели на потолок.

Послушали мы задушевных украинских песен, а потом сладились и затянули широкую сибирскую:

Славное море — священный Байкал,

Славный корабль — омулевая бочка…

Эй, баргузин, пошевеливай ва-ал,

Молодцу плыть недалечко…

Матрос на ходу присочинил, и все подхватили:

Славный корабль — боевая площадка…

Эй…

Певцы подмигнули и грохнули:

Эй, командир, становись за штурва-ал,

Плыть молодцам недалечко…

* * *

Вскочил я поутру — и первым делом за карандаш и книжку. Мелко-мелко исписал две странички, перечитал с начала до конца и вывел чертежным шрифтом заголовок: «Урок № 2. Стрельба по невидимой цели, с картой и компасом». Есть такое дело! Два урока уже. Для почина это совсем неплохо, а вообще-то… Не всякий день приезжает командир бригады!

Я решил во что бы то ни стало раздобыть себе учебник по артиллерии. Созвонился с ближайшего пункта связи по телефону с командиром батареи и вечером, после отбоя, взяв винтовку и насовав, как всегда, в карманы патронов, отправился к артиллеристам на хутор. До хутора, где они ночевали, было всего четыре версты. Светила луна, а у меня еще карта в руках, дойти было просто.

Решил я поговорить с командиром второй батареи.

Комбатра-2 я немного знал, он бывал у нас в политотделе и брал книжки из библиотеки. А Иван Лаврентьич рассказывал, что комбатр-2 прежде учился в артиллерийской академии в Петрограде.

Вот такого знатока мне и надо!

Комбатра я застал в крестьянской хате. На земляном полу хаты были разбросаны шинели, конские попоны, солома, седла, всюду спали бойцы, а сам комбатр сидел в углу и что-то читал. Ему светила на столе коптилка флакончик из-под духов, налитый керосином, с фитилем, пропущенным наружу сквозь ружейную гильзу.

Войдя, я плотно прикрыл за собой дверь. Комбатр тотчас обернулся и с минуту разглядывал меня, заслонившись от света ладонью. У него было длинное белое лицо и волосы бобриком. Видимо, узнав меня наконец, он закрыл и отложил книжку. «Ленин. Государство и революция», — прочитал я, скосив глаза на переплет.

— Здравствуйте, молодой человек, — сказал комбатр, протягивая мне руку. — Итак, вы хотите пройти курс артиллерии? Мне говорил об этом начальник политотдела.

— Да, собственно, не знаю уж как и сказать… — Я несколько смешался от такого прямого вопроса. — Может быть, не курс, а хотя бы только часть курса… Мне вот наблюдателем приходится работать.

— Артиллерийским наблюдателем?

— Ну да, я делаю пристрелку, веду огонь. Вообще я кое-что уже знаю. Разок и по карте пострелял…

— Это вчера, с комбригом? Слышал, слышал, — закивал командир батареи.

— А что же вы слышали?

— Операция вполне удалась. Вы взорвали в деревне большое количество припасов. Не знаю, насколько господа петлюровцы и галичане обеднели от этого — хозяева у них богатые, американские и английские миллионеры, — но, во всяком случае, их батареи отвечали нам сегодня очень кисло…

— Вот видите. А ведь еще в дождь стреляли… Ну ни черта не видно! Вот так вот — куст, а дальше… Скажу ребятам — ох и обрадуются!

Комбатр посмотрел на меня и рассмеялся:

— В том-то, батенька, и все дело, что был дождь. Будь погода, командир бригады не открыл бы стрельбу по карте. Наблюдать бы он вас послал, с биноклем и телефоном.

— Как так? Почему?

— Почему? Да вы ведь наудачу стреляли, по всей площади деревни нащупывали противника… Сколько же вы снарядов, скажите, выпустили?

Я сказал.

— Сорок пять снарядов! — подхватил командир. — А при нормальной стрельбе с наблюдением знаете сколько ушло бы у вас? Пятнадцать, ну двадцать снарядов за глаза довольно, чтобы всю деревню смести! Вы подумайте только гаубичные снаряды… Это же не шутка! — Он даже покачал головой. — Короче: вчера у штаба не было выхода. Любыми средствами, а надо было уничтожить эти парки. Но вы никак не должны брать этот случай за правило.

Вот так штука!… Не ожидал я такого примечания к «уроку № 2».

— Садитесь, присаживайтесь, — сказал комбатр.

Он подвинулся, и я сел на скамью. Другая половина скамьи была занята его постелью: подушка, клетчатый плед, под пледом — свежий сноп соломы.

— Вам следует поучиться работать с приборами, — сказал комбатр, когда мы уселись рядом. — Приборы в артиллерии простые, никакой особой хитрости в них нет…

Он наклонился, пошарил руками под столом и вытянул оттуда довольно грузную серую трубу, очень похожую на звено обыкновенной водосточной трубы. Труба была со стеклами — они блеснули при свете коптилки, как глаза.

— Это дальномер, — сказал комбатр, кладя трубу себе на колени. Он наклонился еще раз и достал ящичек красного дерева. Откинул крышку. — А это буссоль. — Он протер носовым платком стекло прибора. — Кстати, очень хорошо, что вы уже знаете стрельбу по карте, — сказал комбатр. — Ведь, в сущности, мы на батареях делаем то же самое. Это вот наша «спичка». Ух тяжела.

Я принял у него дальномер и перевалил к себе на колени.

— А буссоль — это наш компас.

Комбатр вытряхнул из ящичка медный прибор величиной с кулачок.

Поглядел я — и верно компас. Только сверху к этому компасу приделана визирная трубка, а весь ободок прибора испещрен черточками.

— Это для точности работы, — пояснил комбатр. — В компасе обозначают только страны света: N — S, O — W, а нам этого мало. Запишите себе для памяти: круг буссоли разбит на шесть тысяч частиц. Они называются: «деления угломера».

— Опять деления! — вырвалось у меня невольно. — Я знаю деления по двадцати саженей…

— Вы знаете дистанционные деления, — сказал комбатр. — Но вам не обойтись и без делений угломера. Представьте случай: ваше орудие стоит в тылу. Противник виден только с наблюдательного пункта. Как же вы, наблюдатель, укажете наводчику направление огня?

— Да пока что обходились без угломера, — сказал я. — Даю пробный снаряд — тут сразу и видно, куда надо повернуть орудие. Ну, скажем, так: с пробного выстрела снаряд забрал вправо от цели. Кричу в телефон: «Взять левее!» Кладем второй снаряд, этот ложится еще ближе к цели, следующий еще ближе, еще…

— А противник тем временем, не будь дурак, и убежал от вас. Бывает так?

— Случается, — признался я.

Комбатр взглянул на меня с любопытством:

— Ну и что же вы в таком случае делаете?

— Ору в телефон благим матом!

Мы оба рассмеялись.

Комбатр пододвинул к себе лежавшую на столе газету и начертил на полях треугольник. Потом обозначил буквами вершины: О — орудие, НП наблюдательный пункт, Ц — Цель.

— В бою надо работать быстро, точно и уверенно, — заговорил комбатр, продолжая рисовать, — а это достигается только тщательной подготовкой. Как же готовится к стрельбе артиллерист? А вот как. Еще до начала боя он должен сделать засечки всех точек впереди, всех подозрительных мест, где может сосредоточиться противник. Например, в районе противника овраг — надо его засечь, перекресток дорог — тоже засечь, интересный холм, деревенька засечь. Все засекать! Всю эту работу артиллерист выполняет частью при помощи приборов, частью посредством вычисления треугольников… Тригонометрию-то вы знаете? — вдруг спросил комбатр.

«Черт возьми, — подумал я, робея, — куда же это меня потащила моя гаубица… У нас в ремесленном училище тригонометрию и не проходили».

— Товарищ комбатр, — сказал я. — Дайте мне книжечку. Почитаю я и хоть с мыслями соберусь.

Но тут он окончательно меня убил: никаких книг у него не было.

— Нету, что прикажете делать? — Комбатр только руками развел. — Писал уж я, знаете ли, в Питер, писал, да и бросил писать. Вижу, напрасное занятие. Нашлись, как видно, артиллеристы подогадливее нас: разобрали книги на другие фронты.

— Ну хоть что-нибудь дайте почитать…

Комбатр перебирал бумаги на столе. Порылся и протянул мне пачку сшитых нитками листиков. На обложке было проставлено крупно, от руки: «Боевой устав артиллерии». Я перевернул страницу — опять надпись чернилами: «Читай вслух, не торопясь». А дальше текст — печатные буквы, но все какие-то кривые.

— Это я для красноармейцев печатными буквами написал, — сказал комбатр. — Возьмите почитайте, но только верните мне.

Я живо упрятал сочинение комбатра к себе в сумку. Поблагодарил и вышел из хаты.

Начинало светать. Где-то в сумраке двора звенел подойник: хозяйка уже доила корову.

«Третий урок… — раздумывал я. — Вот тут-то и застопорило!» Я присел на завалинку и перебрал исписанные рукой комбатра и замусоленные красноармейцами листки.

«Ну что же, придется и не поспать ночей… Хоть бы самое-то главное ухватить в артиллерии! Вот-вот опять завяжутся большие бои — там уже не побежишь к комбатру. Там и с поезда не отлучишься!»

* * *

Трудно заниматься, когда мысли твои бегут прочь…

Меня все больше подмывало тем или иным способом выбраться на передовую. А про ребят уже и не говорю — в тылу, в нашей одинокой позиционной жизни они совсем истомились…

Кто бы ни шел с передовой — раненый ли, конвоир ли с пленными, разведчик или посыльный, — бойцы каждого останавливали. Высыплют сразу из вагонов, окружат человека и расспрашивают с нетерпением и жадностью: «Как там? Где теперь проходит наша позиция? А ихняя где? А в окопах что говорят? А насчет наступления не слыхать еще?» И так далее, и так далее…

А если кто-нибудь мимо нас шел на передовую — с какой завистью глядели на «передовика» мои бойцы!

Но что было делать? Я ждал брони из Киева, и сам не знаю, чего еще ждал. Ждал перемены к лучшему…

А пока принуждал себя ежедневно посещать комбатра и решать треугольники. «В конце концов, — говорил я себе, — будем ли мы на передовой или в тылу останемся, но артиллерийскую-то науку надо знать. Ведь без нее я по рукам связан!»

Занимались мы с комбатром только ночами, и от этих бессонных ночей я совсем осовел, меня ветром шатало. День-то я в бою, на стрельбе, глаз за весь день не сомкнешь, а тут и ночь не твоя.

Трудно мне было, и в особенности тяготило то, что я почти не встречался со своими ребятами. Как они жили, чем заполняли свое свободное время, — об этом я знал только со слов матроса, который оставался на бронепоезде моим заместителем и ежедневно делал мне короткие доклады.

Но вот однажды я услышал в команде разговор о моих занятиях. Как-то после боя, уже в сумерках, я забрался в пулеметный вагон, чтобы поспать, а потом со свежей головой отправиться к комбатру. Лежу и слышу: захрустел песок около вагона, подошли люди, потом что-то звякнуло — я догадался, что заправляют буксы.

— Спит, — сказал один, видно отвечая на вопрос другого. Я сразу узнал голос Малюги — говорил он медленно и нараспев. — У нашего командира теперь и день в ночь — не разберешь ничего… Придумает тоже: в книжках артиллерию вычитывать! Бубнит, бубнит, что пономарь над псалтырью… Да ты, брат ты мой, если хочешь дело понять, тряпку вон возьми да походи около нее, около орудии. Вот и увидишь, что к чему да как другие становятся. Может, тогда из тебя и выйдет солдат. Ох-хо-хо, — вздохнул Малюга, — завоюем мы с ним, с этим хлопцем, по три аршина земли сырой!… Ну-ка, плесни масла.

Забрякала о буксу масленка.

— А в книжках про всякое пишется, — услышал я другой голос. — Вот вчера хлопцы про тебя читали.

— Это как же так — про меня?… — В голосе Малюги прозвучало недоверие и в то же время угроза. — Какая такая книжка? Где она?

— А тебе и не прочитать ее самому, без хлопцев. Про крестьянина-середняка книжка. Кажут, середняк — це розуму богато. Кажут, на сели — первый господарь. Кажут, в державных справах… в государственных делах у середняка треба совета спрашивать.

Говоривший вдруг фыркнул и захохотал.

— Чего же ты, дура, регочешь? — сказал Малюга солидным голосом. Середняк — це фигура! Правильно про меня написано.

Задорный собеседник Малюги проговорил, давясь смехом:

— Державны справы… Государственные дела… тебе решать… Ха-ха… Малограмотный дядько! Только драться умеешь!

— Ах ты шкодливый!… Да я тебя, дурня… — Малюга угрожающе засопел.

— Сам ты дурень! Да еще старый! — вдруг запальчиво выкрикнул другой.

«Кто это? — Я прислушался и никак не мог узнать второго. В голосе что-то напоминало племянника. — Да нет, не может этого быть! Не осмелится он разговаривать так с дядей…»

Я быстро выглянул в бойницу.

Около вагона Малюга, а в нескольких шагах от него с масленкой племянник. В самом деле, племянник! А как распетушился… Красный весь от злости!

Я громко кашлянул. Оба вздрогнули и обернулись. И старик и племянник сразу потеряли свой воинственный вид и поспешили прочь. До чего это было смешное бегство!

А хлопец-то, хлопец — каково отбрил старика! И откуда только смелости набрался, ведь как разговаривает!… Не иначе как этого парня обработали в команде! Ну и дела!

Я стал устраиваться спать. «Кто же это у нас в поезде книжки читает?» С этой мыслью я заснул.

В этот раз я на редкость хорошо выспался и бодрый, свежий выскочил из вагона.

Пока я умывался под краником у тендера, матрос мне все рассказал. Оказывается, это наш Панкратов, громкочтец, в поезде орудует. Чуть ли не каждый день он ходит за пять, а то и больше, верст в политотдел, приносит оттуда литературу — книжки, газеты, листовки — и прочитывает все вслух бойцам. А неграмотных после каждой читки заставляет списывать с газеты буквы и тут же объясняет: «А — арбуз, О — орудие, П — поезд, У — ученье. Ученье свет, неученье — тьма».

— Этот Малюга-меньшой у него самый исправный ученик, — сказал матрос. Полфамилии сам карандашом выводит.

Я уже помылся и крепко растирал лицо и шею полотенцем, но тут не удержался, чтобы не брызнуть в матроса водой из краника.

— Эх ты, голова садовая! — сказал я. — Такое дело делается, а ты и не доложишь мне.

Матрос взял у меня кончик полотенца и смахнул с себя брызги.

— А как-то к случаю пришлось. Дело, думаю, небоевое…

— Как же так — небоевое? Ведь Панкратов из этого деревенского парня дисциплинированного и сознательного красноармейца делает. Чуешь ты?

Я тут же вызвал Панкратова.

Степенный и сдержанный, Панкратов весь так и просиял, когда я заговорил о его занятиях. Он показал мне список своих учеников; в списке значилось четыре человека неграмотных и малограмотных, в том числе долговязый пулеметчик, исполнявший теперь обязанности правильного, и молодой Малюга. Список был аккуратно разграфлен, и против фамилии каждого стояло по нескольку крестиков.

— Являются на уроки исправно, пропусков нету, — деловито сказал Панкратов, убирая список в клеенчатую сумку. — Вот только чернил бы нам да хоть тетрадку бумаги, а то не на чем писать.

Я тут же, не сходя с места, составил заявку в политотдел и направил нашего педагога прямо к Ивану Лаврентьичу.

На другой день Панкратов встретил меня с улыбкой до ушей.

— Глядите, сколько гостинцев! — и он скинул с плеча вещевой мешок, изрядно наполненный. Там были разные письменные принадлежности, но я ухватился раньше всего за сверток обоев. Вдвоем мы развернули его.

Вся чистая сторона была исписана крупными буквами:

Политотдел извещает бойцов:

Недавно Советское правительство сделало новые предложения о мире

правительствам США, Англии, Франции.

«Не только международный пролетариат, — говорилось в сообщении, протестует против нападения на нас; все честные люди в буржуазных странах поддерживают клич пролетариата: »Руки прочь от Советской России!" Знаменитый норвежский исследователь полярных стран Фритьоф Нансен выступил нашим посредником в мирных переговорах.

Что же ответили империалисты? Ничего не ответили. А вслед за этим они признали Колчака правителем России и оказали ему новую огромную помощь для борьбы против Советской власти.

Но грязные дела империалистов на нашей советской земле кончаются крахом. Доблестная Красная Армия прогнала Колчака с Волги и, поддерживаемая массой населения, громит и добивает его в Сибири".

"Товарищи революционные бойцы! — призывал политотдел, и мне слышался в этих призывах живой голос Ивана Лаврентьича, будто он продолжает со мной ту памятную ночную беседу. — Мы, миллионы рабочих и крестьян, отлучены от мирного труда, но не по своей воле мы взялись за оружие, — на нас напали, нас вынуждают защищаться!

Выше сознательную революционную дисциплину! Красные офицеры, сплачивайте ряды бойцов! Метче огонь! Добьемся победы над черными силами войны! Водрузим на Земле знамя мира!"

Долго толпились мои бойцы перед этим плакатом, который висел теперь на стене пулеметного вагона, спускаясь от самой крыши почти до колес. Заметный издалека, плакат привлекал и каждого проходящего мимо бойца. Перед ним останавливали своих волов проезжавшие пыльным шляхом крестьяне и, заслонясь от солнца, долго складывали слова по буковке. В таких случаях на помощь приходил неутомимый Панкратов и завязывал с крестьянами беседы. Начитанный, серьезный парень, он на глазах вырастал в политработника. А политработник для меня был ценнее сейчас, чем командир нестреляющего пулеметного отделения…

* * *

Прочитав плакат, я словно встретился с Иваном Лаврентьичем. И будто он спросил меня: «А как твоя артиллерия? Все ли силы кладешь на учебу? Помни: от врага не получишь отсрочки!»

Надо торопиться. И я стал заниматься еще усерднее. Расчеты, необходимые для стрельбы с наблюдательным пунктом, я все-таки с помощью всяких готовых таблиц одолел. Тем более что комбатр изображал все очень наглядно: треугольники мы чертили штыком на земляном полу хаты. Теперь я практиковался с приборами — с буссолью, с дальномером. Но это только в хате у комбатра. Свободных приборов — так, чтобы взять да унести, — ни на одной, ни на другой батарее не оказалось. Нашли для меня только дальномерную трубу, да и та была разбитая. Ее захватили у белых в бою. Чинили-чинили батарейцы и все никак не могли починить.

И вот тут я сделал открытие: сам придумал дальномер, да такой прочный, что его и паровозом не раздавишь!

Этот дальномер — сама железная дорога. В самом деле: достаточно отойти в сторону и пересчитать телеграфные столбы, чтобы узнать расстояние до любого пункта на линии.

Не такой это и большой счет: повел, повел перед собой пальцем, отделил двадцать столбов — верста, еще двадцать — вторая верста. Или можно еще так считать: четыре телеграфных столба отвечают по дистанции пяти делениям; значит, сорок столбов — это полсотни делений, а восемьдесят — сотня. Даже необязательно пересчитывать все столбы: заметил, сколько красных пятен верстовых будок — до противника, а потом, если противник между двумя будками, надо сосчитать последние столбы. Все равно как на счетах кладут: сначала рубли, потом копейки. Конечно, чтобы пересчитать будки и столбы, скажем, на протяжении трех-четырех верст, надо примерно на версту отойти в сторону и залезть с биноклем на дерево или на другую вышку. Ну, на это уйдет, скажем, час-полтора. Так ведь у поезда на тыловой стоянке всегда время найдется!

Рассказал я про свое изобретение комбатру, он подумал и одобрил его. Да и что было делать? Другого инструмента, кроме телеграфных столбов на линии, все равно я не имел.

Значит, железная дорога — дальномер.

Но не только дальномер.

При мне были карта и компас. Ориентируя карту по линии железной дороги (сорок шагов в сторону!), я с помощью компаса начал отсчитывать углы для стрельбы. Получалась у меня буссоль. Правда, буссоль эта была довольно капризная — вспотеешь, пока сделаешь отсчет угла, особенно при ветре: компас так и выскальзывает из пальцев, а карта полощется парусом и хлопает тебя по носу… Но все-таки работать было можно. Чтобы усовершенствовать прибор, я, заточив карандаш, нанес на циферблате компаса деления угломера — не шесть тысяч, понятно: делений уместилось только шестьдесят. Но и это ведь усовершенствование!

Так или иначе, а мои снаряды стали теперь ложиться куда кучнее. Петлюровцам от этих приборов не поздоровилось!

Теперь мы с комбатром изучали «материальную часть», то есть устройство самого орудия. Ясное дело, что артиллерийский командир должен знать орудие, как машинист знает свою машину.

Но мне хотелось другого — самому стать к гаубице и пострелять! А для этого надо изучить действие прицельного приспособления. Комбатр начал было разводить академию, говоря, что нельзя брать курс материальной части с середины, но я все-таки уговорил его раньше всего заняться со мной прицелом. Стали мы разбирать на приборе устройство стекол, линз, отражательных зеркал, чертить, считать… И я уже представлял себе, как стану сам к орудию, а Малюгу попрошу в сторону. Установлю дистанцию делений на полтораста, угломер 30 — 00 — и бабахну. Без смеху я не мог подумать о том, что произойдет со стариком. Вот остолбенеет! Да тут у него борода встанет дыбом!

Но так мне и не удалось в этот раз проучить заносчивого старика. В команде обнаружилась прореха, и я должен был прервать занятия артиллерией…

В эти дни я уже не раз подмечал, что дисциплина у нас в поезде начинает похрамывать. Но у меня просто руки не доходили разобраться в этом деле. Ни минуты свободной! Потом, вижу, дело пошло хуже. Отдашь распоряжение, а проверишь — оно не выполнено. Я сразу даже не понял: откуда такое? Правда, сам я постоянно в отлучках, а это вредит дисциплине, но ведь в поезде матрос! Федорчук всегда оставался за меня на правах заместителя командира. А человек он надежный и твердый, осадит кого хочешь. Так в чем же, думаю, дело?

Никак я не мог доискаться. И вдруг один случай открыл мне глаза. Оказалось, что сам мой помощник и заместитель товарищ Федорчук начал выкомаривать!

Вот что он однажды выкинул. Возвращаюсь я как-то из штаба — в штабе происходил разбор боевых операций за неделю, — подхожу к поезду и слышу: машинист кричит, бушует у себя в будке, уйти грозится. Все ребята фыркают и перешептываются. Я, понятно, к своему заместителю, матросу: «В чем дело, что случилось?» А он сидит себе на лафете, ничего не говорит, ни на кого не смотрит, а только зажигалку чиркает: зажжет и погасит, зажжет и погасит…

Что же оказалось? Матрос ни с того ни с сего придумал в поезде морской порядок завести — отбивать склянки. Не знаю уж, всерьез он или для потехи, вернее всего от безделья, эту чепуху затеял, а только приказал склянки отбивать машинисту паровозным гудком. Велел машинисту смотреть на часы с цепочкой и подавать короткие гудки: в двенадцать часов бить четыре склянки четыре гудка, а в час — две склянки и так далее.

Машинист, рассказывали, даже потемнел весь и затрясся. «Пошел вон! закричал он и чуть не влепил свои часы матросу в лоб. — Тут тебе не аптека со склянками, а паровоз!»

Едва я помирил их после.

Пустяковый как будто случай, ерунда! И сделай это кто-нибудь другой, не матрос, тут бы и говорить не о чем: ну, поссорились двое из команды — и помирились. Только и всего. Но Федорчук своим поступком меня прямо обескуражил. Да и это, как обнаружилось, была не первая его выходка. Я-то оставляю его для порядка заместителем командира, а он в это время сам первый колесом ходит!

«А все это от тылового сидения, — раздумывал я, — одно к одному… Живые же люди, черт возьми!»

Я вспомнил, как стремился наш погибший Васюк своими руками — только своими! — бить петлюровцев. А все остальные бойцы? Как они оживляются все, когда хоть изредка выдается им случай вместе с Малюгой ударить по белым прямой наводкой!

«Пойти разве в штаб к Теслеру, — подумал я, — да пустить слезу: так и так, мол, товарищ комбриг, работаем все время на глазок, без приборов, и от этого чересчур много снарядов расходуется, жалко. Разрешите выходить для стрельбы на передовую?…»

Нет, не выпустит — он и разговаривать не станет… Эх, была бы уж эта броня из Киева! Развел бы машинист пары, дал полный вперед, и покатил бы наш бронированный поезд прямо в пехотную цепь. Всякие эти дальномеры и буссоли в сторону, стреляй по зеленым кителям прямой наводкой. Бей их, как куропаток из ружья!

А ты вот стой в тылу и не двигайся. Для всех железная дорога как дорога, чтобы по ней ездить. А для тебя она точка «О» — вершина треугольника, дальномер — все что угодно, только не железная дорога!

Я уже наладился было к Теслеру. Но тут неожиданно произошел случай, который сразу всколыхнул всю команду.

Мы встретились с Богушем.

Вот как произошла эта встреча…