Загрузка...



Глава восемнадцатая.

«Они сами это сделают»

25 октября 1939 года Сталин беседовал в Кремле в очередной раз с руководителем Коминтерна Георгием Димитровым. Речь шла о пакте — и о Прибалтике. Запись Димитрова от 25 октября гласит:

« — Мы думаем, что в пактах о взаимопомощи (Эстония, Латвия, Литва) нашли ту форму, которая позволит нам поставить в орбиту влияния Советского Союза ряд стран. Но для этого нам надо выдержать — строго соблюдать их внутренний режим и самостоятельность.

— Мы не будем добиваться их советизирования.

— Придет время, когда они сами это сделают».

Сталин не смущался в выражениях — прибалтов при разговоре не было. Не было и немцев. Но недаром, когда Иоахим фон Риббентроп собрался лететь в Москву во второй раз, в ночь перед отлетом его вызвал Гитлер и дал последние инструкции; одним из вопросов, которые министр должен был выяснить у Сталина, была судьба Прибалтики. Сталин, говорил Гитлер, «собирается скоро заняться». Что же он хотел делать?

В одном Гитлер был безусловно прав. Шанс, который по пакту и Договору о дружбе и границе Сталин получил, он немедля использовал. Уже в сентябре 1939 года в Москву был вызван министр иностранных дел Эстонии К. Сельтер, которому была предъявлена смехотворная претензия: в Таллинском порту якобы укрылась… польская подводная лодка. Она действительно прибыла туда 20 сентября и была интернирована и разоружена, но вдруг… исчезла. Эстонцы стали извиняться перед СССР, который вдруг обеспокоился возникновением себе угрозы со стороны «иностранных подводных лодок». Сельтер быстро узнал, в чем настоящие пожелания Молотова и Сталина: те предложили разместить в Эстонии советские военные и военно-морские базы, для чего заключить договор о взаимопомощи. Одновременно Эстонии было предложено выгодное экономическое соглашение. Эстонское правительство думало недолго: 28 сентября договор был подписан.

Это был не только сигнал: 29 сентября аналогичное «приглашение» получила Литва, 2 октября — Латвия.

В октябре последовала целая серия переговоров СССР с Литвой, Латвией и Эстонией, завершившаяся принятием договоров о взаимопомощи. Советские войска получили право размещаться в трех государствах при условии невмешательства во внутренние дела. О том, как шли переговоры И. В. Сталина и В. М. Молотова с их партнерами, можно судить по сделанной министром иностранных дел Латвии В. Мунтерсом записи беседы 2 октября 1939 года:

«Молотов: Хотелось бы с вами поговорить насчет того, как упорядочить наши отношения. Примерно так, как с Эстонией? Если вы придерживаетесь такого же мнения, то мы могли бы определить принципы. Нам нужны базы у незамерзающего моря.

Сталин: Думаю, вы нас ругать не станете. Прошло 20 лет; мы стали сильнее, и вы тоже. Мы хотим говорить о тех же аэродромах и о военной защите. Ни вашу конституцию, ни органы, ни министерства, ни внешнюю и финансовую политику, ни экономическую систему мы затрагивать не станем. Наши требования возникли в связи с войной Германии с Англией и Францией. Кроме того, если мы достигнем согласия, то для торгово-экономических дел имеются очень хорошие предпосылки.

Я попросил разъяснить политическую ситуацию и обещал сделать то же самое со своей стороны. Молотов основывался на договоре о ненападении с Германией. Немцы совершили крутой поворот. Мы отнеслись к нему сочувственно, ибо он означал неучастие в войне, хотя бы в нынешней войне. По всем основным вопросам мы достигли согласия, и ныне у нас нет не только вопроса о противоборстве, но и повода для трений. Основа наша прочна. Точно определили границу. Германия занята войной, к которой мы, правда, не присоединились, но думаем о будущем. Одно государство уже поплатилось. Вина здесь англичан, французов и поляков. С Германией наши отношения построены на долговременной основе, с Германией у нас нет также расхождений и в отношении Прибалтийских государств.

Но война ныне разгорается, и нам следует позаботиться о собственной безопасности. Уже исчезли такие государства, как Австрия, Чехословакия, Польша. Могут пропасть и другие. Мы полагаем, что в отношении вас у нас подлинных гарантий нет. Это и для вас небезопасно, но мы в первую очередь думаем о себе. То, что было решено в 1920 году, не может оставаться на вечные времена. Еще Петр Великий заботился о выходе к морю. В настоящее время мы не имеем выхода и находимся в том нынешнем положении, в каком больше оставаться нельзя. Поэтому хотим гарантировать себе использование портов, путей к этим портам и их защиту (разговор шел спокойно, без угроз. О литовцах сказал, что они, возможно, получат Вильно).

После этого я изложил свою точку зрения. Надо констатировать, что теперь мы имеем дело только с СССР и Германией. Поэтому, раз между ними существует договор о ненападении (Молотов поправил: договор о дружбе), то мы не понимаем, о какой дополнительной безопасности может идти речь?

Молотов: мы не можем допустить, чтобы малые государства были использованы против СССР. Нейтральные Прибалтийские государства — это слишком ненадежно.

Я: Но в Балтийском море правят Германия и СССР, и пока у вас дружба с Германией, нас никто не может использовать.

Здесь вмешался Сталин: Англия уже затребовала у Швеции несколько аэродромов и захода нескольких подводных лодок; она легко может втянуть Швецию в войну.

Вернулись еще раз к политической ситуации. Сталин подтвердил, что различие между национал-социализмом и коммунизмом продолжает оставаться. Как поступят с Польшей, сказать точно нельзя; на востоке пограничное урегулирование окончательное. На западе может быть создан протекторат. Если создавать нечто больше, то с Чехословакией следует сделать то же самое. Я вам скажу прямо: раздел сфер влияния состоялся. Когда я сказал — нам нужно соблюдать мирный договор и с Германией, ответ был такой: если не мы, то немцы могут вас оккупировать. Но мы не желаем злоупотреблять. Риббентроп — разумный человек.

Нам нужны Лиепая, Вентспилс; для ваших безработных будет работа (здесь я вставил, что у нас нет безработицы, на что последовало замечание Зотова, что у нас 11 000 безработных). Можете забрать у нас территорию с русским меньшинством, ее нам не поднять. Молотов стал подробно расспрашивать об отдельных меньшинствах, но из этого никаких выводов не делал. Затем Молотов извлек проект. Сталин начал сыпать различными цифрами: 15 подводных лодок и базы для вспомогательных кораблей; 4 аэродрома (между прочим, он заметил, что немцы уничтожили очень много жидов, и удивлялся, почему в Даугавпилсе их так много)…

Затем началось аргументирование. Мой главный аргумент: у общественности должно сложиться впечатление, что это — дружественный шаг, а не навязанное бремя, которое приведет к господству. Коциньш и я привели еще ряд аргументов стратегического и военного характера. Сталин показал удивившие нас познания в военной области и свое искусство оперировать цифрами. Он удивился, почему у нас дивизии такие маленькие, и сказал, что через Ирбентский пролив легко могут пройти 1500-тонные подводные лодки и обстрелять Ригу из четырехдюймовых орудий. Батареи у пролива должны находиться под одним командованием, иначе не смогут действовать…

Аэродромов требуется четыре: в Лиепае, Вентспилсе, у Ирбентского пролива и на литовской границе.

Вам нечего бояться. Содержите 100 000 человек. Ваши стрелки были хороши, а ваша армия лучше, чем эстонская. В Эстонии тоже критиковали договор: 1) одни говорили: измена; 2) другие: спасение; 3) третьи: поживем — увидим…»

Так «миролюбиво» вели себя Сталин и Молотов в октябре. Им нужно было одно: согласие Латвии (а также Эстонии и Литвы) на договор о взаимопомощи и на ввод советских войск в три республики. Оно было получено. Но это был лишь первый шаг.

В мае — июне 1940 года — сразу после разгрома немцами Франции — отношения СССР с Прибалтийскими государствами резко обострились. Москва заявила, что другая сторона не выполняет условий договора. В Москву снова были приглашены руководители трех республик, с которыми состоялся откровенный разговор. Запись беседы В. М. Молотова с министром иностранных дел Литвы Ю. Урбшисом 14 июня 1940 года гласит:

«Тов. Молотов заявляет Урбшису, что у него имеется весьма серьезное заявление Советского правительства к Литовскому правительству. Читает и затем вручает его Урбшису, подчеркивая при этом, что, в конце концов, нужно серьезно действовать, а не заниматься обменом любезными фразами. Литовское правительство, видимо, до сих пор не поняло всей серьезности положения.

Урбшис обращается к тов. Молотову с просьбой, ссылаясь на чрезвычайно сложный и ответственный момент в жизни Литвы, об отсрочке срока, упомянутого в заявлении Советского правительства.

Тов. Молотов отвечает, что он огласил ему решение Советского правительства, в котором он не может изменить ни одной буквы. Сделанное заявление, подчеркивает тов. Молотов, серьезное и категорическое, изменения и поправки в нем невозможны.

Урбшис спрашивает — сколько предполагается ввести еще сов. войск?

Тов. Молотов отвечает — 3-4 корпуса.

Урбшис просит уточнить — в дивизиях. Тов. Молотов отвечает, что примерно 9-12 дивизий, и поясняет, что Советское правительство хочет создать такие условия, при которых выполнение Пакта о взаимопомощи было бы обеспечено полностью…

Урбшис подает реплику, что Литовское правительство сразу же поняло, что положение серьезное. Тов. Молотов отвечает, что нет, оно этого не поняло. Он допускает и знает, что отдельные лица честно отнеслись к выполнению Договора о взаимопомощи, но Литовское правительство далеко было от этого.

Урбшис ставит вопрос о том, будут ли сов. войска вмешиваться во внутренние дела Литвы. Тов. Молотов отвечает отрицательно, подчеркивая, что это дело правительства. Правительство Советского Союза пролитовское, говорит тов. Молотов, и мы хотим, чтобы Литовское правительство было просоветским.

После краткого совещания с посланником Наткевичиусом Урбшис спрашивает — будут ли требуемые мероприятия перманентными или временными. Тов. Молотов отвечает, что они будут носить временный характер, но, в конечном счете, окончательный ответ на этот вопрос будет зависеть от будущего литовского правительства. Далее тов. Молотов подчеркивает, что вышеупомянутое заявление Советского правительства неотложно и если его требования не будут приняты в срок, то в Литву будут двинуты советские войска, и немедленно.

Наткевичиус спрашивает — если требования Советского правительства будут приняты, то будут ли с Литовским правительством потом согласованы вопросы о сроке ввода соввойск, местах их расположения и т. д. Тов. Молотов ответил лаконично — «да, при условии, если будут приняты все требования и в срок».

Урбшис ставит вопрос — какое литовское правительство было бы приемлемо Советскому правительству? Тов. Молотов, заметив, что о лицах ему трудно говорить, подчеркивает, что нужна такая смена кабинета, которая привела бы к образованию просоветского правительства в Литве, способного не только честно выполнять Договор о взаимопомощи, но и активно бороться за его осуществление…

Урбшис спрашивает — должен ли быть новый кабинет к 10 часам утра 15 июня сего года и получает от тов. Молотова ответ, что это не обязательно, что кабинет можно будет составить позднее (на другой день, например), но при обязательном условии, если все требования Советского правительства будут приняты в срок.

Наткевичиус ставит новый вопрос о том, нужно ли будет согласовывать состав нового кабинета с Советским правительством и если да, то как? Тов. Молотов отвечает, что согласовывать придется, а как — можно потом договориться — или непосредственно в Москве, или в Каунасе с полпредом. Одно при этом важно, говорит тов. Молотов, чтобы это было честное правительство, гарантирующее выполнение Договора о взаимопомощи на 100 процентов. От теперешнего правительства Литвы этого нельзя ждать. Советское правительство ему не верит и не считает возможным с ним договориться.

Урбшис говорит, что он не видит статьи, на основании которой можно было бы отдать под суд министра внутренних дел Скучаса и начальника политической полиции Повилайтиса. Спрашивает, как быть? Тов. Молотов говорит, что прежде всего нужно их арестовать и отдать под суд, а статьи найдутся. Да и советские юристы могут помочь в этом, изучив литовский кодекс…».

Что же случилось? Для СССР быстрое поражение Франции было неожиданным. Оно, безусловно, не соответствовало расчетам Сталина на взаимное истощение воюющих сторон. С момента перехода Германии весной 1940 года к активным действиям на Западе, исход которых был ясен, было решено форсировать укрепление советских позиций, в первую очередь советского стратегического предполья в Восточной и Северо-Восточной Европе. Наличные архивные материалы позволяют считать, что первоначально И. В. Сталин определял пакты о взаимопомощи с прибалтийскими республиками и создание там советских баз как «форму, которая позволит нам поставить в сферу влияния Советского Союза ряд стран». Так Сталин сказал Димитрову. В соответствии с этим расчетом СССР и его дипломатия с осени 1939 г. подчеркнуто соблюдали суверенитет трех республик. Однако весной 1940 года этот курс был резко изменен. В адрес трех правительств (сначала Литвы, затем Латвии и Эстонии) были высказаны претензии по поводу якобы враждебного их отношения к СССР. Фактически им был предъявлен ультиматум о преобразовании правительств в желательном для СССР духе и о вводе дополнительных контингентов Красной Армии. Этот ультиматум был принят, что означало форсирование процесса внутренних преобразований, приведшего в конечном счете к вхождению Эстонии, Литвы и Латвии в качестве союзных республик в состав СССР.

Процедура была быстрой: недаром тому же Димитрову Сталин сказал, что «они сами это сделают». Но так как одновременно были введены новые контингенты РККА, то «сделать» трем республикам просто помогли. В Эстонию приехал А. А. Жданов, в Латвию — А. Я. Вышинский, в Литву — В. Г. Деканозов. Но они не были одиноки.

«Приказ Наркома Обороны СССР С. К. Тимошенко

3 июня 1940 г.

1. В целях объединения руководства войсками все войсковые части Красной Армии, размещенные на территории Эстонской, Латвийской и Литовской Республик, с 5 июня 1940 г. из состава войск Ленинградского, Калининского и Белорусского военных округов исключить. Все эти части переходят в мое непосредственное подчинение через Зам. Народного Комиссара Обороны Командарма 2 ранга тов. Локтионова А. Д.

2. Для повседневного руководства войсками при Заместителе Народного Комиссара Обороны сформировать аппарат управления по прилагаемому штату.

3. Приказ НКО № 0185 от 27 ноября 1939 г. отменить».

Три «полпреда» потрудились на славу — в результате чего В. М. Молотов смог триумфально заявить на сессии Верховного Совета СССР 1 августа 1940 года:

«(…) Перехожу к вопросу о наших отношениях с Литвой, Латвией и Эстонией.

Вопрос о взаимоотношениях Советского Союза с Прибалтийскими странами встал в последнее время по-новому, поскольку заключенные с Литвой, Латвией и Эстонией пакты о взаимопомощи не дали должных результатов. Заключение этих пактов не повело, как этого следовало ждать, к сближению Литвы, Латвии и Эстонии с Советским Союзом, так как этому воспротивились правящие буржуазные группы этих стран. Эти правящие группы не только не пошли по пути сближения с Советским Союзом, чего как будто можно было ждать после заключения пактов взаимопомощи, но пошли по пути усиления враждебных Советскому Союзу действий, проводившихся ими втайне и за спиной СССР. Для этого была использована так называемая Балтийская Антанта, в которой раньше военным союзом, направленным против СССР, были связаны только Латвия и Эстония, но которая с конца прошлого года превратилась в военный союз, включающий кроме Латвии и Эстонии также и Литву.

Из этого следует, что правящие буржуазные группы Литвы, Латвии и Эстонии оказались неспособными к честному проведению в жизнь заключенных с Советским Союзом пактов взаимопомощи, что они, напротив, еще усилили враждебную Советскому Союзу деятельность. Количество фактов, говорящих о том, что правительства этих стран грубо нарушают заключенные с СССР пакты взаимопомощи, все увеличивалось. Дальше терпеть такое положение, особенно в условиях современной международной обстановки, становилось совершенно невозможным. Вот почему последовали известные вам требования Советского правительства об изменении состава правительств Литвы, Латвии, Эстонии и о вводе на территорию этих государств дополнительных частей Красной Армии.

Результаты этих шагов нашего правительства вам известны.

Важнейшей мерой созданных в Эстонии, Латвии и Литве дружественных Советскому Союзу правительств было проведение свободных выборов в парламенты. В июле месяце были проведены демократические выборы в Литовский Сейм, в Латвийский Сейм и в Государственную думу Эстонии. Выборы показали, что правящие буржуазные клики Литвы, Латвии и Эстонии не отражали волю своих народов, что они были представителями только узкой группы эксплуататоров. Выбранные на основе всеобщего, прямого и равного голосования, с тайной подачей голосов Сеймы Литвы и Латвии, Государственная дума Эстонии уже высказали свое единодушное мнение по коренным политическим вопросам. Мы с удовлетворением можем констатировать, что народы Эстонии, Латвии и Литвы дружно проголосовали за своих представителей, которые единодушно высказались за введение советского строя и за вступление Литвы, Латвии и Эстонии в состав Союза Советских Социалистических Республик.

Тем самым взаимоотношения между Литвой, Латвией, Эстонией и Советским Союзом должны встать на новую основу.

Верховный Совет будет рассматривать вопрос о вхождении в Советский Союз Литвы, Латвии и Эстонии в качестве Союзных Советских Социалистических Республик. Нет никакого сомнения в том, что вхождение этих республик в Советский Союз обеспечит им быстрый хозяйственный подъем и всесторонний расцвет национальной культуры, что вхождением в Советский Союз их силы будут во много раз умножены, их безопасность будет укреплена и вместе с тем еще больше вырастет мощь великого Советского Союза.

Вхождение Прибалтийских стран в СССР означает, что Советский Союз увеличивается на 2 млн. 880 тыс. населения Литвы, на 1 млн. 950 тыс. населения Латвии и на 1 млн. 120 тыс. населения Эстонии.

Таким образом, вместе с населением Бессарабии и Северной Буковины население Советского Союза увеличится примерно на 10 млн. человек. Если к этому добавить свыше 13 млн. населения Западной Украины и Западной Белоруссии, то выходит, что Советский Союз увеличился за последний год более чем на 23 млн. населения».

Тогда нам казалось, что Молотов прав в своем триумфе. Все «формальности» казались соблюденными, а присоединение — естественным. Но мы не догадывались, что в Прибалтике был опробован циничный сталинский сценарий некоего «убыстрения» политического и социального развития «от капитализма к социализму». Его составными частями были:

— сначала «договор о дружбе» и ввод советских войск, формально не предусматривавшие немедленного изменения социального строя;

— затем «демократизация» этого строя, включающая в первую очередь легализацию коммунистических партий;

— через некоторое время — «ухудшение» дипломатических отношений, ввод новых контингентов и гарантия «несопротивления» старых режимов;

— имитация «народных требований» о замене правительств на более дружественные (не обязательно коммунистические);

— новые выборы по единым, продиктованным из Москвы спискам;

— создание новых парламентов и органов исполнительной власти на фоне требований вхождения в СССР;

— соответствующие решения парламентов;

— их просьбы о вхождении в СССР и их быстрое одобрение Верховным Советом;

— все это — в условиях согласия (Германия) или невмешательства (занятых войной Англии и Франции).

Сталин мог быть доволен удачным выполнением этого сценария, который он сам написал. Настолько доволен, что решил испытать его не только на трех Прибалтийских республиках, но и на соседней Финляндии — не менее важной, в качестве стратегического предполья СССР. Согласие Германии было формально дано в секретном протоколе 23 августа, на пассивность западных держав можно было рассчитывать (война продолжалась). Как будто можно было действовать?

В глазах Сталина Финляндия была частью той сферы своего влияния, к которой путь ему открыли секретные протоколы 1939 года. Другой частью была Прибалтика, овладение которой Сталин начал осенью 1939 года и завершил в июне — августе 1940 года, включив ее в Советский Союз. Утверждают, что «Зимнюю войну» он откладывал до конца 1939 года, пока не убедился, что процесс овладения Прибалтикой уже начался: тогда советские военные базы появились в Латвии, Литве и Эстонии; правительства этих стран вели себя покорно, а Германия терпимо относилась к начавшемуся процессу советского овладения, который в 1940 году закончился советизацией Прибалтики. Но Финляндия…

Знал ли об этих «но» руководитель финской компартии Отто Куусинен? Ноябрьской ночью 1939 года он в салон-вагоне, прицепленном к знаменитой «Красной стреле» (поезд Москва — Ленинград), ехал, чтобы вскоре официально стать главой «демократического правительства Финляндии». Его собеседником был Елисей Синицын — будущий генерал, резидент НКВД в Хельсинки, работавший там под фамилией Елисеев. Только за день до этого оба — и Куусинен, и Синицын — были на приеме у Сталина.

Куусинен вспоминал в этой ночной беседе с Елисеевым, что еще в сентябре 1939 года Сталин и Ворошилов вызвали его в Кремль. Куусинену объяснили, что для обеспечения северо-западных границ СССР надо получить согласие Финляндии на обмен территориями (Карельский перешеек в обмен на часть Карелии), а если согласия не будет, то получить его военной силой.

— Сталин, — вспоминал генерал Синицын слова Куусинена, — хотел бы видеть Финляндию, развивающейся по сценарию для Прибалтийских государств…

Запомним: по прибалтийскому сценарию! Но финский сценарий оказался несколько другим. Война 1939-1940 годов оказалась тяжелой. Она потребовала больших жертв. Хотя территориальные изменения и удалось навязать Финляндии, но страна так и не стала частью советской сферы влияния. В этих условиях нетрудно предположить, что Сталин с досадой мог сравнивать Финляндию с Прибалтикой и мог быть недовольным подписанным миром.

В личном архиве Иосифа Сталина есть небольшая коллекция, на которую исследователи не всегда обращают внимание. В ней собраны записки, сделанные от руки короткие заметки, даже рисунки, которые скучающий Сталин делал во время заседаний. Есть среди подобных материалов и любопытные замечания, относящиеся к важным политическим решениям. Одно из них датировано 17 апреля 1940 года и содержит несколько строчек, отчеркнутых толстым зеленым карандашом: «1) Правильно ли поступило правительство, начав войну с Финляндией в конце 1939 г.? 2) Правилен ли был тот план сосредоточения сил против Финляндии, который был осуществлен в первые недели войны?»

Если быть психологом фрейдистского толка, то можно подумать: вот они, мучившие кремлевского диктатора «проклятые» вопросы! Действительно, прав ли был Сталин, когда начал войну зимой 1939-40 года? Оправданны ли были большие человеческие потери и потеря международного престижа страны?

Но для анализа Сталина Фрейд не подходит. На самом деле это были не «проклятые» вопросы сталинского подсознания, а набросок речи, которую 17 апреля 1940 года произнес Сталин на совещании, собранном в Центральном Комитете ВКП(б) с 14 по 17 апреля для подведения итогов войны с Финляндией.

На совещании выступили 46 человек — командиры соединений Красной Армии, руководители высших учреждений армии. Председательствовали нарком маршал Климент Ворошилов и его заместитель Геннадий Кулик, однако фактически руководил работой сам Сталин. Он и закончил эту работу, выступив на последнем заседании. Речь эта долгие годы оставалась засекреченной и была обнаружена лишь в 1996 году, причем не в основных сталинских фондах.

Речь 17 апреля 1940 года примечательна во многих отношениях. В военном анализе она содержала большое количество справедливых, критических замечаний, связанных с неудачами первого периода войны и явными провалами командования (кстати, народный комиссар обороны, «славный маршал» Ворошилов был снят со своего поста). Но политический аспект речи оказался для многих неожиданным: Сталин дал положительную оценку общим итогам войны. Он так и начал — с того первого вопроса, содержавшегося в упоминавшейся записке.

— Правильно ли поступили правительство и партия, что объявили войну Финляндии?

Вскоре он задал и второй вопрос:

— А не поторопились ли наше правительство, наша партия, что объявили войну именно в конце ноября — начале декабря?

На оба риторических вопроса Сталин дал ответы: да, правильно, нет, не поторопилось. Вы скажете: иного быть не могло. Диктаторы неспособны к самокритике. Тем любопытнее аргументы, которыми генеральный секретарь ЦК ВКП(б) воспользовался, чтобы оправдать войну перед собравшимися в Кремле людьми, хватившими сполна тяжести этой войны.

Во-первых, он говорил об обеспечении безопасности Ленинграда. Но в неожиданном аспекте: оказывается, существовала опасность прорыва финнов к Ленинграду с целью «занять его и образовать там, скажем, буржуазное правительство, белогвардейское, — это значит дать довольно серьезную базу для гражданской войны внутри страны против Советской власти».

Белогвардейское правительство? Гражданская война в СССР в конце 1939 года? После сталинских чисток в партии, правительстве и в Красной Армии? После разгрома всех мыслимых и немыслимых оппозиций? Но раз говорил Сталин — всем казалось, что и этот фантастический аргумент справедлив.

На этом Сталин не остановился. Утешив командиров, что они в Финляндии разбили не только финнов, но и их учителей — немцев, англичан, французов и «технику, тактику и стратегию передовых государств Европы», он дал понять, что, оказывается, было два плана войны. Один — «большой план большой войны». Другой — «малый». Сталин говорил: «Перед финнами мы с начала войны поставили два вопроса — выбирайте из двух одно — либо идите на большие уступки, либо мы вас распылим и вы получите правительство Куусинена, которое будет потрошить ваше правительство. Так мы сказали финской буржуазии. Они предпочли пойти на уступки, чтобы не было народного правительства. Пожалуйста. Дело полюбовное, мы на эти условия пошли, потому что получали довольно серьезные уступки, которые полностью обеспечивают Ленинград и с севера, и с юга, и с запада и которые ставят под угрозу все жизненные центры Финляндии. Теперь угроза Гельсингфорсу смотрит с двух сторон — Выборг и Ханко. Стало быть, большой план большой войны не был осуществлен, и война кончилась через 3 месяца и 12 дней…»

Итак, кончилась только «малая война». А «большая»? В рассуждениях Сталина таился немалый — и очень опасный! — смысл. Сначала о роли созданного Москвой сразу после вторжения «народно-демократического правительства» во главе с жившим долгие годы в советской эмиграции главой финских коммунистов Отто Куусиненом. Война, наоборот, сплотила население вокруг законного правительства. Едва ли маршал Маннергейм и вся финская буржуазия могли испугаться Куусинена, не представлявшего реальной силы в стране и, конечно, неспособного «распылить» и «потрошить» правительство в Хельсинки. Причем странное дело: если в декабре 1939 года в Москве был торжественно подписан Договор о взаимопомощи и дружбе между СССР и Финляндской Демократической Республикой, то с ходом войны роль этого правительства быстро сошла на нет. Не говорим уже о том, что оно существовало только на территории, занятой Красной Армией, там, где мирное население практически отсутствовало. Все надежды на «народное восстание» против правительства Хельсинки, о которых прямо говорил Маленков, оказались иллюзией. В результате 12 марта 1940 года был подписан мирный договор с правительством Таннера — Рюти. Но Сталин, как видно из речи 17 апреля, был недоволен. Хотел ли он вернуться к «большому плану»?

Теперь на этот вопрос можно ответить. В архиве генштаба Красной Армии хранились два документа, согласно которым во второй половине 1940 года готовилась новая война Советского Союза против Финляндии. Вот их содержание.

Документ первый: записка наркома обороны СССР маршала Советского Союза Тимошенко и начальника генштаба генерала армии Мерецкова. Авторы были хорошо знакомы с темой: новый нарком Тимошенко в конце войны командовал Северо-Западным фронтом, а бывший командующий Ленинградским фронтом Мерецков был автором плана войны в 1939 году и стал после нее начальником генштаба. Записка была датирована 18 сентября 1940 года, носила номер 103203/ов (то есть особой важности) и излагала соображения по развертыванию вооруженных сил Красной Армии на случай войны с Финляндией. После данных о состоянии финских войск следовало боевое задание.

«В основу нашего развертывания должно быть положено:

1. прочное прикрытие наших границ в период сосредоточения войск;

2. ударом главных сил Северо-Западного фронта через Савонлинна на Сан-Михель и через Лаппеенранта на Хейнола, в обход созданных на Гельсингфорсском направлении укреплений, а одновременным ударом от Выборга через Сиппола на Гельсингфорс вторгнуться в центральную Финляндию, разгромить здесь основные силы финской армии и овладеть центральной частью Финляндии.

Этот удар сочетать с ударом на Гельсингфорс со стороны полуострова Ханко и с действиями КБФ в Финском заливе;

3. одновременно с главным ударом Северо-Западного фронта нанести удар в направлении на Рованиеми — Кеми и на Улеаборг, с тем чтобы выходом на побережье Ботнического залива отрезать северную Финляндию и прервать непосредственные сообщения центральной Финляндии со Швецией и Норвегией;

4. активными действиями на севере в первые же дни войны лишить Финляндию порта Петсамо и закрыть для нее норвежскую границу на участке Петсамо, Наутси».

С этой целью предполагалось ввести в ход немалые силы: 46 стрелковых и 2 танковых дивизии, 1 мотодивизию, 3 танковых бригады, 13 артиллерийских полков и части обслуживания, из которых 11 дивизий должен был предоставить Ленинградский военный округ, 2 — Прибалтийский, 8 — Московский, 4 — Уральский, 2 — Северокавказский, 6 — Приволжский, иными словами — все округа Европейской части СССР. Генштабистская подготовка была стройной: создавались 2 фронта (армейских групп) — Северный и Северо-Западный, состав которых точно оговаривался. Северный фронт должен был захватить Петсамо, а в центре страны выйти на берег Ботнического залива, отрезав центральную Финляндию от Швеции и Норвегии. Северо-Западный фронт должен был овладеть Хельсинки. Балтфлот должен был уничтожить военно-морские силы Финляндии. Вся операция должна была называться «СЗ — 20».

Мерецков требовал больше войск, чем раньше (46 дивизий вместо 40). Видимо, он помнил зимние неудачи. Сколько же времени хотели потратить Тимошенко и Мерецков на осуществление «большого плана» Сталина? Об этом говорит второй документ — а именно директива наркома и начальника генштаба в адрес Ленинградского военного округа. Ему, как и в «зимней войне», предназначалась главная роль в новой операции против Финляндии. В свою очередь, после начала войны главную роль должен был сыграть создаваемый Северо-Западный фронт. Определялся и расчет времени: «…Основными задачами Северо-Западному фронту ставлю разгром вооруженных сил Финляндии, овладение ее территорией в пределах разграничений и выход к Ботническому заливу на 45-й день операции, для чего:

1. в период сосредоточения войск прочно прикрывать Выборгское и Кексгольмское направления, при всех обстоятельствах удержать Выборг за собой и не допустить выхода противника к Ладожскому озеру.

2. по сосредоточении войск быть готовым на 35-й день мобилизации по особому указанию перейти в общее наступление, нанести главный удар в общем направлении на Лаппеенранта, Хейнола, Хямеенлинна и вспомогательные удары в направлениях Корниселькя, Куопио и Савонлинна, Миккели, разбить основные силы финской армии в районе Миккели, Хейнола, Хамина, на 25-й день операции овладеть Гельсингфорс и выйти на фронт Куопио, Ювяскюля, Хямеенлинна, Гельсингфорс.

Справа Северный фронт (штаб Кандалакша) на 40-й день мобилизации переходит в наступление и на 30-й день операции овладевает районом Кеми, Улеаборг…»

Но и этот сценарий не удался, о чем я еще расскажу, когда речь зайдет о визите Молотова в Берлин в ноябре 1940 года.