Загрузка...



Глава двадцать первая.

После визита

Говоря о визите Молотова в Берлин, необходимо упомянуть и о том почти парадоксальном развитии событий, которое имело место непосредственно после возвращения Молотова в Москву и обсуждения итогов его поездки в Политбюро ЦК ВКП(б).

Сам факт обсуждения в протоколах ПБ не отмечен, а дневник посетителей И. В. Сталина не фиксирует подобного заседания. Правда, недавно в российской литературе появилась запись управделами Совнаркома Я. Чадаева, якобы сделанная им на обсуждении итогов поездки 15 ноября 1940 года. Однако ее историографическая ценность еще подлежит проверке, ибо не известно — когда именно она была сделана; в то же время дневник посетителей вообще не фиксирует присутствия Я. Чадаева у Сталина. Кроме того, известно, что на заседании ПБ делать записи вообще не разрешалось. Тем не менее обратимся к этому свидетельству, которое, на первый взгляд, подтверждает давнишнюю и традиционную советскую трактовку визита как «победы» советской дипломатии и «мудрости» сталинского анализа немецких намерений.

Текст Я. Чадаева (он был получен от Я. Чадаева историком Г. Куманевым) сводится к следующему: Молотов доложил, что встреча ни к чему не привела: «неизбежность агрессии Германии неимоверно возросла, причем в недалеком будущем. Соответствующие выводы должны сделать из этого и наши Вооруженные Силы». В записи Чадаева также передано такое итоговое высказывание Сталина:

«Гитлеровцы никогда не связывали себя никакими нравственными нормами, правилами. У них все средства хороши для достижения поставленной цели. Главным принципом их политики является вероломство. Гитлер постоянно твердит о своем миролюбии. Он был связан договором с Австрией, Польшей, Чехословакией, Бельгией и Голландией. И ни одному из них он не придал значения. И не собирался соблюдать и при первой необходимости их нарушил. Такую же участь готовит Гитлер и договору с нами, но, заключив договор о ненападении с Германией, мы уже выиграли больше года для подготовки решительной и смертельной борьбы с гитлеризмом. Разумеется, мы не можем договор рассматривать основой создания надежной безопасности для нас. Гарантией создания прочного мира является укрепление наших Вооруженных Сил».

Это, казалось бы, однозначное и правильное по своей сути заявление вызывает ряд недоуменных вопросов. Если уже в ноябре 1940 года Сталин требовал готовности к решительной и смертельной борьбе с гитлеризмом, то почему не был изменен его расчет на войну в 1942 году? Почему в документах Генштаба готовность Красной Армии была определена минимум к концу 1941 года? Все это заставляет критически отнестись к записи Я. Чадаева, явно носящей следы вполне правильных, но более поздних высказываний Сталина. Практические же шаги советской дипломатии (в особенности экономические переговоры с Германией в начале 1941 года и ряд иных шагов) тогда, увы, шли в русле былой «политики умиротворения» и компромиссов с Гитлером.

Достаточно сомнительны и другие фрагменты записи Я. Чадаева. Так, он записал слова Молотова, будто тот «отклонил» предложение о сотрудничестве с «пактом трех», на что Сталин бросил реплику: «И правильно!» Но мы документально знаем, что в директиве от 9.XI.1940 такой отказ вовсе не был предусмотрен. Более того: прочитав стенографические записи бесед 12-13.XI, можно убедиться, что В. М. Молотов ни разу не отказался от этой идеи, а наоборот, проявлял к ней интерес. Он не отклонил ее и 13.XI в беседе с Риббентропом, когда тот вручил ему немецкий проект договора о присоединении к «пакту трех», на что лишь 25.XI последовал советский ответ. Единственное объяснение, которое можно было бы дать записи Чадаева, таково: может быть, Сталин и Молотов даже в кругу своих ближайших соратников не хотели признаваться в неудаче своего замысла, дабы вселить в них уверенность в верности своего курса. Такие случаи известны (взять хотя бы речь Сталина о финской войне от 17 апреля 1940 года или его речь в Кремле 5 мая 1941 года). Но куда вероятнее, что автор записи делал ее гораздо позднее, причем на базе поздних оценок визита.

Теперь обратимся к реальным событиям и действиям СССР после визита В. М. Молотова.

Первая из этих акций — заявление, сделанное 25 ноября Молотовым германскому послу Шуленбургу в качестве прямой реакции на предложения, изложенные в ночной беседе Риббентропа с Молотовым. Это заявление, остававшееся для советской общественности неизвестным в течение многих лет, сегодня является объектом различных интерпретаций — соответственно общим тенденциям в современной российской историографии. Смысл заявления ныне известен: в нем излагались условия, на которых СССР был готов к обсуждению вопроса о присоединении к «тройственному пакту».

Внешняя обстановка этого акта была своеобразной. Советская сторона демонстрировала свое благожелательное внимание к Германии: 20 ноября был назначен новый полпред Деканозов, близость которого к Сталину Шуленбург особо подчеркнул в своей шифровке. 18 ноября Молотов принял японского посла Татекаву и подтвердил ему советское пожелание заключить пакт о нейтралитете. Правда, в этой беседе проблематика «четырехстороннего пакта» затронута не была. Однако 19 ноября эта тема возникла в беседе В. Н. Павлова в Берлине с давним знатоком советско-германских дел Ф. фон Нидермейером, который заявил, что «нужен пакт четырех держав». В тот же день советник полпредства в Берлине В. С. Семенов доложил о том, что, по сведениям из дипломатических кругов, «Гитлер доволен беседой с Молотовым». Об этом же говорилось в другом агентурном донесении. Гитлер на основе бесед якобы пришел к выводу, что «Советский Союз имеет абсолютно серьезные намерения относительно дружественных отношений с Германией». В качестве любопытного штриха добавим, что 21 ноября в Москве в Большом театре состоялась торжественная премьера оперы Рихарда Вагнера «Валькирия», постановка которой была демонстративно поручена великому кинорежиссеру С. М. Эйзенштейну.

25 ноября состоялась трехчасовая беседа Молотова с Шуленбургом. Ее первая часть была посвящена новым заявкам Германии на поставку стратегических материалов — руды и зерна. Молотов ответа не дал, но продолжил беседу, вручив положительный ответ советского правительства по поводу присоединения к «тройственному пакту». Учитывая его важность, Шуленбург отправил в Берлин Хильгера с русским текстом. Через несколько дней Молотов сообщил Шуленбургу ответ на экономические запросы: все они были удовлетворены.

На ноту от 25 ноября существует несколько точек зрения. Одна из них состоит в том, что нота была специально составлена так, чтобы Гитлер ее не принял и тем самым вопрос о присоединении СССР к «тройственному пакту» сам собой снялся бы. Другие авторы склоняются к тому, что Сталин все еще серьезно рассчитывал путем дипломатического маневрирования спутать карты других держав, в том числе держав «оси», а также шантажировать Англию и США. Однако почему же советская сторона, если она сознательно провоцировала немецкий отказ, впоследствии так упорно добивалась официального немецкого ответа? 17 января 1941 г. Молотов специально выразил Шуленбургу свое удивление по поводу молчания («ни привета, ни ответа»). Шуленбургу приказали сослаться на то, что «вопрос еще обсуждается». 21 января Вайцзеккер сообщил Деканозову, что Германия должна еще согласовать ответ со своими союзниками. Практически же ничего не делалось, зато Молотов еще несколько раз спрашивал об ответе. Напомним, что 18 апреля 1941 г. в беседе с Мацуока Сталин прямо сожалел, что в Берлине не был решен вопрос о присоединении СССР к «пакту трех».

Еще больше вопросов вызывает вторая акция СССР в ноябре 1940 г., которая была прямым результатом берлинских переговоров. Она касалась Болгарии, которая в записке от 9 ноября была названа «главным вопросом» в переговорах с Гитлером. Балканы в это время привлекали первоочередное внимание СССР: во-первых, потому, что здесь Германия стала развивать большую активность, во-вторых, потому, что здесь у СССР были большие резервы. «Санитарный кордон», возникший вокруг СССР в 20-30-е годы, уже дал значительные трещины: перестала существовать независимая Польша; у Румынии удалось отобрать Бессарабию; Болгария же, благодаря историческим особенностям давних отношений с Россией, считалась важным звеном не только в Юго-Восточной Европе вообще, но и рассматривалась как путь к проливам. «Обеспечение спокойствия в районе проливов невозможно без договоренности с Болгарией о пропуске советских войск для защиты входов в Черное море», — указывал Сталин в шифровке Молотову 13 ноября.

Как мы знаем, «болгарский план» Сталина — Молотова не нашел поддержки у Гитлера. Однако Сталин не дожидался немецкого согласия. Сразу после возвращения из Берлина Молотов направил советскому полпреду в Софии А. А. Лаврищеву телеграмму, в которой констатировал немецкое желание «ввести побольше войск в Болгарию» и отмечал, что «если кто-либо может гарантировать безопасность Болгарии, то это Россия». Молотов ориентировал полпреда на то, что новые советские предложения будут включать гарантию «сохранения нынешнего режима» и удовлетворение территориальных претензий Болгарии к Турции.

25 ноября — одновременно с вручением Шуленбургу советского заявления о «тройственном пакте» — была предпринята «болгарская акция». Ее выполняли два человека: генеральный секретарь НКИД СССР А. А. Соболев и болгарский посол в СССР И. Стаменов.

Для оценки этой акции необходимо учитывать, что именно Болгария явилась тем пунктом берлинских переговоров, по которому Гитлер дал достаточно определенный, т. е. негативный ответ. Хотя он облек отказ в «сослагательное наклонение», сославшись на необходимость консультации с Италией и задав риторический вопрос — просила ли Болгария о гарантии, — было ясно, что Германия не согласна на включение Болгарии в сферу влияния СССР. Следовательно, советская инициатива, направленная Болгарии, могла вызвать как минимум неудовольствие со стороны Германии, а скорее всего активное противодействие. Другая интерпретация: этим шагом СССР подтверждал серьезность своей берлинской позиции, а содержавшейся в предложениях Болгарии формулой о возможности вступления СССР вслед за Болгарией в «тройственный пакт» шел в фарватере немецких предложений. Так или иначе в первые дни после возвращения из Берлина были предприняты формальные шаги. Первым из них была беседа Молотова с болгарским послом Стаменовым, который 19 ноября был приглашен в НКИД, и в кабинет «случайно» зашел нарком. Молотов в присутствии Деканозова задал вопрос Стаменову по поводу аргументации Гитлера в ходе обсуждения болгарского вопроса, а именно — имеет ли Болгария договор с Италией или ее гарантию? Если такая гарантия есть, то и Советский Союз настаивает на такой гарантии. Молотов подтвердил намерение предложить пакт о взаимной помощи, включающий гарантии нынешнего режима и удовлетворение территориальных претензий Болгарии к Турции (Восточная Фракия).

Вслед за этим в Софию «проездом» прибыл со специальной миссией Соболев, который направлялся на сессию Дунайской комиссии. Соболев был принят министром иностранных дел И. Поповым, премьер-министром Б. Филовым и под конец, 25 ноября, царем Борисом III. Он вручил текст советских предложений, смысл которых уже был известен в Софии и Берлине от Стаменова и уже практически отклонен, о чем немедля болгары проинформировали немецкого посланника фон Рихтхофена.

25 ноября Сталин предпринял еще одну «параллельную акцию»: он пригласил к себе Димитрова, чтобы проинформировать его о советском предложении, включающем как ввод советских войск, так и гарантии царского режима в Болгарии. Эта информация не была лишена анекдотичности, ибо днем того же 25 ноября Молотов беседовал с Димитровым, сообщив ему о расхождениях с Германией. Димитров, в свою очередь, рассказал ему о деятельности коммунистической партии по разложению «немецких оккупационных войск в разных странах». Молотов рекомендовал «делать это бесшумно». Но не успел Димитров вернуться в Исполком Коминтерна, как его снова пригласили в Кремль. Приведем запись из дневника Димитрова:

«Сталин: Мы сегодня делаем болгарам предложение о заключении пакта взаимопомощи. Не гарантии, как, видимо, болгарский посол Семенов (правильно — Стаменов. — Л. Б.) раньше неправильно понял Молотова, предлагаем мы, а пакт о взаимопомощи. Мы указываем болгарскому правительству, что угроза безопасности обеих стран исходит со стороны Черного моря и Проливов и требуются совместные усилия для обеспечения этой безопасности. Исторически опасность шла всегда отсюда: Крымская война — занятие Севастополя, интервенция Врангеля в 1919 г. и т. д.

Мы поддерживаем территориальные претензии Болгарии: линия Мидия — Энос (другая область западной Тракии, Дедеагач, Драма и Кавала). Мы готовы оказать болгарам помощь хлебом, хлопком и т. д. в форме займа, а также флотом и другими способами. Если будет заключен пакт, конкретно договоримся о формах и размерах взаимной помощи. При заключении пакта о взаимопомощи мы не только не возражаем, чтобы Болгария присоединилась к тройственному пакту, но тогда и мы сами присоединимся к этому пакту.

Если болгары не примут это наше предложение, они попадут целиком в лапы немцев и итальянцев и тогда погибнут.

В отношении Турции мы требуем базы, чтобы Проливы не могли быть использованы против нас. Немцы, видимо, хотели бы, чтобы итальянцы стали хозяевами Проливов, но они сами не могут не признать наших преимущественных интересов в этой области…

— Главное теперь Болгария. Если такой акт будет заключен, Турция не решится воевать против Болгарии, и все положение на Балканах иначе будет выглядеть.

— Неправильно считать Англию разбитой. Она имеет большие силы в Средиземном море. Она непосредственно стоит у Проливов. После захвата греческих островов Англия усилила свои позиции в этой области.

— Наши отношения с немцами внешне вежливые, но между нами есть серьезные трения.

— Предложение болгарскому правительству сегодня передано. Наш пратеник (представитель. — Л. Б.) уже был принят Филовым. Скоро будет принят и царем Борисом. Нужно, чтобы это предложение знали в широких болгарских кругах.

(Решили вызвать Стаменова, чтобы и ему сообщить сделанное в Софии предложение.)».

Это, доселе не публиковавшееся описание советской акции, подтверждает, что замысел Сталина был серьезен. Кстати, он прямо заручился помощью БКП в придании гласности советского предложения: в Софии немедля появились рукописные листовки с изложением советских предложений, что вызвало неудовольствие болгарских официальных властей. Но и это не могло оказать реального влияния на решение царя Бориса и его правительства: советское предложение 30 ноября было отклонено, правда, в вежливых выражениях.

О том, что после визита В. М. Молотова И. В. Сталин еще не освободился от «предвизитных» иллюзий, говорит и такой выразительный факт: 25 ноября в адрес штаба Ленинградского военного округа последовала директива НКО и Генштаба об уточнении и конкретизации задуманной в сентябре вышеупомянутой военной операции против Финляндии с целью выхода Красной Армии к Хельсинки и Ботническому заливу. Эта операция, как известно, не состоялась; срок ее отмены не установлен. Но в «ящике письменного стола» Генштаба она сохранилась.

Военно-штабные учения РККА, состоявшиеся в начале 1941 года, а также совещание высшего командного состава в декабре 1940 г. показали, что в военном планировании не произошло решительных сдвигов (как можно было бы предполагать в том случае, если верить записи Я. Чадаева). Продолжала господствовать «шапкозакидательская» тенденция, согласно которой Красной Армии нечего бояться. Как заявил начальник ГРУ Ф. Голиков, необходимо избегать «преувеличения успехов иностранных армий, так как это вредно отзывается на нашем воспитании». В свою очередь, генерал Д. Павлов говорил, что «немцы ничего не выдумали. Они взяли то, что у нас было, немножко улучшили и применили». В то же время на совещании много говорилось о слабости боевой подготовки кадров, серьезной отсталости боевой техники танковых войск, ВВС, ПВО.

Итог: визит не стал поворотным пунктом советско-германских отношений, неуклонно двигавшихся к трагической для СССР развязке. Для Гитлера он лишь подтвердил правильность его уже принятого решения о будущем нападении на СССР. Недаром в «директиве № 18» от 12.XI.1940 он написал, что приготовление надо продолжать «независимо» от визита — и через несколько недель подписал «директиву № 21» «Барбаросса». Для Сталина визит — хотя и привел к потере многих иллюзий, но не дал ему стимула к резкому изменению курса и решительной подготовке к отражению агрессии — ведь по его стратегическому расчету, она могла была совершиться лишь где-то в 1942 году.

Конечно, возможности визита Молотова в Берлин были предопределены избранной в 1939 г. общей политикой умиротворения агрессора, со всеми ее преимуществами и недостатками. В этом смысле ни Сталин, ни Молотов не могли «прыгнуть» выше своих голов, ибо избранный ими курс обладал собственной логикой, ведшей как от одной видимой победы к другой, так и от одной невидимой уступки к другой. Умение политика, видно, и состоит в определении той зыбкой границы, которая определяет переход количества в качество, т. е. границ уступок агрессору.

Сталина соблазняла перспектива продолжения сговора во имя перехода к новой стадии своей имперской политики. Не случайно в январе 1940 г. Сталин откровенно сказал членам политбюро: «Мировая революция как единый акт — ерунда. Она происходит в разные времена в разных странах. Действия Красной Армии — это также дело мировой революции». Революционное обрамление имперской сталинской стратегии, для которой главным инструментом служила Красная Армия, было лишь данью коммунистической фразеологии, а на самом деле стратегическая сверхзадача — обеспечение безопасности СССР и подготовка к отражению будущей фашистской агрессии — оказалась заслоненной соблазном временного раздела сфер влияния с державами «оси».

Внутренняя противоречивость советской политики 1939-1941 гг. была заложена в самом решении, принятом И. В. Сталиным в начале 1939 г. Contradictio in adjecto было сутью противоестественного альянса двух диктатур, и оно уступало тому внешнему сходству, которое виделось между двумя тоталитарными системами. Здесь довлело не только идеологическое противоречие двух «социализмов», а глубочайшее геополитическое противоречие Германии и Советского Союза в Европе в середине XX века. Идеологическое расхождение еще можно было «приказным порядком» замаскировать (что и было сделано в Германии и СССР в 1939 — начале 1940 года). Но для захвата мирового господства у нацистской Германии не могло быть компромисса с коммунистическим Советским Союзом. И Гитлер, и Сталин это понимали. Вопрос был лишь в определении «момента истины» — в нем-то и просчитался Сталин.