Загрузка...



Глава двадцать седьмая.

Большая игра

В истории последних мирных месяцев жизни Советского Союза перед нападением Германии еще много загадок. Как мог сверхподозрительный Сталин не реагировать на данные о немецком сосредоточении? Почему так противоречивы были советские ответные меры? Как мог Сталин верить миролюбивым заверениям Гитлера?

Один из ответов на эти недоуменные вопросы можно найти в дневнике руководителя Коминтерна Георгия Димитрова. 21 июня 1941 года, получив от китайских коммунистов сведения, что Гитлер нападет на СССР 22 июня, Димитров позвонил Молотову и попросил сообщить об этом Сталину. Молотов ответил (запись Димитрова):

— Положение неясно. Ведется большая игра. Не все зависит от нас. Я переговорю с Иосифом Виссарионовичем.

Слова «ведется большая игра» Димитров подчеркнул. Что же имел в виду Молотов?

Особенность и абсурдность ситуации начала 1941 года состояли в том, что, несмотря на нараставшее напряжение в отношениях Германии и СССР, внешне все обстояло благополучно. Дипломаты обменивались заверениями о взаимном дружелюбии, инциденты объявлялись недоразумениями, на запад шли эшелоны с советским хлебом.

Абсурдность состояла и в том, что обе стороны в это время располагали исключительными возможностями для разведки намерений противной стороны. Даже в сверхсекретном для иностранцев советском государстве немецкие офицеры посещали военные заводы и разъезжали по стране. В Германии же обе ветви советской разведки в основном восстановили утерянные ранее позиции. Военной резидентурой в Берлине руководил опытный генерал Тупиков, чекистской — Амаяк Кобулов, хотя и новичок, но пользовавшийся полным доверием Берии. Разведка НКВД-НКГБ восстановила связи с антифашистскими группами, а также с давно работавшими на нее профессиональными агентами, в числе которых был источник «Брайтенбах», снабжавший Москву информацией прямо из гестапо. Под этим псевдонимом скрывался криминалькомиссар и гауптштурмфюрер СС Вилли Леман. Разведданные шли буквально потоком — только выбирай!

Так будущее военное столкновение стало предваряться столкновением разведок обеих стран, и именно в этой сфере и разворачивалась «большая игра», которую имел в виду Молотов. В этой игре исходные позиции игроков складывались так:

Готовя нападение, Гитлер и его контрразведка не были настолько самоуверенны, чтобы думать, что их меры останутся незамеченными. Наоборот, они исходили из обратного. 15 февраля и 12 мая 1941 фельдмаршал Кейтель издал две специальные директивы о дезинформации противника. Первая предписывала внушить противнику, что готовится вторжение не в СССР, а в Англию, Грецию или Северную Африку. Вторая директива — на то время, когда сосредоточение уже не будет возможно скрывать, — гласила, что сосредоточение можно признавать, но изображать его маневром для дезинформации Англии.

Таков был дезинформационный замысел. При его выполнении военная разведка (абвер) и органы СС (СД) исходили из того, что советская разведка и разведки других стран действуют в Германии весьма активно и именно через них можно будет «продвигать» сведения, которые дезинформируют Сталина и заставят его верить, будто нападение еще далеко.

Каналов для этого оказалось достаточно. В их числе знаменитый «Лицеист» — Орестс Берлингс, завербованный Кобуловым в 1940 году. Изучение немецкой архивной документации показывает, что он с самого начала работал и на Кобулова, и на СД. Например, в декабре 1940 года Кобулов лично поручил «Лицеисту» узнать содержание закрытой речи Гитлера от 18 декабря (день подписания «Барбароссы»!). На докладе Берлингса Риббентроп написал: «Мы можем агента накачать тем, что мы хотим». Вслед за этим в Москву «Лицеист» сообщал о подготовке вторжения в Англию — и так далее.

Но действовали не только «двойники». Через вполне надежных для советской стороны источников с определенного момента стала поступать информация особенного характера. По времени это совпало со второй директивой Кейтеля, то есть с моментом, когда сосредоточение вермахта у советских границ стало невозможным отрицать.

Достаточно рассмотреть многочисленные донесения разведки, хранящиеся в архивах Службы внешней разведки Российской Федерации, чтобы убедиться в том, что немцы последовательно претворяли в жизнь свои планы. Среди этих сообщений, добытых из самых различных источников, особо подавалась версия, что в военных планах Германии СССР стоит «в лучшем случае» на втором месте после Англии, что войне немцы предпочли бы переговоры с Советским Союзом, чтобы получить от него зерно, нефть, уголь и тому подобное. Как объяснялось, просьбы Германии об увеличении поставок сырья и продовольствия могут быть выдвинуты как в ходе переговоров, так и в виде самостоятельного ультиматума. Ультиматум Гитлера становился как бы предлогом для войны (в случае его отклонения), и поэтому советская разведка должна была внимательно следить за возможностью его появления.

В то время берлинская резидентура регулярно сообщала о подготовке нападения — например, в телеграммах столь надежного «Старшины» (Харро Шульце-Бойзена), поступивших еще в конце 1940 года и в январе 1941 года. Но вот 2 апреля 1941 года пришло на имя Сталина спецсообщение № 1196/М недавно образованного НКГБ, в составе которого внешняя разведка была преобразована в 1-е Управление. В нем на основании сообщения «Лицеиста» говорилось о том, что Германии (и это была чистая правда) не хватает собственного хлеба. Поэтому она «будет вынуждена использовать хлебные и нефтяные источники Советского государства». «Использование» в данном случае можно было при желании понять как развитие торговых обменов между обеими странами. Это сообщение успокаивало, поскольку о захвате русского хлеба и нефти в результате военных действий и оккупации в сообщении не было ни слова.

Кроме того, резидентура 1-го Управления НКГБ в Берлине получила от того же Харро Шульце-Бойзена, которому доверяла, сведения о том, что «Германией военная подготовка проводится нарочито заметно в целях демонстрации своего военного превосходства. Гитлер является инициатором плана нападения на Советский Союз, считая, что предупредительная война с Союзом необходима ввиду того, чтобы не оказаться перед лицом более сильного противника. Началу военных действий должен предшествовать ультиматум Советскому Союзу с предложением о присоединении к пакту трех. Начало осуществления плана увязывается с окончанием войны с Югославией и Грецией».

Аналитическая группа чекистской разведки, состоявшая из трех человек, включая ее руководителя М. А. Алахвердова, 14 апреля рекомендовала своему руководству не использовать эту информацию для рассылки. При этом начальник группы отметил, что сведения об ультиматуме были получены впервые и что сообщил их нашему источнику некий офицер Грегор из штаба Геринга по связи с МИД Германии. Сведениями о его надежности и честности разведка не располагала. Однако аналитиков не послушали. Уже 5 мая в спецсообщении № 1450/М, разосланном НКГБ по тем же адресам — Сталину, Молотову и Берия, — на основании данных, полученных от уполномоченного по вопросам печати министерства хозяйства Германии Г. Кроля, отмечалось, в частности, что «…от СССР будет потребовано Германией выступление против Англии на стороне держав оси. В качестве гарантии того, что СССР будет бороться на стороне оси до решительного конца, Германия потребует от СССР оккупации немецкой армией Украины и, возможно, также Прибалтики».

Второй раз информацию об ультиматуме Гитлера разведка не могла оставить без внимания, а посему направила ее руководству, хотя и без каких-либо комментариев.

Может быть, сообщения разведки о «предстоящем ультиматуме»и не попали бы на благоприятную почву, если б они не совпали с соображениями, которые существовали у высшего советского руководства — непосредственно у Сталина и Молотова. Общеизвестно знаменитое предупреждение немецкого посла графа фон дер Шуленбурга, которое он — в нарушение всех дипломатических этикетов — сделал в Москве 5 мая 1941 года, когда встретился с находившимся тогда в Москве Деканозовым. Но менее известно, что беседа имела неожиданное для Шуленбурга продолжение. 9 мая Деканозов по собственной инициативе (точнее — по указанию Сталина) встретился с Шуленбургом и предложил разработать совместное сообщение о неверности сведений о нарастающих конфликтах, для чего провести предварительные переговоры. Шуленбург осторожно спросил: не лучше ли бы Сталину написать Гитлеру письмо с таким предложением? Деканозов не имел полномочий на такой обмен письмами.

Запись Деканозова от 9 мая гласит:

«Я продумал вопрос о мерах, которые можно было бы предпринять… Мне казалось, что поскольку речь может идти об обоюдных действиях, то можно было бы опубликовать совместное коммюнике, в котором, например, можно было бы указать, что с определенного времени распространяются слухи о напряженности советско-германских отношений и о назревающем якобы конфликте между СССР и Германией, что эти слухи не имеют под собой основания и распространяются враждебными СССР и Германии элементами.

Я подчеркнул, что не формулирую окончательного содержания коммюнике, ибо высказываю свое личное предложение… В ответ на мое предложение Шуленбург заявил, что у него имеется другое предложение. Он полагал бы целесообразным воспользоваться назначением Сталина главой Советского правительства. По мнению Шуленбурга, Сталин мог бы в связи с этим обратиться с письмами к руководящим политическим деятелям ряда дружественных СССР стран, например к Мацуока, Муссолини и Гитлеру, «может быть, — добавил Шуленбург, — и к Турции», и указать в этих письмах, что, став во главе правительства (Ш. опять как бы ошибочно сказал — «государства»), заявляет, что СССР будет и в дальнейшем проводить дружественную этим странам политику. Текст писем, адресованных указанным странам, мог бы быть одинаковым, но в письме, адресованном Гитлеру, во второй его части, могло бы быть сказано, например, так, что до Сталина дошли сведения о распространяющихся слухах по поводу якобы имеющегося обострения советско-германских отношений и даже якобы возможности конфликта между нашими странами. Для противодействия этим слухам Сталин предлагает издать совместное германо-советское коммюнике примерно указанного мною содержания. На это последовал бы ответ фюрера, и вопрос, по мнению Ш., был бы разрешен.

Передав мне это, Ш. добавил, что, по его мнению, мое предложение о коммюнике хорошее, но надо действовать быстро, и ему кажется, что можно было бы таким образом объединить эти предложения.

В дальнейшей беседе Шуленбург отстаивал свое предложение, говорил, что надо сейчас очень быстро действовать, а его предложение можно очень быстро реализовать. Если принять мое предложение, то в случае передачи текста коммюнике в Берлин там может не оказаться Риббентропа или Гитлера и получится задержка. Однако если Сталин обратится к Гитлеру с письмом, то Гитлер пошлет для курьера специальный самолет и дело пойдет очень быстро».

Деканозов вел себя очень осторожно:

«Видя, что Шуленбург не поддерживает предложение о совместном коммюнике, я сказал, что не настаиваю на своем предложении, которое было мною сделано по просьбе посла, выразившего беспокойство по поводу слухов. Кроме того, разговор о письме т. Сталина Гитлеру вообще является гипотетическим, и я не могу входить в подробности его обсуждения. К тому же я предвижу трудности в его реализации».

Об этом Деканозов доложил Сталину и Молотову. Те решили: нужна еще встреча. На этот раз Деканозов имел точные указания: Сталин не только дал их устно, но продиктовал Молотову следующий текст:

«12 мая 1941 г.

Я говорил с т. Сталиным и т. Молотовым насчет предложения Шуленбурга об обмене письмами, в связи с необходимостью ликвидировать слухи об ухудшении отношений между СССР и Германией. И Сталин, и Молотов сказали, что в принципе они не возражают против такого обмена письмами, но считают, что обмен письмами должен быть произведен только между Германией и СССР.

Т. к. срок моего пребывания в СССР истек и сегодня я должен выехать в Германию, то Сталин считает, что Шуленбургу следовало бы договориться с Молотовым о содержании и тексте писем, а также о совместном коммюнике».

Однако Шуленбург 12 мая пошел на попятную. Либо он понял, что зашел слишком далеко в своих обещаниях, либо счел всю затею слишком рискованной. 12 мая обе стороны разошлись ни с чем.

Но кончилась ли на этом вся интрига? Мне представляется возможным высказать определенное предположение о практических выводах, которое основываю на словах, слышанных не от кого другого, как от Георгия Константиновича Жукова. Этот разговор состоялся в 1966 году на его подмосковной даче, где маршал жил последние годы своей жизни. Здесь он писал свои мемуары, точнее, вел бумажную войну с партийными контролерами, навязывавшими маршалу свои представления о войне и вычеркивавшими им неугодное. Но ко мне маршал отнесся благосклонно — то ли потому, что я служил в его штабе весной 1945 года, то ли потому, что приехал с рекомендацией хорошо знакомого Жукову Константина Симонова.

Основная речь у нас шла о битве под Москвой, но маршал не мог не говорить о предвоенном периоде, о его роли как начальника Генерального штаба Красной Армии. Было упомянуто и злополучное заявление ТАСС, появившееся в печати 14 июня. Вот его текст:

«13 июня 1941 г.

Еще до приезда английского посла в СССР г-на Криппса в Лондон, особенно же после его приезда, в английской и вообще в иностранной печати стали муссироваться слухи о «близости войны между СССР и Германией». По этим слухам: 1) Германия будто бы предъявила СССР претензии территориального и экономического характера, и теперь идут переговоры между Германией и СССР о заключении нового, более тесного соглашения между ними; 2) СССР будто бы отклонил эти претензии, в связи с чем Германия стала сосредоточивать свои войска у границ СССР с целью нападения на СССР; 3) Советский Союз, в свою очередь, стал усиленно готовиться к войне с Германией и сосредоточивает войска у границ последней.

Несмотря на очевидную бессмысленность этих слухов, ответственные круги в Москве все же сочли необходимым, ввиду упорного муссирования этих слухов, уполномочить ТАСС заявить, что эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении и развязывании войны.

ТАСС заявляет, что: 1) Германия не предъявляла СССР никаких претензий и не предлагает какого-либо нового, более тесного соглашения, ввиду чего и переговоры на этот предмет не могли иметь места; 2) по данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям; 3) СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными; 4) проводимые сейчас летние сборы запасных Красной Армии и предстоящие маневры имеют своей целью не что иное, как обучение запасных и проверку работы железнодорожного аппарата, осуществляемые, как известно, каждый год, ввиду чего изображать эти мероприятия Красной Армии как враждебные Германии по меньшей мере нелепо».

Итак, советское правительство категорически опровергало спровоцированные «враждебными СССР и Германии силами» слухи о якобы готовящемся немецком нападении. Это заявление привело тогда советских людей в полное замешательство: с одной стороны, народ чувствовал, что в воздухе действительно «пахнет войной», с другой — привык верить сообщениям ТАСС как евангелию.

— Но я воспринял его по-своему, — сказал маршал.

— Почему?

Он объяснил это так:

— Где-то в начале июня я решил, что должен предпринять еще одну попытку убедить Сталина в правильности сообщений разведки о надвигающейся опасности. До сих пор Сталин отвергал подобные доклады начальника Генштаба. Как-то он говорил по их поводу: «Вот видите, нас пугают немцами, а немцев пугают Советским Союзом и натравливают нас друг на друга». Вместе с наркомом обороны Семеном Константиновичем Тимошенко мы взяли подготовленные штабные карты с нанесенными на них данными о противнике и его сосредоточении. Докладывал я. Сталин слушал внимательно, но молча. После доклада он отправил нас, не сказав своего мнения. Настроение у меня было тяжелое. Прошло несколько дней — и меня вызвал Сталин. Когда я вошел, он сидел за своим рабочим столом. Я подошел. Тогда он открыл средний ящик стола и вынул несколько листков бумаги. «Читайте», — сказал Сталин. Я стал читать. Это было письмо Сталина, адресованное Гитлеру, в котором он кратко излагал свое беспокойство по поводу немецкого сосредоточения, о котором я докладывал несколько дней назад. «А вот ответ, читайте», — сказал Сталин. Я стал читать. Боюсь, что не могу столько лет спустя точно воспроизвести ответ Гитлера. Но другое помню точно: раскрыв 14-го утром «Правду», я прочитал сообщение ТАСС и в нем с удивлением обнаружил те же самые слова, которые прочитал в кабинете Сталина. То есть в советском документе была точно воспроизведена аргументация самого Гитлера…

Жуков не оговорился, когда в беседе со мной рассказал о письме Сталина Гитлеру. Об этом упомянул он и во время своей встречи осенью 1968 года с писательницей Еленой Ржевской. Он ей прямо сказал, что перед началом войны Сталин писал Гитлеру. Говорил об этом маршал и Константину Симонову.

В архивах такой переписки не обнаружено. В архиве Сталина следов нет, но они могли быть уничтожены. Что же касается немецкой стороны, то из свидетельств очевидцев известно о существовании некоего личного секретного архива фюрера, который был доступен лишь ему. 22 апреля 1945 года он дал своему адъютанту от СС Юлиусу Шаубу поручение — ликвидировать содержимое двух сейфов в комнате Гитлера в бункере. Такие же сейфы Шауб по заданию фюрера обнаружил в квартире Гитлера в Мюнхене и в его горной резиденции «Бергхоф» и также сжег их содержимое. Со слов Гитлера Шауб знал, что там в числе прочего находилась личная переписка с видными государственными деятелями. Вполне возможно, что лежало там и письмо Сталина.

Тем не менее в архивах советской разведки есть много документов о возможных в апреле — июне 1941 года германо-советских переговорах, причем не только из берлинских источников. 30 апреля 1941 г. резидентура НКВД в Лондоне добыла в Форин оффис копии двух телеграмм, направленных из Москвы в Лондон английским послом сэром Стаффордом Криппсом. Он сообщал, что «враждебность Германии к СССР не уменьшилась, а увеличилась. Военные, которые начинают быть силой вне партии, убеждены в том, что война неизбежна, но они жаждут отсрочки ее, хотя бы до зимы… Ход дальнейшего развития отношений будет зависеть от того, в какой степени Гитлер потребует послушания от СССР, и это станет ясным в ближайшее время…».

Так, сам того не подозревая, Криппс стал жертвой немецкой дезинформации, повторяя версию о том, что Гитлер неизбежно ультимативно потребует «послушания» от Советского Союза. 5 мая 1941 года НКГБ направил этот документ с сопроводительным письмом № 1451/М Сталину, Молотову и Берии. 14 мая руководство НКГБ доложило им же спецсообщение № 1612/М. Оно содержало сведения, добытые 9 мая в штабе авиации Германии. В донесении отмечалось в том числе, что «в штабе германской авиации подготовка операции против СССР проводится самым усиленным темпом». Это была ценная информация. Но далее в том же сообщении говорилось: «В тех же кругах заявляют, что вначале Германия предъявит Советскому Союзу ультиматум с требованием более широкого экспорта в Германию и отказа от коммунистической пропаганды. В качестве гарантии выполнения этих требований в промышленные и хозяйственные центры и на предприятия Украины должны быть посланы немецкие комиссары, а некоторые украинские области должны быть оккупированы германской армией. Предъявлению ультиматума будет предшествовать „война нервов“ в целях деморализации Советского Союза».

Так фикция стала реальностью. 26 мая НКГБ доложил Сталину, Молотову и Берии спецсообщение № 1897/М, основанное на документе, добытом лондонской резидентурой. В сообщении указывалось: отдел политической разведки Форин оффис отмечал, что

«Деканозов все еще находится в Москве, куда он мог бы доставить из Берлина ожидаемые немецкие требования. Вполне возможно, что предварительные политические переговоры первостепенной политической важности уже ведутся немецкой делегацией в Москве».

В Москву продолжали поступать и другие сведения, инспирированные немцами, — о том, что советско-германские переговоры уже начались, и это вносило дополнительно неразбериху в оценку обстановки. По сообщению резидентуры 1-го Управления НКГБ в Хельсинки, «31 мая президент Рюти на заседании правительства заявил… между СССР и Германией ведутся какие-то переговоры, хотя Москва это отрицает».

Эта информация была доложена Сталину, Молотову и Берии при сопроводительной записке № 2110 от 5 июня 1941 года. Наконец, «ультиматум Гитлера» как предлог для нападения на СССР был обстоятельно освещен берлинской резидентурой 9 июня 1941 года и тогда же за № 2110/М направлен Сталину, Молотову и Берии — за тринадцать дней до нападения Германии на СССР. В спецсообщении, в частности, говорилось, что «начальник русского отдела группы атташе при штабе авиации подполковник Гейман сообщил, что на следующей неделе напряжение в русском вопросе достигнет наивысшей точки и вопрос о войне будет окончательно решен. По его словам, Германия предъявит Советскому Союзу требование о предоставлении немцам хозяйственного руководства на Украине, об увеличении поставок хлеба и нефти, а также об использовании советского военного флота, прежде всего подводных лодок, против Англии».

Считавший себя дальновидным аналитиком, Сталин не раз излагал своим приближенным аргументы в пользу своей уверенности в том, что переиграет Гитлера. Например, что Германия не рискнет воевать с нами одна. Или что Германия не пойдет на войну на два фронта. Или, наконец, в чем Молотов заверял Димитрова, что «идет большая игра», то есть применяются политические маневры, дабы снять остроту положения. Но все эти аргументы в своей сути были плодом колоссального просчета Сталина и переоценки им своих возможностей, в том числе и весной 1941 года.

Сталин переоценил свои возможности и в политической игре. Он полагал, что — как и в 1939 году — заставит Гитлера следовать своей воле. В действительности он следовал гитлеровской воле. Немецкая сторона умело использовала психологические особенности своего партнера, подсовывая ему те сведения, которые тот хотел получать. В Москве не смогли отделить семена правды от плевел. Большая игра была проиграна. Да фактически она и не начиналась, ибо Гитлер вовсе не собирался вести какие-либо переговоры. Когда же в Москве стали настаивать на них, Риббентроп просто начал избегать Деканозова — вплоть до 22 июня.

Утром 22 июня прозвучал немецкий ответ.