Загрузка...



Глава первая.

Задолго до плана «Барбаросса»

Политические календари отличаются от лунных, юлианских, грегорианских и иных методов счисления общественного и личного существования. В них годы вдруг могут сгуститься в месяцы, а месяцы — в недели и даже дни. Наоборот, порой месяцы растягиваются на годы. Историку, конечно, всегда хочется датировать политические повороты с максимальной точностью. Иногда это просто: мартовские иды, 9 термидора, 18 брюмера. Или 25 октября, 23 августа, 22 июня: даже не надо добавлять год — 1917, 1939, 1941. Но так бывает с рубежными датами исторических процессов. Труднее с датированием их истоков, а ведь это самое интересное…

Когда Гитлер впервые заговорил о плане вооруженного нападения на Советский Союз?

Конечно, можно начать поиски ответа на этот далеко не риторический вопрос с тех времен, когда Гитлер еще не был Гитлером. С тех времен, когда он начинал свою политическую карьеру безвестным оратором на малочисленных сходках праворадикальных немецких организаций в 20-е годы. Тогда знаменитые пассажи из написанной в Ландсбергской тюрьме в 1924—25 годах книги «Майн кампф» могли казаться безответственными заявлениями безответственного политика — ведь Гитлер тогда не занимал никакого государственного поста, да и его партию мало кто знал, даже в самой Германии. Правда, эти заявления были замечены в той стране, против которой были направлены программные декларации г-на Адольфа Гитлера — в Советском Союзе. На XVII съезде Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) Николай Иванович Бухарин — тогда еще член Центрального Комитета — говорил 31 января 1934 года:

«…В настоящее время существует два плацдарма контрреволюционного нападения, направленных против нас: фашистская Германия и императорская Япония. Я позволю себе здесь, товарищи, процитировать несколько мест из очень „солидных“ источников для того, чтобы стала совершенно ясна та ориентация, которая характерна для наших противников. В своей вербовочной книжке „Майн кампф“ („Моя борьба“) Гитлер писал:

1. «Мы заканчиваем вечное движение германцев на юг и на запад Европы и обращаем взор к землям на востоке. Мы кончаем колониальную торговую политику и переходим к политике завоевания новых земель. И когда мы сегодня говорим о новой земле в Европе, то мы можем думать только о России и подвластных ей окраинах. Сама судьба как бы указала этот путь. Передав Россию власти большевизма, она отняла у русского народа интеллигенцию, которая до этого времени создавала и гарантировала его государственное состояние. Ибо организация русского государства не была результатом государственной деятельности славянства в России, а только блестящим примером государственно-творческой деятельности германского элемента среди нижестоящей расы».

2. Миссия Германии — «в прилежной работе немецкого плуга, которому меч должен дать землю».

3. «Политическое евангелие германского народа» в области его внешней политики должно «раз и навсегда» заключаться в следующем:

Если образуется рядом с Германией новое государство, то «рассматривайте не только как ваше право, но как ваш долг препятствовать возникновению такого государства всеми средствами вплоть до применения вооруженной силы или, если оно уже возникло, „разбейте такое государство!“

4. «Будущей целью нашей внешней политики должна быть не западная и не восточная ориентация, а восточная политика в смысле приобретения необходимой для нашего германского народа территории».

Гитлер открыто призывает, таким образом, разить наше государство, Гитлер открыто говорит о приобретении мечом необходимой якобы для германского народа территории из тех земель, которыми обладает наш Советский Союз.

Вот этот звериный лик классового врага! Вот кто стоит перед нами, и вот с кем мы должны будем, товарищи, иметь дело во всех громаднейших исторических битвах, которые история возложила на наши плечи»…

Антисоветских высказываний в речах и статьях Гитлера в 20-е и начале 30-х годов содержалось немало. Он их разъяснял тем немецким политикам, кто уже находился у власти. Например, влиятельному редактору газеты «Лейпцигер нейесте нахрихтен» Рихарду Брейтингу, тесно связанному с «немецкой национальной народной» и «немецкой народной» партиями, одним словом — с тогдашним ведущим консервативным политиком Альфредом Гугенбергом. Вот слова Гитлера:

«В тот день, когда борьбу с Советским Союзом мы поставим в нашу программу, на нашей стороне будут и изоляционистские силы Америки… Мы не должны оставаться равнодушными к тому, что происходит в России, как это происходит на нашем континенте. Русачество, это славянство в соединении с диктатурой пролетариата, есть опаснейшая сила на свете. Что будет, если осуществится этот симбиоз? Подумайте лишь о том человеческом потенциале и сырьевом богатстве, которым располагает Сталин! Уже сейчас наши публицисты должны бить тревогу. Никогда не была так велика угроза западной цивилизации. Еще до того, как мы придем к власти, мы должны разъяснить англичанам, французам, даже американцам и Ватикану, что мы будем рано или поздно вынуждены начать крестовый поход против большевизма. Мы должны безжалостно колонизировать Восток».

«…Мы хотим от Северной Норвегии до Черного моря протянуть защитный вал против русачества, против славянства. Нельзя забывать, что коммунизм Сталина представляет собой новую форму русачества… Сталин — не что иное, как великоросс, наследник Ивана Грозного».

Гитлер — и это была его сильная сторона — не смущался говорить о своих планах открыто. Не скрывал и своего явного оппортунизма: готовность принять любого союзника для достижения своих целей. То клеймил Англию как мирового жандарма, то преклонялся перед умением владеть колониями. То предлагал Польше союз против России, то клялся в вечной вражде к владелице Данцига и Гдыни. Но всегда оставалась одна константа: непримиримая вражда к СССР, к «русачеству» и «еврейско-большевистской диктатуре». Как он скажет позже: «Все, что я предпринимаю, направлено против России». Жонглируя то одним, то другим определением (в зависимости от адресата), он готовился к будущим военным операциям, которые позже, в 1940 году, получат кодовое название «Барбаросса», придуманное самим Гитлером.

Не фигурировало это название и 3 февраля 1933 года, когда Гитлер — уже рейхсканцлер и фактический верховный главнокомандующий — обратился с речью к высшим чинам рейхсвера (будущего вермахта) с откровенной речью о своих планах. Эту речь сохранил для истории один из участников встречи — генерал Либман. Практически это был первый набросок будущей операции «Барбаросса»:

«1933. 3 февраля. Берлин.

Выступление рейхсканцлера Гитлера перед командованием армии и флота во время посещения генерала пехоты барона Гаммерштейна-Экворда.

Единственная цель политики: завоевание политической власти. На это должно быть направлено все государственное руководство (все его отрасли!).

1. Внутренняя политика. Полное изменение нынешней внутриполитической ситуации. Не будут терпеться никакие настроения, противоречащие цели (пацифизм!). Кто не подчинится, будет сломлен. Истребление марксизма огнем и мечом. Приучить молодежь и весь народ к тому, что нас может спасти только борьба; этой мысли должно уступить все остальное (она воплощена в миллионном нацистском движении, которое будет расти). Воспитание молодежи, усиление военной готовности всеми средствами. Смертная казнь за измену. Строжайшее авторитарное государственное управление. Ликвидация раковой болезни демократии.

2. Внешняя политика. Борьба против Версаля. Равноправие в Женеве. Однако это бесполезно, пока народ не преисполнится военной готовности. Забота о союзниках.

3. Экономика! Спасти крестьянина! Колонизационная политика. Увеличивать экспорт бесцельно. Потребительная способность мира ограничена, всюду перепроизводство. Поселения — единственная возможность частично занять армию безработных. Однако это требует времени, радикальных изменений не ждать, ибо жизненное пространство немецкого народа слишком мало.

4. Создание вермахта — важнейшая предпосылка для достижения цели: восстановления политической власти. Надо снова ввести всеобщую воинскую повинность. Но до этого государственная власть должна позаботиться о том, чтобы военнообязанные до призыва или после службы не были отравлены ядом пацифизма, марксизма, большевизма.

Как обращаться с политической властью после ее завоевания? Еще сказать нельзя. Возможно, завоевание нового экспортного пространства; возможно — это куда лучше — завоевание нового жизненного пространства на Востоке и его безжалостная германизация. Конечно, сначала надо изменить нынешнюю экономическую ситуацию путем политической борьбы. Все, что происходит сейчас (поселения), — временные средства.

Вермахт — важнейший и наисоциалистичнейший институт государства. Он должен остаться аполитичным и беспартийным. Внутренняя борьба — не его дело, а дело национал-социалистических организаций. В отличие от Италии не предусматривается никакого переплетения армии и СА. Самое опасное время — время создания вермахта. События покажут, есть ли у Франции государственные деятели. Если да, то она не даст нам времени, а нападет на нас (наверно, вместе со своими восточными сателлитами)».

Достаточно ясно? Тем не менее должно было пройти шесть лет, пока Гитлер решил начать осуществление своего плана.

Послеверсальская Европа справедливо считалась обреченной на взрыв — внутренний и внешний. Во-первых, потому, что никто — даже творцы Версальского мира — не обманывались в последствиях разделения древнего континента на «победителей» и «побежденных». Они едва ли могли надеяться на то, что побежденная Германия примирится со своим положением державы второго сорта. Об этом говорила и история — опыт былых войн и реальная европейская ситуация, в которой Германия оставалась мощной экономической силой.

Сложность и труднопредсказуемость ситуации усугублялась тем, что на политической карте Европы появилось новое государство — Советская Россия. Если поведение царской России можно было хотя бы прогнозировать, базируясь на историческом опыте ее трехсотлетней «романовской» истории, то что следовало ожидать от нового, рабоче-крестьянского государства РСФСР (позднее — СССР), которое возникло как некое гегелевское отрицание всего того, что создала Россия царская? Шедшие из Петрограда декларации подтверждали, что новая власть и ее новый, переименованный в народного комиссара, министр иностранных дел Лев Троцкий торжественно объявили о публикации и отмене всех явных и тайных договоров царской России.

Сохранит ли новая Россия верность Антанте, в составе которой вступила в войну с Германией и ее союзниками? Уже первые месяцы после октября 1917-го давали «предвкушение» ответа на подобный вопрос. Большевики пришли к власти на волне всенародного протеста против несшей лишь горе и потери мировой войны. В Брест-Литовске советские дипломаты и военные в 1918 году подтвердили, что Россия из войны выходит и заключает сепаратное перемирие, даже если оно влечет потерю значительной части собственной территории. Возникла новая, доселе невиданная конфигурация европейской политики, в которой Германия и Россия оказывались по меньшей мере не заклятыми врагами, а взаимно нейтральными, а может быть, дружественными государствами.

Заключая Брестский мир, основатель советского государства Владимир Ленин не собирался идеализировать тогдашнюю Германию. 6 марта 1919 года на VII съезде РКП(б) он говорил:

«Мы не знаем, какая будет передышка, — будем пытаться ловить момент. Может быть, передышка будет больше, а может быть, она продлится всего несколько дней. Все может быть, этого никто не знает, не может знать потому, что все величайшие державы связаны, стеснены, принуждены бороться на нескольких фронтах. Поведение Гофмана определяется, с одной стороны, тем, что надо разбить Советскую республику, а с другой стороны — тем, что у него на целом ряде фронтов война, а с третьей стороны — тем, что в Германии революция зреет, растет, и Гофман это знает, он не может, как утверждают, сию минуту взять Питер, взять Москву. Но он может это сделать завтра, это вполне возможно. Я повторяю, что в такой момент, когда факт болезни армии налицо, когда мы пользуемся каждым моментом, во что бы то ни стало, хотя бы для дня передышки, мы говорим, что всякий серьезный революционер, связанный с массами, знающий, что такое война, что такое масса, должен ее дисциплинировать, должен ее излечить, пытаться ее подымать для новой войны, — всякий такой революционер нас оправдает, всякий позорный договор признает правильным, ибо последнее — в интересах пролетарской революции и обновления России».

О том, что для Ленина сохранение опоры мировой пролетарской революции — РСФСР — было высшим принципом, говорит и его оценка германского империализма как потенциального и возможного противника Советской России в ходе разворачивающейся мировой революции. Так, 23 июля 1920 года он шифром сообщал Сталину, находившемуся тогда на Южном фронте:

«Немецкие коммунисты думают, что Германия способна выставить триста тысяч войска из люмпенов против нас».

Так Германия, с которой РСФСР в Рапалло через два года вступит в тесные экономические, политические и даже военные связи, еще числилась во враждебном лагере, а именно — в лагере врагов мировой революции.

В таких условиях начался «первый заход» российских большевиков в их отношениях с Германией, которыми было суждено заняться уже не смертельно больному Ленину, а его будущему преемнику Сталину.

Очень соблазнительно сводить советско-германские отношения к отношениям Сталина и Гитлера. И впрямь: диктаторские режимы в своих отношениях закономерно зависят от того, какую личную позицию занимает сам диктатор. Сколько ни было бы умных и осведомленных советников, решения принимает сам диктатор, и бог ему судья — какими неведомыми путями движется мысль человека, которому приходится принимать решение. Но уступать соблазну упрощения не хотелось бы. Хотя бы потому, что к своим «диктаторским вершинам» каждый шел своим путем — и в свое время.

Иосиф Виссарионович Сталин — в миру Джугашвили — в своем «куррикулюм вите» был далек от Германии. Сын сапожника из маленького грузинского городка на далекой окраине Российской империи, семинарист в грузинской столице Тифлисе — что ему была Германия, Германская империя, германский дух и германская история? Даже если поверить легенде о внебрачном происхождении маленького Сосо от великого русского географа и путешественника Пржевальского, то и это не введет Сталина в духовно-исторический круг, каким-либо образом близкий к стране, которая к исходу XIX века (когда формировался человек, вошедший в него под именем Сталин) занимала весомое место в тогдашней Европе. Религиозное образование, хотя и серьезное, не открывало пути к тому, что в провинциальном Тифлисе могло было быть как-то связано с Германией. Едва ли в библиотеке тифлисской духовной семинарии были книги по истории Германии или — не дай бог! — труды немецких социал-демократов. Скорее всего молодой семинарист мог лишь услышать о них от друзей из рабочей среды. Тифлис быстро становился промышленным центром Закавказья и здесь рано появились социал-демократические кружки. Правда, злые языки утверждали, что будущий вождь не столь предавался изучению марксизма и идей русской социал-демократии, сколько занимался подготовкой террористических актов с целью укрепления финансовой базы большевистской партии. Утверждают, что еще в 1906 году он организовал ограбление почтового поезда в Чиатури и касс на кораблях в закавказских портах, что дало РСДРП несколько десятков тысяч рублей. Самым эффектным было дерзкое ограбление тифлисского казначейства на Эриванской площади, устроенное в 1907 году. За Сталиным и его помощником Камо (Тер-Петросяном) закрепилась репутация больших мастеров «эксов» (экспроприаций). Тогда и появилась партийная кличка Коба (по имени благородного разбойника из романа грузинского писателя Казбеги). Кличка осталась надолго — в актах российской полиции она впервые упоминается 15 сентября 1907 года, и среди прочих партийных псевдонимов она Иосифу Джугашвили понравилась больше других. Если учесть, что среди них была скромная подпись «Чижиков», то сейчас даже не хочется думать, что мы могли бы стать жертвами «чижиковщины» или идти в бой умирать за родину, за Чижикова. Но шутки здесь явно неуместны: у Сталина был хороший нюх, и он остановился на Кобе, а затем — на Сталине.

Но если не с самой Германией, то с германской социал-демократией молодой Сталин должен был столкнуться обязательно. Ведь все русское рабочее революционное движение и его идеологи вышли из немецкой социал-демократии. Одним из первых печатных произведений Сталина стала листовка, распространенная в марте 1910 года бакинским комитетом РСДРП(б) в количестве 4 тысяч экземпляров. Вот ее текст, доселе не публиковавшийся:

«Кто не знает Бебеля, маститого вождя германских рабочих, когда-то простого токаря, а теперь знаменитого политического деятеля, перед критикой которого, как перед ударами молота, не раз отступали „коронованные особы“, патентованные ученые, слову которого, как слову пророка, внимает многомиллионный пролетариат Германии?

22 февраля сего года исполнилось 70 лет со дня его рождения.

В этот день борющийся пролетариат всей Германии, Интернациональное Бюро Социалистов, организованные рабочие всех стран земного шара торжественно праздновали 70-летний юбилей старого Бебеля.

Чем же заслужил Бебель такой почет, что сделал он для пролетариата?

Как выбрался Бебель из рабочих низов, как он из «простого» токаря превратился в великого борца всемирного пролетариата?

Какова история его жизни?

Детство Бебеля прошло в нищете и лишениях. Еще трех лет лишается он кормильца-отца, бедного чахоточного унтер-офицера. Чтобы найти детям другого кормильца, мать Бебеля второй раз выходит замуж, уже за тюремного надзирателя. Мать с детьми из казармы, где она жила до сих пор, перебирается в здание тюрьмы.

Но через 3 года умирает и второй муж. Оставшаяся без кормильца семья перебирается на родину, в провинциальную глушь, где она живет впроголодь. Бебеля, как бедного, принимают в «школу для бедных», которую он с успехом кончает на 14-м году. Но за год до окончания школы его постигает новое испытание, он лишается матери — последней своей опоры. Круглый сирота, предоставленный самому себе, не имея возможности продолжать образование, Бебель поступает в ученики к знакомому токарю.

Начинается однообразная, каторжная жизнь. С пяти часов утра до семи вечера Бебель проводит в мастерской. Некоторое разнообразие вносят в его жизнь книги, чтению которых он посвящает все свободное время. Для этого он записывается в библиотеку на те 5—6 копеек в неделю, которые зарабатывает, таская воду для своей хозяйки ежедневно утром, до начала работы.

Очевидно нищета и лишения не только не разбили Бебеля, не только не убили в нем стремления к свету, а наоборот — еще больше закалили его волю, усилили жажду знаний, зародили в нем вопросы, ответы на которые жадно искал в книгах.

Так в борьбе с нуждой вырабатывался будущий неутомимый борец за освобождение пролетариата.

На 18-м году Бебель кончает срок ученичества и вступает в жизнь самостоятельным токарем. На 20-м году он уже присутствует на собрании рабочих в Лейпциге и слушает речи рабочих-социалистов. Это было первое собрание, где Бебель встретился лицом к лицу с рабочими ораторами. Бебель не был еще социалистом, он сочувствовал либералам, но он искренне радуется самостоятельному выступлению рабочих, он им завидует, у него разгорается желание сделаться таким же, как они — рабочим оратором.

С этого времени у Бебеля начинается новая жизнь — у него есть уже определенный путь. Бебель проникает в рабочие организации и усиленно работает в них. Скоро он делается влиятельным, его выбирают в комитет рабочих профессиональных союзов. Работая в союзах, он борется с социалистами, действует заодно с либералами, но, борясь с социалистами, он постепенно убеждается в их правоте.

На 26-м году он уже социал-демократ. Известность Бебеля растет так быстро, что через год (1867 г.) его выбирают председателем комитета союзов и первым депутатом от рабочих в парламент.

Так Бебель, борясь и побеждая, преодолевая шаг за шагом окружающие его препятствия, — выбирается, наконец, из рабочих низов, превращается в вождя борющихся рабочих Германии.

С этого времени Бебель уже открыто выступает за Социал-демократию. Его ближайшая цель — война с либералами, высвобождение рабочих из-под их влияния, объединение рабочих в свою рабочую Социал-демократическую партию.

Бебель достигает своей цели в следующем, 1868 году, на Нюренбергском съезде. Умелая беспощадная атака со стороны Бебеля на этом съезде повела к тому, что либералы потерпели полное поражение, а на развалинах либерализма родилась Германская Социал-демократия.

Освобождение рабочих может быть делом лишь самих же рабочих, говорил Бебель на съезде, поэтому рабочие должны порвать с буржуазными либералами и объединиться в собственную рабочую партию, — и громадное большинство съезда, вопреки кучке либералов, повторяло за ним великие слова Карла Маркса.

Для полного освобождения рабочих необходимо, чтобы рабочие всех стран объединялись, говорил Бебель, поэтому надо присоединиться к Международному Товариществу Рабочих, — и большинство съезда единодушно повторяло за ним слова великого учителя.

Так родилась Соц.-Дем. Рабочая Партия Германии. Бебель был ее повивальной бабкой.

С тех пор жизнь Бебеля сливается с жизнью Партии, его печали и радости — с печалями и радостями Партии. Сам же Бебель делается любимцем и вдохновителем германских рабочих, ибо, товарищи, нельзя не любить человека, который так много сделал для того, чтобы поставить рабочих на собственные ноги, освободить их от опеки буржуазных либералов и дать им собственную Рабочую Партию.

1870 год принес молодой партии первое испытание: начиналась война с Францией; германское правительство требовало денег на войну от парламента, членом которого являлся и Бебель; приходилось высказываться определенно за или против войны; Бебель понимал, конечно, что война выгодна только врагам пролетариата; между тем, все слои германского общества от буржуа до рабочих охватываются ложным патриотическим жаром, отказ в деньгах правительству называют изменой отечеству. Но Бебель, не считаясь с «патриотическими» предрассудками, не боясь плыть против течения, громогласно заявляет с парламентской трибуны: я, как социалист и республиканец, — не за войну, а за братство народов, не за вражду к французским рабочим, а за объединение с ними наших германских рабочих. Упреки, насмешки, презрение — таков был ответ даже со стороны рабочих на смелое выступление Бебеля. Но Бебель, верный принципам научного социализма, ни на минуту не опускает знамени до предрассудков своих собратьев, — наоборот, он всячески старается поднять их до ясного сознания пагубности войны. Впоследствии рабочие поняли свою ошибку и еще больше возлюбили своего стойкого, сильного Бебеля; за то правительство наградило его двумя годами тюрьмы, где он, однако, не зевал, написав знаменитую книгу «Женщина и Социализм».

Конец 70-х и 80-е годы приносят партии новые испытания. Встревоженное ростом Социал-демократии германское правительство издает «исключительные законы против социалистов», разрушает партийные и союзные организации, закрывает все без исключения с.-д. газеты, уничтожает свободу собраний и союзов, вчера еще легальную с.-д. партию отбрасывают в подполье. Всем этим правительство хотело спровоцировать с.-д. на неудачные, пагубные выступления, деморализовать и разрушить ее. Нужна была особая стойкость и беспримерная прозорливость, чтобы не потерять голову, вовремя переменить тактику, разумно приспособиться к новым условиям. Многие из соц.-демократов поддались провокации и ударились в анархизм.

Другие совершенно опошлились и опустились до либералов. Но Бебель неизменно стоял на посту, ободрял одних, умерял неразумный пыл других, разоблачал фразерство третьих и умело направлял партию по истинному пути все вперед, только вперед. Через 10 лет правительство должно было уступить растущей силе рабочего движения и отменило «исключительные законы». Линия Бебеля оказалась единственно правильной.

Конец 90-х годов и девятисотые годы принесли партии еще одно испытание. Поощренные промышленным подъемом и сравнительной легкостью экономических побед, умеренные элементы Соц.-Демократии стали отрицать необходимость непримиримой классовой борьбы и социалистической революции. Не нужно непримиримости, не нужно революции, говорили они, нужно сотрудничество классов, нам нужны соглашения с буржуазией и правительством, чтобы вместе с ними ремонтировать существующие порядки, — поэтому давайте голосовать за бюджет буржуазного правительства, давайте участвовать в существующем буржуазном министерстве. Этим самым умеренные подрывали Бебеля. На Дрезденском съезде (1903 г.) он разбивает наголову германских вождей умеренных, Бернштейна и Фольмара, провозгласив необходимость революционных методов борьбы. В следующем году в Амстердаме, перед лицом социалистов всех стран, он разбивает уже международного главу умеренных Жана Жореса, еще раз провозгласив необходимость непримиримой борьбы. С тех пор он не давал покоя «умеренным врагам партии», нанося поражение за поражением в Иене (1905 г.), Нюренберге (1908 г.). В результате партия выходит из внутренней борьбы единой и сильной, поразительно окрепшей, колоссально выросшей, обязанная всем этим главным образом тому же Августу Бебелю…

Но Бебель не довольствуется деятельностью только в рамках партии. Его громовые речи в германском парламенте, бичующие затхлость дворян, срывающие маску с либералов, пригвождающие к позорному столбу «имперское правительство»; его многолетняя деятельность в профессиональных союзах — все это говорит за то, что Бебель, как верный страж пролетариата, появлялся везде, где только кипела борьба, где только нужна была его бурная пролетарская энергия.

Вот за что так уважают Бебеля германские и международные социалисты.

Конечно, были у Бебеля и ошибки — у кого их не бывает (только мертвые не ошибаются), — но все мелкие ошибки бледнеют в сравнении с крупными заслугами перед партией, которая теперь, после 42-летнего руководства Бебеля, насчитывает свыше 600 тысяч членов, имеет около 2 миллионов профессионально организованных рабочих, располагает доверием 3—4 миллионов избирателей, одним мановением руки устраивает стотысячные демонстрации в Пруссии.

И знаменательно — дни юбилейного торжества в честь Бебеля совпали с днями наиболее яркого выражения мощи германской с.-д., с днями беспримерно организованных многолюдных демонстраций за всеобщее избирательное право в Пруссии.

Бебель имеет полное право сказать, что он недаром поработал.

Такова жизнь и деятельность старого Бебеля, да, очень старого, но слишком юного душой, по-старому стоящего на посту и ждущего новых битв, новых побед.

Только борющийся пролетариат мог родить такого живого, вечно юного, вечно вперед смотрящего Бебеля, как и он сам.

Только теория научного социализма могла дать широкий простор кипучей натуре Бебеля, неутомимо рвущегося к разрушению старого, гнилого капиталистического мира.

Бебель своей жизнью и деятельностью свидетельствует о силе и непобедимости пролетариата, о неизбежности торжества социализма…

Пошлем же привет, товарищи, дорогому учителю — токарю Августу Бебелю!

Да послужит он примером для нас, русских рабочих, особенно нуждающихся в Бебелях рабочего движения».

Как видно, молодой автор Сталин хорошо познакомился с историей СДПГ (той партии, которую он позже поносил последними словами и перекрестил в «социал-фашистскую») и был исполнен высокого мнения об исторической роли рабочего класса и его политической партии. Но уже через несколько лет, будучи в Вене и работая над своим первым значительном трудом «Марксизм и национальный вопрос», он вошел в ряды критиков немецкой и австрийской социал-демократии. И дальше — после Октября и в период создания коммунистических партий в тех же Германии и Австрии, а также в других странах Европы — не было другого деятеля большевистской партии, который бы с таким ожесточением боролся с социал-демократизмом как с ведущей силой европейского и международного рабочего движения. Как говорится, времена меняются.

Контакт молодого грузинского большевика с реальной жизнью западного мира, в котором родилось социал-демократическое движение, был минимален. В январе 1913 года бежавший из ссылки Иосиф Джугашвили направляется за рубеж — в Австро-Венгрию. Он поселяется в столице габсбургской империи, в Вене. В архивном фонде Сталина находится регистрационный листок венской полиции — но не на самого Сталина, а на Александра Антоновича Трояновского, в квартире у которого снимал койку приезжий. Листок гласит:

«XII район, Майдлинг. Шенбруннершлоссштрассе, 20

Этаж II, квартира 7

Александр Трояновский

Журналист

Родился в Туле в России

Проживал в Варшаве, в России

Род. 20 декабря 1881, православный, женат

Жена Елена, 27 лет

Дочь Галина, 6 лет

Приехал в Вену 19 октября 1912 г.

Выехал — 1 ноября 1913 г. в Швейцарию».

Поселяться у знакомых-единомышленников было для большевистской эмиграции делом обычным, благо это было дешевле. Александр Трояновский уже имел опыт проживания в эмиграции, он (в отличие от Сталина) знал язык, мог легко ориентироваться в чужой стране. Сталину это было труднее. Приходилось пользоваться помощью друзей, в чем ему неоценимые услуги оказывал другой венский эмигрант, Николай Бухарин. Хорошо знавший язык Бухарин помогал Сталину в выполнении партийного задания — подготовке программного документа «Марксизм и национальный вопрос». Помогал Сталину и Троцкий, живший тогда в Вене.

С внешним, австрийским миром эмигрант практически не общался. По воспоминаниям А. Трояновского, Сталин лишь гулял с дочкой Трояновского по соседнему живописному Шенбруннскому парку. Остальное время у него занимала работа над выполнением партийного задания. Так как Сталин немецкого языка не знал, ему помогала русская студентка, учившаяся в Вене, но еще больше — Николай Бухарин, а так же супруга Трояновского Елена Розмирович.

Работа Сталина (Ленин в это время называл его «чудесным грузином») понравилась требовательному «заказчику», и с тех пор Ленин не выпускал Сталина из поля своего зрения: ведь начиная с Вены Сталин из поклонника немецкой и австрийской социал-демократии становится ее энергичным критиком. В стране Отто Бауэра и Карла Реннера, считавшихся классиками социал-демократического мышления, Сталин превращается в критика австромарксизма. Он отвергает австромарксистскую концепцию «национально-культурной автономии» и предлагает лозунг «права нации на самоопределение», который берут на вооружение большевики.

В советские времена Иосиф Джугашвили впервые столкнулся с немецкими государственными делами (а не с немецкими социал-демократами, так и не попавшими к власти) в своем первом правительственном качестве наркома (народного комиссара, сиречь министра) по делам национальностей. В 1921 году его заинтересовал вопрос о деятельности на Ближнем Востоке и в Средней Азии немецких экономических миссий. Тогда главным противником Советской России была могучая Британская империя, и нарком обратил внимание Ленина на то, что для ослабления британского влияния можно было бы использовать немецких торговцев и промышленников, которые были не прочь обосноваться в этом районе. Ленину эта мысль понравилась.

Но вскоре Сталину вплотную пришлось заняться Германией — причем в весьма специфической манере.