Загрузка...



Книга IV. ИСТОРИЯ ИЗНУТРИ (Петроград Москва 1918 г.)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

История — это список преступлений, безумств и ошибок человечества.

(тиввок)

От путешествия обратно в Англию у меня в памяти осталось очень немного. Я должен был ехать через Фин ляндию и Скандинавию и в первый раз увидел Сток гольм. В этот раз он не произвел на меня никакого •> впечатления. Я даже не помню, где мы остановились. Насколько мне помнится, я избегал английского псщШ сольства. В этот период я не вел дневника. Мое умствен^ ное возбуждение было чрезмерным, и я хотел только одного — забыть обо всем.

Единственное, что осталось у меня в памяти — это железнодорожный путь от Христиании до Бергена. Пей заж, более дикий и живописный, чем Скалистые горы Канады, служил прекрасным фоном для овладевшей мною меланхолии. Дикие болота, величественные пики, извилистые ущелья, озера и бурные горные потоки, где водится форель, а над ними ели и березы с листвой, позолоченной первым дыханием осени, напомнили мне Шотландию. В Бергене я встретил Вардропа, который должен был заменить меня в Москве. Это был пожилой педантичный человек, воплощенная осторожность. По видимому, Министерство иностранных дел не рисковало больше иметь дело с юношами. Не чувствуя к этому никакого интереса, я дал ему необходимые сведения о Москве. Не могу сказать, чтобы наша встреча доставила мне удовольствие. Говорить или думать о России стало Для меня нестерпимым. Я хотел одного: вернуться на родину и заняться там рыбной ловлей.

Вероятно, я ехал из Бергена в Эбердин и совершил этот переезд, интересный разве только тем, что мы все время подвергались опасности со стороны подводных лодок, на судне «Vulture». В зале суда я не решился

бы подтвердить под присягой свои показания относи тельно судна или порта, в котором я сошел на берег. Знаю только, что в Лондон я приехал в утро того дня, когда войска Корнилова выступили в поход на С.Пе тербург. Я пошел прямо в Министерство иностранных дел и подал рапорт о своем прибытии. Меня встретили с распростертыми объятиями как человека, выполнившего важное поручение и потерявшего на этом свое здоровье. Необходимо было дать мне длительный отдых, чтобы я мог не думать о войне, работе или России до полного выздоровления. С внутренним отвращением я взял на себя навязанную мне роль и в тот же день принял все меры к тому, чтобы поехать в шотландские горы к своему дяде. Перед отъездом мне пришлось перенести еще одно испытание. Через несколько часов после моего прибытия в Лондон «Дэйли мэйл» удалось выследить меня. Им нужны были сведения об исходе конфликта между Корниловым и Керенским. Общественное мнение в Лондоне считало, что все шансы победить были на стороне Корнилова. Я придерживался совершенно опре деленного мнения о неизбежности неудачи Корнилова. Не мог бы я написать статью? Это необходимо сделать сейчас же. «Дэйли Мэйл» хорошо оплатил ее.

Тогда, пожертвовав обедом, я настрочил статью. Представитель газеты смотрел мне через плечо, когда я писал. Я дал несколько новых снимков Керенского и Савинкова и получил чек на 25 гиней. Здесь по обыкнове нию сказалось отсутствие у меня коммерческой жилки. За статью я взял меньше половины той суммы, которую сумел бы получить более ловкий журналист. С другой стороны, статья должна была быть анонимной; как пра вительственный чиновник, я не мог подписываться своим именем, а полученный чек оплачивал мой обратный про езд из Шотландии. Это был мой первый опыт писания срочных газетных статей.

Пути провидения не только неисповедимы. Иногда они, кроме того, доставляют массу развлечений. Обнов ленный телесно и духовно, я вернулся в Лондон через две недели после большевистской революции. Нужно было снова приниматься за работу. Меня временно отдали в распоряжение сэру Артуру Стал М зтленду в качестве эксперта по России в новом Министерстве внешней тор говли. Я многим обязан сэру Артуру. Он проявил ко мне исключительное внимание и настоял на том, чтобы я жил

его доме на Кадогансквер. и, что гораздо важней, снова ввел меня в курс русских дел. Coup d'etat произведенный большевиками, свел к нулю ценность тех услуг* которые я оказал Министерству внешней торговли. Сэр Артур помог мне, или, вернее, заставил меня найти новое поле деятельности.

В продолжение трех недель я завтракал и обедал с политическими деятелями. Единственной темой разговоров была, разумеется, Россия. Мои собеседники проявля ли настолько большое невежество в том, что касалось России, что ко мне вернулась уверенность в моих знани ях. Я давно предвидел неизбежность большевистской революции и не мог разделять господствовавшего в Лон доне мнения, что ленинский режим не продержится доль ше нескольких недель и что тогда Россия вернется к царизму или к военной диктатуре. Еще меньше верил я в то, что русские крестьяне возвратятся в окопы. Россия вышла из войны. Большевизм кончится, во всяком слу чае, не раньше, чем кончится война. Я расценивал как полное безумие нашу милитаристическую пропаганду, так как она не учитывала усталости от войны, приведшей большевиков к власти. С моей точки зрения, нам необходимо было серьезно отнестись к большевистским ным предложениям. Целью нашей политики должно было быть заключение Россией антигерманского мира.

Мои попытки бороться с прочно укоренившимся мнением, что Ленин и Троцкий были переодетыми офицерами германского штаба или, по крайней мере, немецкими агентами, были безуспешны. Большой успех имели мои доводы тогда, когда я утверждал, что было бы безумием не войти в сношения с людьми, державшими в своих руках судьбы России.

Разные политические деятели поразному реагировали на мои доводы. Общее настроение было в то время пессимистическим. Думается, в глубине души члены ка бинета министров понимали, что Россия фактически вышла из войны; тем не менее они упорно шли наперекор логике, отказываясь поверить в гибель своих скрытых чаянии. Среди консерваторов, которые в то время питали неестественный, а теперь необъяснимый страх к махина циям мра Артура Гендерсона, преобладала ненависть к Революции и боязнь ее последствий в Англии. Такую же оязнь встретил я и среди патриотов «Рабочей партии». а Кадогансквер я возобновил знакомство с Джимом

ОТрэди и Уиллом Сором. Они тоже критиковали мра Гендерсона. Они говорили, что он перешел в лагерь сторонников Сноудена и держал курс на революцию и на «рабочий» кабинет министров. Я видел мра Гендерсона лично на Викториаплейс, 1. За те семь месяцев, кото рые протекли со времени нашей встречи в России, он ничуть не изменился. Это был все тот же богобоязненный методист и напуганный революцией мелкий буржуа, ка ким он всегда был и останется. Он очень откровенно изложил мне свою позицию. Ему очень не нравилось отношение к нему Ллойд Джорджа, которое, по его сло вам, только увеличивало его престиж в лейбористских кругах. Его взгляды на русскую революцию почти не отличались от моих. Он решительно высказывался за необходимость установления сношений с большевиками. Он шел дальше. Он высказывался за созыв конференции, то есть за такую форму ведения переговоров, которая была бы гораздо более опасной, чем первоначально пред ложенная стокгольмская конференция. В те дни, однако, мр Гендерсон подобно мру Ллойд Джорджу считал, что ему придется встретиться с Лениным лицом к лицу лишь для того, чтобы одержать над ним победу в поединке остроумия.

За три недели с 27 ноября по 18 декабря 1917 года я перевидал массу политических деятелей и экспертов. Мы вели бесконечные и ни к чему не приводящие разговоры. Этот период научил меня одному: человек в Лондоне имеет тысячу преимуществ перед человеком на арене действий. Тогда я был слишком молод, чтобы воспользо ваться этим уроком. В последующем году мне предстоя ло на горьком опыте узнать, что значит находиться на арене действий.

За это время у меня было одно волнующее приключе ние. 18 декабря я должен был обедать с Бонар Лоу на Кадогансквер. Был туманный вечер. Туман сопровож дался воздушной атакой. Я одевался под аккомпанемент орудийной пальбы и взрывов бомб. С трудом проложил себе дорогу через толпу на станцию подземной железной дороги Пикадилли и после долгих задержек и многих волнений я наконец с опозданием на час достиг дома сэра Артура СтилМэтленда. Стол был накрыт на восемь персон. Сэр Артур даже не переоделся к обеду. Бонар Лоу не явился. Я оказался единственным из приглашенных, которому удалось добраться до места назначения.

На следующий день бесконечные разговоры послед них трех недель начали претворяться в действие. Сэр Артур снова устроил званый обед. На этот раз кроме меня пришли Г. В. К. Дэвис, профессор истории в Ок сфордском университете, и лорд Мильнер. Мы говорили попоздней ночи, и я повторил все свои аргументы в пользу необходимости завязать сношения. Лорд Миль нер отнесся ко мне очень доброжелательно. Уходя, он сказал мне, что мы с ним скоро встретимся. На следую щее утро меня вызвали на Даунингстрит. Там я встретил лорда Карсона и лорда Керзона. Оба с похвалой отозва лись о моей работе, и мы долго беседовали о России. В тот же день мы снова встретились в здании военного министерства в УайтхоллГардене. Присутствовали не сколько экспертов по русским делам, в том числе Рекс Липер и полковник Байрн. Нашим мудрым словам вни мали министры — генерал Смэтс, лорд Карсон и лорд Мильнер. Разговоры были довольно бесцельными. Лорд Мильнер был единственным министром, который имел хотя бы элементарное представление о географии России. Лорд Карсон едва не вывел меня из моего торжественно го настроения, серьезно спросив, какая разница между максималистами и большевиками. В конце совещания лорд Мильнер сказал мне, что кабинет в принципе при знает необходимость завязать сношения с большевиками, но что они не могут подыскать человека, способног! выполнить эту задачу.

Утром 21 декабря меня снова вызвали на Дауни стрит, 10. Мне пришлось ожидать минут десять. Потом меня ввели в длинную, низкую комнату, занятую огром ным столом. Заседание кабинета только что кончилось. Мр Ллойд Джордж, держа в руках пенсне, стоял у окна, оживленно разговаривая с лордом Керзоном. Моего покровителя, лорда Мильнера, не было, и мне пришлось долго ожидать, пока он наконец вошел и подвел меня к мру Ллойд Джорджу.

— Мр Локкарт? — спросил он. Он пожал мне руку и отступил на шаг, чтобы повнимательней рассмотреть меня. — Тот самый?

Я чувствовал себя очень глупо. Потом, когда он прив лек ко мне всеобщее внимание, он продолжал очень медленно, так, чтобы все могли слышать его:

Судя по Вашим отчетам, я ожидал увидеть мудрого, пожилого джентльмена с седой бородой.

Он похлопал меня по плечу, спросил, сколько мне лет пробормотал чтото о молодости и о Питте, который был премьерминистром в 24 года, и мы принялись за дела. Началось новое заседание, на этот раз под предсе дательством мра Ллойд Джорджа. В моем дневнике записано, что тогда он показался мне старым и усталым. Несмотря на это он очень живо и умело вел собрание. Он задал мне несколько вопросов о Ленине и о Троцком. Вопросы следовали один за другим так быстро, что я едва успевал ответить. Я понял, что у него уже сложилось определенное мнение по русскому вопросу. Позднее лорд Мильнер сказал мне, что на Ллойд Джорджа произвел большое впечатление разговор с только что вернувшимся из России представителем американского Красного Креста полковником Томпсоном, который в очень резких выражениях объявил, что считает безумием поведение союзников, до сих пор не вступивших в переговоры с большевиками. Когда наша беседа кончилась, мр Ллойд Джордж встал и, коснувшись вкратце хаоса, царившего в России, и необходимости войти в контакт с Лениным и Троцким, подчеркнул, какое огромное значение имеет при этом такт, знание страны и понимание обстановки. В заключение он сказал, что, по его мнению, место мра Локкарта в этот момент не в Лондоне, а в С.Петербурге. После этого меня отпустили.

В конце дня у меня было еще одно совещание с лордом Мильнером и лордом Карсоном. На этот раз присутствовал лорд Роберт Сесиль, ныне виконт Сесиль. и мне пришлось пережить очень трудные 15 минут.

Лорд Сесиль был товарищем министра иностранных дел. Он относился чрезвычайно скептически к мысли о пользе установления каких бы то ни было сношений с большевиками. В свете его позднейшего поведения как интернационалиста интересно отметить, что тот самый человек, который после войны так часто в Женеве сидел за одним столом с Литвиновым и Луначарским, в то время держался твердого убеждения, что Ленин и Троц кий были подкупленными германскими агентами и что они старались исключительно ради Германии и не пре следовали никаких своих целей. Мое будущее все еше было для меня неясным.

В этот вечер лорд Мильнер и лорд Роберт уехали в Париж, а я отправился к родителям встречать с ними Рождество. Перед отъездом мне предложили оставить

мой номер телефона и быть готовым к тому, что меня в любой момент могут вызвать и снова послать в Россию.

В день Нового года я вернулся в министерство. За это время там выработали план дальнейших действий. Было совершенно ясно, что мне придется очень скоро ехать в Россию; в качестве кого — мне не сказали. Через три дня все мои сомнения рассеялись. Я должен был ехать в Россию во главе специальной миссии, чтобы завязать неофициальные сношения с большевиками. Сэр Джордж Бьюкенен возвращался на родину. Мне предстояло от быть на том самом крейсере, на который он должен был сесть в Бергене. Я получил весьма неясные ииструкции. Моя задача заключалась в том, чтобы завязать сноше ния. Я не был облечен никакими полномочиями. Если большевики предоставят мне необходимые дипломатиче ские привилегии, не будучи признанными британским правительством, мы сделаем такую же уступку в отноше нии Литвинова, которого большевики уже назначили со ветским посланником в Лондоне.

Мое положение сулило мне немало трудностей, но я принял свое назначение без всяких колебаний. Прежде всего нужно было получить рекомендательные письма к Ленину и Троцкому и установить modus vivendi с Литвиновым. Благодаря Рексу Липеру и то и другое удалось мне сверх ожиданий хорошо. Липер был в прия тельских отношениях с Ротштейном, впоследствии по сланником большевиков в Тегеране, а в то время штат ным переводчиком в нашем военном министерстве. У меня была долгая беседа с Ротштейном; ее содержание подробно записано в моем дневнике. Ротштейн, много лет живший в Англии, был типичным интеллигентом и кабинетным революционером. Он сказал, что Троцкий стремится не к сепаратному, а к всеобщему миру. Он отметил, что на месте Ллойд Джорджа он безусловно принял бы предложение Троцкого созвать мирную кон ференцию. Англия выиграла бы от этого больше всех. Попытки русских занять самостоятельную позицию кон чатся неудачей после выступления Троцкого, и Англия и Германия сумеют разрешить колониальные вопросы ме ЯДУ собой. Германия согласится почти на все условия, то QCTh на мир без аннексий и контрибуций. Может быть, °на пойдет на компромисс даже в отношении Эльзас Лотарингии. Во всяком случае, со стороны Англии было °ы абсурдом продолжать войну ради ЭльзасЛотарин

гии. Нет ничего легче, как разрушить сентиментальные соображения, не имеющие глубоких корней в народе Нам необходимо очень серьезно взвесить возможность заключения более выгодного мира через девять месяцев.

В то время на подобные предложения посмотрели бы как на измену. Теперь, когда Европа стонет под игом мирных договоров, они кажутся вовсе не такими безрас судными. (Кстати интересно отметить, что Ротштейн ошибся всего на полтора месяца в предсказании момента конца войны.)

Я уклонился от обсуждения вопроса о всеобщем мире, перевел разговор на Россию и изложил мои планы отно сительно ведения переговоров с его друзьями. Я выразил подлинную симпатию к желанию русских заключить мир и указал, что заключение сепаратного мира с Германией будет связано для России с большими затруднениями и что даже неофициальное сближение русского прави тельства с британским доставит России не меньшие выго ды, чем Англии.

Мы расстались друзьями. Ротштейн обещал исполь зовать свое влияние на Литвинова, чтобы получить от него рекомендательное письмо к Троцкому. Через не сколько дней все дело устроилось за столиком в рестора не Лайонса на Странде. Обе стороны были представлены: Литвиновым и Ротштейном от России и Липером и мною от Англии. Официального признания пока не по следовало. Неофициально Литвинову и мне предоставля лись известные дипломатические привилегии, в том числе пользование шифрами и дипломатическими курьерами.

Это был удивительный завтрак. За окном — свинцо вое январское небо. В плохо освещенном зале было темно и мрачно. Нам с Липером было ровно по 30 лет. Литвинов был старше нас на 11 лет, а Ротштейн на год или два старше Литвинова. Оба они были евреи, оба подвергались преследованиям и сидели в тюрьме за свои политические убеждения. С другой стороны, Литвинов его настоящая фамилия Валлах — был женат на англи чанке, а сын Ротштейна, британский подданный, служил в британской армии.

Душой разговора был Ротштейн. В его манере гово рить я нашел ту смесь лукавства и серьезности, которая впоследствии так пригодилась мне в переговорах с боль шевиками в России. Невысокий, бородатый, с темными живыми глазами, он был своего рода интеллектуальным

сверчком. Его диалектические прыжки одинаково пора жали нас и забавляли его самого. Его революционность была совершенно лишена кровожадности. Если бы бри танское правительство оставило его в покое, он вероятно до сего дня спокойно жил бы в Англии. Литвинов, крепко сложенный, с широким лбом, был более неповоротлив и менее остроумен. Он произвел на меня, скорее, благопри ятное впечатление. Постольку поскольку большевик спо собен в большей или меньшей степени ненавидеть те или иные буржуазные институты, он, несомненно, считал гер манский милитаризм большей опасностью, чем англий ский капитализм.

После несколько нервного начала наши разговоры пошли очень гладко, и тут же, на грубой полотняной скатерти ресторанного столика, Литвинов написал мне рекомендательное письмо к Троцкому. Вот оно в перево де Ротштейна:

«Гражданину Троцкому

Народному Комиссару по иностранным делам Дорогой товарищ!

Податель сего мр Локкарт едет в Россию с официаль ным поручением, точный смысл которого мне неизвестен. Я знаю его лично как вполне честного человека, разбира ющегося в нашем положении и относящегося к нам с симпатией. Я считаю его пребывание в России полезным с точки зрения наших интересов.

Мое положение здесь остается неопределенным. Толь ко из газет я узнал о моем назначении. Жду курьера, который привезет мне необходимые документы, без ко торых трудности моего положения еще увеличиваются. Посольство, консульство и русская правительственная комиссия до сих пор не сложили с себя полномочий. Их отношение ко мне будет зависеть от отношения британ ского правительства.

На днях я писал в Министерство иностранных дел и просил, чтобы меня приняли для разрешения ряда прак тических вопросов (визирование паспортов, пользование шифрами, военное соглашение и т.п.), но не получил ответа. Предполагаю, что вопрос о моем признании не Удастся разрешить до возвращения Бьюкенена.

Прием, оказанный мне прессой, вполне удовлетвори телен. Я завязал знакомства с представителями лейбо ристского движения. Во всех социалистических газетах я поместил призыв к рабочим Англии. Даже буржуазная

пресса охотно предоставляет мне свои страницы для того, чтобы я мог объяснить свое положение.

С первым же курьером напишу более подробно. д0 сих пор не получил вашего ответа на мою телеграмму № 1 от 4 января н. с. Поэтому я очень прошу вас подтвердить получение всех телеграмм и нумеровать ва ши телеграммы.

Надеюсь, шифры будут мне переданы курьером. При вет Ленину и всем друзьям. Крепко жму руку.

Ваш (подпись) М. Литвинов. P.S. Ротштейн просит передать Вам привет. Лондон, 11 января (н. с.) 1918».

Завтрак кончился забавным инцидентом. Когда мы заказывали сладкое, Литвинов увидел на меню магиче ские слова «пудинг дипломат». Идея понравилась ему. Новый дипломат будет есть дипломатический пудинг. Официант Лайонса взял заказ и через минуту вернулся сказать, что пудинга больше не осталось. Литвинов по жал плечами и улыбнулся.

— Меня не признают даже у Лайонса, — сказал он.

Мои последние дни в Лондоне были заняты не одними только встречами с Литвиновым и Ротштейном. Необхо димо было набрать персонал для миссии. Мне предоста вили почти полную свободу выбора. В качестве основно го помощника я хотел взять Рекса Липера, так как его знание большевизма было бы для меня неоценимым. Однако накануне отъезда он решил остаться в Англии; он решил, что принесет больше пользы, поддерживая сноше ния с Литвиновым и интерпретируя своеобразную психо логию большевиков мандаринам в Уайтхолле. Последу ющие события показали, насколько мудрым было его поведение. Хотя в то время я пожалел о принятом им решении, впоследствии я был благодарен ему за то, что он находился в Англии, когда я сунул голову в петлю в Москве. Я заменил Липера капитаном Хиксом, который только что вернулся из России, где он принес много пользы в качестве эксперта по ядовитым газам. Человек исключительно обаятельный, он был популярен в России и понимал русских. Он был кроме того первоклассным лингвистом; прекрасно знал немецкий язык и владел русским. Его взгляды на сложившееся положение совпа дали с моими. Впоследствии я никогда не жалел о моем выборе. Хикс оказался исключительно лояльным колле

гой и преданным другом. В качестве эксперта по торго вым делам я взял Эдварда Бёрза (Birse), московского коммерсанта, говорившего порусски с колыбели. Штат моей миссии дополнял Эдвард Филеи, блестящий моло дой чиновник Министерства труда, ныне заметная фигу ра в Международном бюро труда в Женеве. Когда я брал шифры, мне посоветовали взять надежного денщика. Для этого нужно было заручиться письмом от военного сове та и переговорить с генераладъютантом Макрэди. Этот разговор ободрил меня. У генерала Макрэди были свои взгляды на Россию, которые он и изложил мне в виде серии выкриков, стоя перед камином в своем кабинете в военном министерстве. Брать с собой в Россию денщика! Какой смысл возить солдат в Россию? Читали ли когда нибудь ребята из Министерства иностранных дел исто рию? Неужели они не понимают, что если десятимил лионная армия развалилась, ее не восстановить в течение целого поколения? Военная пропаганда в России — это бесцельная трата денег и энергии.

Взгляды генерала были совершенно правильными. Если бы Уайтхолл придерживался их в 1918 году, можно было бы избежать излишнего кровопролития и миллион ных затрат. Я был согласен с генералом и пытался втолковать ему это. Я объяснил ему, что моя миссия была дипломатическая, а не военная, и что моей целью было завязать сношения с людьми, которые в данный момент вели переговоры о сепаратном мире с Германией. Я получил денщика — высоченного ирландского гвардей ца. Он явился на вокзал пьяный. По дороге в Эдинбург он протрезвился, снова напился на следующее утро, пред ложил за полкроны состязаться со мной в боксе на Прейнсесстрит и отстал от нас по дороге в Квинсфори. Больше мы его не встречали.

Перед отъездом мне пришлось вести переговоры с целым рядом важных чиновников Министерства ино странных дел; среди них были лорд Хардинг, Эрик Друм монд, Джордж Клерк, Дон Грегори, Джордж Бьюкенен, Ропни Кэмпбелл и лорд Роберт Сесиль. Последний все еще был настроен скептически и не мог отделаться от уверенности, что Троцкий был переодетый немец. Более спокойно обстояло дело с прессой. Моя миссия до извест ной степени держалась в тайне. Коечто, однако, просочи лось в прессу: помещались заметки, насмешливые или похвальные, в зависимости от взглядов данной газеты, о

молодом человеке из Москвы. Одна вечерняя газета объ явила, что я был назначен послом в Россию, что в качестве возможных кандидатов назывались мр Артур Гендерсон и я и что мое знакомство с Россией решило выбор в мою пользу.

Почти ежедневно я виделся с лордом Мильнером, За пять дней до отъезда мы с ним вдвоем обедали у Брукса Он был в одном из своих самых блестящих настроении. С чарующей откровенностью он говорил со мной о войне о будущем Англии, о своей карьере и о возможностях молодежи. Он с горечью отозвался о Министерстве ино странных дел, назвал мра Бальфура безобидным старич ком и резко критиковал других важных лиц из мини стерства, которые еще живы в настоящее время. Перед смертью он хотел бы провести шесть месяцев в Мини стерстве иностранных дел. Он вымел бы их всех оттуда метлой или лучше подверг бы министерство обстрелу, а потом назначил бы лорда Роберта Сесил я министром, а сэра Эйра Кроу товарищем министра.

На войну он смотрел пессимистически. Давая мне окончательные инструкции, он подчеркнул серьезность моего положения. Если не удастся быстро ликвидировать угрозу подводных лодок, необходимо будет как можно скорей принять решение. Он не исключал возможности переговоров о заключении мира. Что касается России, положение стало настолько серьезным, что результаты моей миссии особенного значения иметь уже не могли. Моей главной задачей было нанести максимум вреда Германии, вставлять палки в колеса при переговорах о сепаратном мире и всеми силами укреплять сопротивле ние большевиков в отношении германских требований Все сведения о значении и о силе большевистского движе ния, которые я смогу собрать, представят исключитель ную ценность. О всех затруднениях я должен телеграфи ровать ему лично.

Мне трудно писать о лорде Мильнере иначе, как с глубоким восхищением. Он никогда не блистал на рыноч ной площади политической жизни. В нем не было лживо сти политического деятеля. Разумеется, он не был орато ром, как например мр Ллойд Джордж. Но в совете министров, члены которого были в большинстве случаев полными невеждами во всем, что не касалось Англии, его широкие познания, его способность к настоящей работе его глубокое понимание тонкостей административной р

боты делали его незаменимым. Он был незаменимым сотрудником Ллойд Джорджа, так как на него можно было положиться в том, что он прочтет все бумаги, проработает любой план и выскажет объективное и бес пристрастное мнение по любому поставленному перед ним вопросу. Благородный образ мыслей, исключитель ное личное обаяние, возвышенный идеализм, полное от сутствие личного честолюбия и глубокий патриотизм делали его идеальным вдохновителем молодежи. С мо лодежью он чувствовал себя лучше всего. Он любил окружать себя молодежью. Он верил, что нужно давать молодым работникам возможность проявить себя. До конца своей жизни этот человек, такой мягкий и чуткий в обращении и такой непреклонный в достижении своих целей, сохранял глубокий интерес к будущему Англии. Он был очень далек от того шовиниста и реакционера, каким его одно время представляло общественное мне ние. Наоборот, многие его взгляды на общество были поразительно передовыми. Он верил в хорошо организо ванное государство, где личные заслуги и таланты имеют большее значение, чем титулы или богатство. Он не чувствовал никакого уважения к изнеженному аристокра ту, а тем более к финансисту, который составил себе состояние не производством, а рыночными спе!суляция ми. Я был одним из последних молодых работников, поклонявшихся ему, и он до сих пор остался моим куми ром. В общественной жизни сегодняшнего дня я не вижу ни одного Мильнера, ни одного человека, способного беззаветно служить государству, не преследуя никаких личных целей, а только стремясь служить ему хорошо. Этот человек в гораздо большей степени, чем политиче ские деятели и миллионеры, может служить идеалом общественного деятеля. В жизни каждой нации важен, в конце концов, только характер, и в этом отношении ни один из встреченных мной так называемых великих лю дей, не может сравниться с лордом Мильнером. Его отношение ко мне служит прекрасным доказательством этого. Он устроил мою русскую миссию не потому, что он чувствовал к большевизму чтолибо кроме отвраще ния, а потому, что он считал меня наиболее компетент ным из англичан во всем, что касалось России. Он был видимо разочарован, когда узнал! что я душой и телом готов был предаться большевикам. Мои последующие неудачи могли вызвать у него мысль о неправильности

его выбора. Однако его отношение ко мне не изменилось Когда я вернулся, он был так же добр ко мне, как и перед отъездом. Я снова не раз обедал с ним вдвоем у Брукса и был частым посетителем в его доме на ЛиттльКолледж стрит. Когда я снова уехал из Англии, я старался не терять с ним связи. Он с интересом следил за моей карьерой, и по его совету (исполненному, к сожалению слишком поздно) я ушел из Министерства иностранных дел.

В одном отношении участие, которое лорд Мильнер принимал в моем назначении, было гибельным для моих планов. Я был назначен в качестве главы русской миссии не Министерством иностранных дел, а военным советом, то есть фактически мром Ллойд Джорджем и лордом Мильнером. Мое назначение было проведено через голо вы чиновников министерства, недовольных методами ра боты Ллойд Джорджа, который оставлял на их долю только более мелкие поручения.

Я должен был учесть это своевременно, тем более что лорд Роберт Сесиль прозрачно намекнул мне на это, и постараться умилостивить высших чиновников мини стерства. Сесили и Мильнеры уйдут после конца войны, Хардинги, Тирреллы и им подобные останутся. Перед отъездом я был у лорда Хардинга и, кажется, вел себя с подобающей скромностью. Признаюсь, однако, что эта сторона моего положения не привлекала моего особенно го внимания. Приключение затрагивает глубочайшие струны в сердце молодого человека. Я получил возмо жность принять участие в великом приключении, и моей единственной мыслью было как можно скорей начать его. За прошедший месяц я вращался среди людей, стояв ших в центре политической жизни Лондона. Меня выбра ли из бесконечного количества кандидатов и дали мне трудное и увлекательное поручение. Мне невероятно по везло. Если моя голова и не закружилась слегка от успе ха, то всегда найдутся добрые друзья, которые скажут, что она закружилась.

Я уехал с большой помпой. С письмом Литвинова в кармане и с благословением лорда Мильнера я выехал М января в Эдинбург и провел ночь у бабушки, которая всплакнула над моей участью. На следующий день в сопровождении других членов миссии и жены, поехавшей нас провожать, я направился в Квинсферри. Был яркий солнечный день, и, когда мы проехали верстовой столо

на десять миль, перед нами внезапно открылась панора ма: мост через форт, а за ним — британская эскадра.

Мы прибыли в «Гоус Инн» как раз к завтраку. Теперь о нас заботилось морское министерство. От них мы не полу чили почти никаких сведений. Известно было только, что вечером нам предстояло сесть на крейсер, который повезет нас в Берген. До сумерек мы решительно не знали, как нам убить время. Я ходил вдоль берега, смотрел на большие военные суда и думал, когда же я вернусь домой. Я воспи тывался на Стивенсоне. Здесь, в этой самой старомодной гостинице «Гоус Инн», дядя Эбенезер и капитан Госизон сговорились заманить Давида Бальфура на бриг «Кове нант» и продать его в рабство на американские плантации. То, что мы остановились тоже в «Гоус Инне», не предвеща ло ничего доброго. К тому же, было 13е. Скоро, однако, дела заставили меня забыть все эти мрачные предчувствия. Когда наступила темнота, на берег сошел молодой лейте нант и шепотом сообщил нам, что нам пора на борт. Чудесный покров тайны окутывал нашу посадку. Мягко ступающие матросы незаметно унесли наш багаж. Потом мы молча гуськом спустились по ступенькам с пристани на катер, который должен был перевезти нас на «Ярмут». В шесть часов пополудни мы были на борту. Однако якорь был поднят только на рассвете следующего дня. Тогда сопровождаемый двумя истребителями наш корабль мед ленно прошел между огромными боевыми крейсерами, ми новал массивные фермы моста через форт и вышел в открытое море.

Великое приключение началось.