Загрузка...



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Союзнические посольства выехали 28 февраля. На следующий день я пошел в Смольный, где впервые встре тился с Лениным.

Я почувствовал себя несколько растерянным. Моя позиция была теперь еще более неясна, чем всегда. Но я решил остаться на посту по двум причинам. Большевики еще не подписали мирный договор. Они, очевидно, под пишут его, но даже тогда мир будет недолговременным. Эту ситуацию я мог использовать в своих целях. Во вторых, поскольку большевики все еще держали в своих руках власть в России, я чувствовал, что было бы глупо прервать всякие сношения с ними и оставить поле битвы немцам. Я был убежден, что большевики внутренне го раздо сильней, чем предполагали в большинстве своем иностранные наблюдатели, и что в России не было силы, способной заменить их.

В этомто заключалось основное расхождение между мной и Уайтхоллом. В лондонских официальных кругах господствовало мнение, что большевизм будет сметен через несколько недель. Мой инстинкт говорил мне, что, какими бы слабыми ни были большевики, их деморали зованные противники в России были еще слабей. Во вспыхнувшей гражданской войне мировая война потеря ла всякое значение для всех классов русского общества. Поскольку нашим главным врагом была Германия (а в то время очень немногие из англичан рассматривали большевизм как серьезную угрозу западной цивилиза ции), разжигание гражданской войны не принесло бы нам никакой пользы. Если бы мы стали на сторону врагов большевизма, мы поставили бы на более слабую лошадь и нам пришлось бы бросить много сил, чтобы добиться хотя бы временного успеха.

Информируя Линдли о своем желании остаться, я повторил ему все эти аргументы. Он не возражал. Поэто му я отпустил в Англию Филена и Бёрза, которые при создавшемся положении вещей вряд ли смогли бы быть мне полезными, и попросил, чтобы мне разрешили взять к себе Рекса Хоара, взгляды которого совпадали с моими и растущее влияние которого представило бы для меня большую ценность. Он хотел остаться, но Линдли — и в Этом он, может быть, был прав — решил, что, поскольку моя миссия была номинально неофициальной, он не имел

права разрешить мне держать у себя на службе npodW сновального дипломата. Он не возражал, если бы я вз любого чиновника, желавшего остаться, но не входящег^ в штат посольства. Желающих нашлось несколько и них я выбрал Давида Гарстина, брата известного рома ниста. Это был молодой кавалерийский офицер, доволь но хорошо говоривший порусски. Кроме того, из ан глийских представителей остались морской атташе капи тан Кроми, не хотевший допустить, чтобы Балтийский флот попал в руки немцев, консул Вудхауз, майор Мак Альпайн и капитан Швабе из миссии генерала Пуля и еще несколько офицеров и чиновников нашей контрразведки Они совершенно не зависели от меня и сами посылали отчеты в Лондон.

Следовательно, отъезд Линдли оставил меня на про извол судьбы. Кроме того, проезд через Финляндию был закрыт, и на ближайшие шесть месяцев мне предстояло потерять всякую возможность сноситься с Англией, ина че как по телеграфу. Робине также присоединился к аме риканскому посольству, бежавшему в Вологду. Он сооб щил мне, что, по всей вероятности, посол со своим шта том на следующий день выедет в Америку через Сибирь. Если бы мне удалось заручиться содействием со стороны Ленина, он остался бы и постарался убедить американско го посланника последовать своему примеру.

Мое настроение было поэтому подавленным, когда я шел утром в Смольный на свидание с вождем большеви ков. Он принял меня в маленькой комнате в том же этаже, где был кабинет Троцкого. Комната была грязно ватая и лишенная всякой мебели, если не считать пись менного стола и нескольких простых стульев. Это была не только моя первая встреча. Я видел его вообще впер вые. В его внешнем виде не было ничего, хотя бы отда ленно напоминающего сверхчеловека. Невысокий, до вольно полный, с короткой толстой шеей, широкими плечами, круглым красным лицом, высоким умным лбом, слегка вздернутым носом, каштановыми усами и корот кой щетинистой бородкой, он казался на первый взгляд похожим скорее на провинциального лавочника, чем н вождя человечества. Чтото было, однако, в его стальны глазах, что привлекло внимание, было чтото в его наi мешливом, наполовину презрительном, наполовину ул бающемся взгляде, что говорило о безграничной увере ности в себе и сознании собственного превосходства.

Позднее я проникся большим уважением к его умст венным способностям, но в тот момент гораздо большее впечатление произвела на меня его потрясающая сила воли, непреклонная решимость и полное отсутствие эмо ций. Он представлял полную противоположность Троц кому, который, странномолчаливый, тоже присутство вал при нашей беседе. Троцкий был весь темперамент — индивидуалист и художник, на тщеславии которого я мог не без успеха играть. Ленин был безличен и почти бесче ловечен. Его тщеславие не поддавалось лести. Единствен ное, к чему можно было в нем апеллировать, был сардо нический юмор, высоко развитый у него. В течение бли жайших нескольких месяцев меня засыпали запросами из Лондона, где хотели проверить слухи о серьезных расхо ждениях между Лениным и Троцким; наше правительст во многого ожидало от этих расхождений. Я мог бы ответить на них после этого первого свидания. Троцкий был великим организатором и человеком огромного фи зического мужества. В моральном отношении, однако, он был неспособен противостоять Ленину, как блоха не может противостоять слону. В Совете комиссаров не было человека, который не считал бы Троцкого равным себе; с другой стороны, не было комиссара, который не смотрел бы на Ленина как на полубога, решения которо го принимаются без возражений. Ссоры, нередко проис ходившие между комиссарами, никогда не касались Ленина.

Я вспоминаю, как Чичерин описывал мне заседание Совета комиссаров. Троцкий выдвигает предложение. Другие комиссары горячо оспаривают его. Следует бес конечная дискуссия, во время которой Ленин делает за метки у себя на колене, сосредоточивая все внимание на какойнибудь своей работе. Наконец ктонибудь говорит: «Пусть решает Владимир Ильич» (имя и отчество Лени на). Ленин подымает глаза от работы, дает в одной фразе свое решение, и все успокаиваются.

В своей вере в мировую революцию Ленин был безза стенчив и непреклонен, как иезуит. В его кодексе полити ческой морали цель оправдывала все средства. Иногда, впрочем, он умел быть изумительно откровенным. Таким °н был в беседе со.мной. Он дал мне все сведения, которые я спрашивал. Дальнейшие события показали правильность его информации. Разрыв мирных перегово ров — эхо была чистейшая выдумка. Условия были таки

ми, каких можно ожидать от милитаристического права тельства. Они скандальны, но на них придется согласить ся. Предварительное подписание состоится завтра; дого вор будет ратифицирован подавляющим большинством партии.

Как долго продержится мир? Этого он не может сказать. Правительство переедет в Москву, чтобы укре пить свои позиции. Если немцы вмешаются и захотят поставить буржуазное правительство, большевики будут бороться, даже если им придется отступить за Волгу или за Урал. Но они будут бороться своими средствами. Они не хотят быть орудием в руках союзников.

Если союзники способны понять это, им представ ляется блестящая возможность сотрудничества. Больше викам англоамериканский капитализм почти так же не навистен, как германский милитаризм, но в данный мо мент псюледний является непосредственной угрозой, поэ тому он доволен, что я остался в России. Он предоставит мне все возможности, гарантирует, насколько прости рается его власть, мою личную безопасность и даст мне в любой момент возможность свободно покинуть Россию. Но он сомневается в возможности сотрудничества с сою зниками. «Наши пути различны, — сказал он, — Мы идем на временный компромисс с капиталом. Это даже необходимо, так как если капиталисты объединятся, они раздавят нас в первой же стадии нашего развития. К счастью для нас, капитализм по самой своей природе неспособен к единению. До тех пор, однако, пока сущест вует немецкая опасность, я готов рискнуть на сотрудни чество с союзниками, которое временно будет выгодно для обеих сторон. В случае немецкой агрессии я согла шусь даже на военную помощь. В то же время я совер шенно убежден, что ваше правительство никогда не су меет увидеть вещи в этом свете. Оно — реакционное правительство. Оно будет сотрудничать с русскими реакционерами».

Я выразил опасение, что теперь, когда появилась уве ренность в заключении мира, немцы бросят все свои силы на западный фронт. Они раздавят союзников, и что тогда будут делать большевики? Еще более серьезная опас ность заключалась в том, что Германия сумеет спасти свое население от голодной смерти при помощи хлеоа, насильственно вывезенного из России. Ленин улыбнулся «Как все ваши соотечественники, вы мыслите в конкрет

ньгл военных терминах. Вы игнорируете психологический фактор. Эта война разрешится в тылу, а не в окопах. Но паже с вашей точки зрения ваши аргументы ошибочны. Германия давно убрала свои лучшие военные части с восточного фронта. В результате этого грабительского мира она будет вынуждена содержать на востоке боль шие, а не меньшие силы. А насчет того, что она сможет получить из России большие запасы продовольствия, вы можете успокоиться. Пассивное сопротивление — это выражение пришло с вашей родины — есть более мощное оружие, чем неспособная драться армия».

Я вернулся домой в глубоком раздумье. У себя на столе я нашел кипу телеграмм из Министерства ино странных дел. Они были полны жалоб по поводу мира. Как я мог утверждать, что большевики не германофилы, если они отдавали без единого выстрела половину России немцам? Среди телеграмм был и написанный в сильных выражениях протест против деятельности Литвинова в Лондоне. Мне предлагалось немедленно предупредить большевистское правительство, что подобное поведение мы не можем терпеть. Я сидел, переводя смысл протеста на русский, позвонил телефон. Это был Троцкий. Он получил известие, что японцы готовятся высадить десант в Сибири. Что я мог бы предложить в этом случае и как я могу объяснить цель своей миссии перед лицом этого акта открытой враждебности? Я выразил сомнение в подлинности его сведений и снова сел за стол. Мой слуга принес мне еще одну телеграмму. Она была от Робинса, который советовал мне выехать в Вологду. Я связался с ним по телефону, сказал ему, что останусь несмотря ни на что до самого конца в С.Петербурге, и попросил его информировать посланника о японском недоразумении. Японская интервенция в Сибири уничтожит всякую воз можность соглашения с большевиками. Здравый смысл говорил, что как мера восстановления восточного анти германского фронта этот шаг более чем бессмыслен. Последним ударом этого дня была телеграмма от моей жены. Составленная в загадочных выражениях, эта теле грамма несомненно указывала на то, что мои усилия не встречали одобрения в Лондоне. Я должен быть осторо жным, если не хочу погубить свою карьеру.

Лондон не одобрил и не осудил мое решение остаться после отъезда Линдли. Исходя из того, что Министерство иностранных дел продолжало бомбардировать меня

телеграммами, я заключил, что они мирятся с создавшей ся ситуацией. Я предался небольшой оргии жалости * самому себе, что еще больше укрепило мое упорство Несомненно, моя участь была не из легких. Потом я лег в постель и прочел жизнь Ричарда Бэртона. При сложив шихся обстоятельствах это было, пожалуй, самое опасное успокаивающее средство, какое я только мог принять Бэртон всю жизнь боролся с Уайтхоллом, и результаты были гибельны для него.

В этот период С.Петербург жил странной, жизнью. Большевикам еще не удалось установить железную дис циплину, характерную для их режима сегодня. По су ществу говоря, они почти не пытались сделать это. Тер рора не было, и население не слишком боялось своих новых хозяев. Продолжали выходить антибольшевист ские газеты, осыпавшие руганью политику большевиков. Особенно старался тогдашний редактор «Новой жизни» Горький, выступавший против людей, которым теперь он предался всей душой. Буржуазия, все еще верившая, что немцы скоро пошлют большевиков ко всем чертям, весе лилась так, как трудно себе представить при подобных обстоятельствах. Население голодало, но у богатых еще были деньги. Были открыты рестораны и кабаре; послед ние, во всяком случае, были всегда переполнены. По воскресеньям перед нашим домом устраивались бега, и было странно сравнивать красивых, упитанных беговых лошадей с голодными, костлявыми клячами несчастных извозчиков. Реальную опасность для человека представ ляли в эти первые месяцы после революции не сами большевики, а анархисты — банды воров, бывших кадро вых офицеров и авантюристов. Они захватили несколько лучших домов в городе, и, вооружившись винтовками, ручными гранатами и пулеметами, распоряжались по праву сильного в столице. Они подстерегали своих жертв изза угла и бесцеремонно расправлялись с ними. Они не чувствовали никакого уважения к личности. Однажды вечером Урицкий, впоследствии глава петербургской ЧК, возвращался из Смольного в центр города. Бандиты стащили его с саней, раздели и предоставили ему продол жать путь в таком виде. Ему повезло: он остался в живых. Когда мы выходили из дома вечером, мы никогда не ходили поодиночке, даже на очень короткие рассто яния. Мы шли всегда посреди улицы, держа руку в карма не, где лежал револьвер. Беспорядочная стрельба не

смолкала всю ночь. Большевики, видимо, были совер шенно неспособны бороться с этим бичом. Много лет они громко возмущались тем, что царское правительство дяшает их свободы слова. Они еще не начали собствен

дую кампанию против свобод.

Я отмечаю эту относительную терпимость большеви ков потому, что позднейшие жестокости были следствием усиления гражданской войны. За усиление этой кровавой борьбы, возбудившей столько тщетных надежд, в значи тельной мере была ответственна союзническая интервен ция. Я не хочу сказать, что политика невмешательства во внутренние дела России скольконибудь повлияла бы на ход большевистской революции. Я считаю только, что наше вмешательство усилило террор и увеличило крово пролитие.

В субботу третьего марта русские делегаты в Бресте подписали перемирие, а на следующий день был созван в Москве съезд Советов, который должен был формально ратифицировать мирный договор. В то же время больше вики объявили о создании нового Верховного Военного совета и издали приказ о вооружении всего народа. Троц кий был назначен председателем нового Совета, а Чиче рин был назначен на его место в большевистском Мини стерстве иностранных дел.

Я виделся с Чичериным после его возвращения из Бреста. Он был настроен подавленно и поэтому друже любно. Он сообщил мне, что немецкие условия вызвали в России взрыв негодования, подобный тому, какой имел место во Франции после 1870 года, и что теперь для союзников настал самый благоприятный момент для то го, чтобы выразить свои симпатии. Мир был продикто ван России, и она нарушит его, как только будет доста точно сильна. Такова была позиция всех комиссаров, с которыми я в то время приходил в соприкосновение.

Так как правительство собралось эвакуироваться из Петербурга, я спросил Чичерина, что он может сделать, чтобы поместить мою миссию в Москве. По обыкнове нию он был весь обещания и неопределенность. Тогда я пошел к Троцкому, который, когда он был в настроении, Умел устраивать всякие дела, и быстро устраивать. Я нашел его в возбужденном состоянии. Его актерский темперамент применился к новой роли. Почти за одну ночь он превратился в солдата. Слова его дышали вой ной. Ратификация или не ратификация, но война будет.

На небольшом заседании большевистской верхушки ко, торая уже решила ратифицировать мир, он воздержало от голосования. Он не будет присутствовать при фо? мальной ратификации в Москве. Он останется С Петербурге еще на неделю. Он будет доволен, если я останусь с ним. Мы поедем вместе, и он обещает устроить меня в Москве. Предпочитая мужественную активность Троцкого колебаниям Чичерина, я решился остаться.

Несмотря на беспокойство по поводу японской интер венции, упоминание о которой немедленно зажигало огонь в глазах Троцкого (кстати сказать, русская буржуа зия отнеслась к известию об интервенции равнодушно правильно решив, что она не облегчит её страдания), я провел последнюю неделю в С.Петербурге довольно приятно. Я ежедневно встречался с Троцким, но кроме того работы у меня было меньше, чем всегда. Погода была прекрасная, и мы провели время довольно весело, развлекаясь с нашими русскими друзьями.

В это время я впервые встретился с Мурой, которая была старым другом Хикса и Гарстина и часто навещала нас в нашей квартире. Ей было 26 лет. Чистокровная русская, она с высокомерным презрением смотрела на мелочи жизни и отличалась исключительным бесстра шием. Ее огромная жизнеспособность, которой она, мо жет быть, была обязана своему железному здоровью, вселяла бодрость во всех, кто приходил с ней в соприкос новение. Где она любила, там был ее мир; ее жизненная философия делала ее хозяйкой всех возможных последст вий. Она была аристократка. Она могла бы стать комму нисткой. Она никогда не могла бы быть мещанкой. Впо следствии ее имя было связано с моим в финальном эпизоде моей карьеры в России. В эти первые дни нашего петербургского знакомства я был слишком занят, слиш ком поглощен своими важными делами, чтобы обратить на нее должное внимание. Она показалась мне очень привлекательной женщиной; разговоры с ней были ярким пятном в моей повседневной жизни. Увлечение началось после.

Кроми, наш морской атташе, был ее другом, ив день его рождения Мура устроила небольшой званый обед, на который мы все пришли. Была масленица, и мы ели бесчисленные блины и пили водку. Я написал шуточное стихотворение на каждого из гостей, а Кроми произнес

одну из своих самых остроумных речей. Мы пили за вашу

хозяйку и неумеренно смеялись. Для всех нас это был едва ли не последний беззаботный час в России. Из четырех присутствовавших англичан остался в живых один я. Кроми умер славной смертью, защищая наше посольство от вторжения большевиков. Несчастный Да вид Гарстин, со всем своим мальчишеским энтузиазмом работавший за дело установления сношений с большеви ками, был отозван военным министерством и послан в Архангельск, где он пал жертвой большевистской пули. Уилл Хикс, или Хикки, как все его называли, умер от туберкулеза в Берлине весной 1930 года.

Последнюю неделю мы провели в тихом теперь С.Петербурге. Никогда он не был столь прекрасен. Опу стевшие улицы придавали ему еще большее очарование.

Центр тяжести был перенесен в Москву. Ленин выехал десятого марта. Только в конце дня 15го Троцкий сооб щил мне, что мы выедем на следующее утро. Его только что назначили военным комиссаром. В тот самый мо мент, когда было объявлено о его назначении, открылся съезд Советов, который должен был ратифицировать мир, и Ленин, отвечая на нападки сторонников войны, произнес историческую фразу: «Один дурак может задать в минуту больше вопросов, чем дюжина мудрецов может ответить в час».

На следующее утро, оставив большую часть нашего громоздкого багажа в посольстве, мы встали в семь часов и прибыли в Смольный к восьми. Мы напрасно поспешили, так как поезд Троцкого был подан только в десять. Большую часть дня мы провели на вокзале, гре ясь на солнце и наблюдая за погрузкой 700 латышей — преторианцев Красного Наполеона. Они выглядели сви репо, но дисциплинированы были прекрасно. Скуку дол гого ожидания рассеяли забавные выходки Билля Шато ва, веселого проходимца с прекрасно развитым чувством юмора. Годы изгнания он провел в НьюЙорке и знал бесчисленное количество истсайдских анекдотов. В боль шинстве случаев предметом издевательства были в них Россия или русские, к которым Шатов, несмотря на свои Убеждения, относился слегка презрительно. Его вид был еще смешней его анекдотов. Миниатюрный Карнера, он был одет поверх костюма и овечьего полушубка в рабо чую одежду. На голове у него была английская жепка с огромным козырьком. Два огромных револьвера висе

ли на ремне у него на боку. В общем все это выглядел как помесь пулеметчика и джентльмена с рекламы

Наконец в четыре часа явился Троцкий, великолепный в своей шинели цвета хаки. Мы отдали ему честь, пожал руку, и он сам провел нас в наши купе. Их было два а та» как нас, считая наших двоих слуг русских, было'всего шестеро, нам было просторно, тем более что поезд бы переполнен. Мы ехали в одиночестве, но не доезжая Любани получили записку от Троцкого. Он приглашал нас к обеду.

Этот обед я буду помнить всю жизнь. Мы сидели на верхнем конце длинного стола в станционном буфете. Я сидел справа от Троцкого, Хикс слева. Кушанья были простые, но вкусные: густые щи, телячьи котлеты с жаре ным картофелем и солеными огурцами и огромный торт. Было кроме того пиво и красное вино. Троцкий, однако, пил минеральную воду. Он был в хорошем настроении и был прекрасным хозяином. Огромная толпа молча глазе ла, как мы обедали. Казалось, люди собрались со всей округи, чтобы посмотреть на человека, давшего мир России, а теперь отказывавшегося от него. В конце обеда я поздравил его с назначением военным министром. Он ответил, что еще не принял назначения и примет его лишь при том условии, что Россия будет воевать. Я верю, что он был искренен тогда. Почти в тот же момент начальник станции вошел и подал ему телеграмму. Она пришла из Москвы. В ней сообщалось, что съезд Советов ратифицировал мир огромным большинством голосов.

Это не помешало нам хорошо выспаться и приехать в Москву на следующее утро без дальнейших приклю чений.

На вокзале Троцкий лишний раз показал себя хорошо воспитанным человеком. Он заказал нам комнаты в единственном еще функционировавшем отеле и настоял на том, чтобы мы поехали в его двух автомобилях; сам он остался на вокзале.