Загрузка...



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

События начали развертываться с невероятной бы стротой. Через день после возвращения Муры в Киеве был убит генерал Эйхгорн, главнокомандующий немец кими войсками в России. Юноша, московский студент по

фамилии Донской член партии совдалистовреволюцио „еров, выполнил этот террористический акт Он нанял извозчика и, проезжая мимо генерала, бросил в Wero бомбу, причинившую ему смерть. *свдел с Чичериными Караканом кОГда им сообщили об этом пГгелефоиу

0нИ^ХРп^'ВОеЙ радости> 8 особенности Чичерине 0Н обратился ко м„е со следующими словами: «Видите

В0ТЛТя» Их т^°ГДа тосЪ>*™» идут тгротив вот! народа». Их радость меня покоробила. Мой рассудок говорил, что в глазах большевиков генерал былГнасиль ипсом, убийцу которого будут считать освободителем вроде того, как учили буржуазных детей пре1елоняться" перед Брутом. В глазах большевиков немецкие и англий ские генералы принадлежали к одной категории как только они вступали на русскую землю. Они были'аген тами контрреволюции и, следовательно, вне закона. Од нако как союзники, так и немцы совершили ошибку рассматривая Россию только в свете их личного кон4> ликта. В немецком военном суде два дня спустя Донско му прежде всего были предложены следующие два вопро са: «Вы знаете Локкарта? Вы знаете главу английской миссии в Москве?».

Первого августа мы получили предписание оставить наше помещение. Оно было ликвидировано для Гене рального совета русских профсоюзов. Большевики нача ли показывать зубы. Мы не заслуживали дальнейшего внимания. По счастью, мне удалось получить свою ста рую квартиру в Хлебном переулке, в результате чего мы избежали весьма неприятного положения.

Четвертого августа Москва пришла в возбуждение: союзники высадились в Архангельске. В течение несколь ких дней народ был во власти всевозможных слухов: союзники высадили значительные силы. Некоторые дово дили их число до 100000. Не менее двух дивизий. Японцы должны были двинуть семь дивизий из Сибири на по мощь чехам. Даже большевики потеряли голову и в отчаянии начали упаковывать свои архивы. В разгар кризиса я увиделся с Караханом. Он говорил о большеви ках, что они уже погибли. Но они все же не сдадутся. Они Уйдут в подполье и будут бороться до конца.

Было неописуемое смятение. Через день после высад ки десанта я отправился к Вардропу, нашему генерально му консулу, который обосновался с консульством во Дворце Юсупова около Красных Ворот. Во время нашего

разговора генеральный консул был окружен вооружен, ным отрядом. Это были агенты ЧК. Они все запечатали и арестовали веек, находившихся в здании, за исключением меня и Хикса. Особый пропуск, который я получил от Троцкого, еще имел силу. Забавная подробность налета. Пока агенты ЧК допрашивали внизу чиновников кон сульства, наверху офицеры нашей контрразведки спешно жгли шифры и другие компрометирующие документы. Трубы извергали клубы дыма, которые проникали даже в нижние комнаты, но несмотря на это джентльмены из ЧК не увидели в этом ничего необычного. Как мы в этом убедились уже впоследствии, ЧК была страшным, но далеко не умным учреждением.

В одно и то же время налет был произведен и на французскую миссию и генеральное консульство. Хотя итальянцев и американцев не тронули, оскорбление не льзя было игнорировать (правда, в глазах большевиков наша высадка в Архангельске была также нарушением международного права), и на следующий день мы отпра вились к Чичерину вручить официальное извещение о разрыве сношений и просьбу выдать наши паспорта. Прямого отказа от Чичерина не последовало. Он казал ся подавленным событиями и повторил свою обычную просьбу повременить. Несчастный Чичерин был, конеч но, серьезно встревожен. Утром к нему явился с подоб ным же визитом Г'ельферих, занявший после графа Мир баха пост германского посла. Гельферих так же склонен был рассматривать интервенцию как серьезную угрозу большевикам. Он не желал разделить участь графа Мир баха или попасть в плен, когда войска союзников займут Москву. Вечером этого дня он выехал в Берлин, оставив всего несколько человек в Москве.

Покинутые сразу союзниками и немцами, большеви ки, казалось, попали в безвыходное положение. Чехи заняли Казань, и, хотя большевики отбили Ярославль у савинковцев, казалось, что они не способны оказать се рьезное сопротивление крупным силам союзников, кото рые, как предполагали, наступают от Архангельска. н течение сорока восьми часов я тешил себя надеждой, что интервенция будет иметь блестящий успех. Для меня не ясно было, что мы сможем сделать, заняв Москву, я не верил, что буржуазное русское правительство сможет удержаться в Москве без нашей помощи. А еще меньше « верил, что мы сможем убедить русских возобновить вой

ну с Германией. В настоящих условиях интервенция не минуемо должна была принять скорее антибольшевист ский, чем антигерманский характер. Поэтому было веро ятно, что оккупация нами Москвы будет длиться до бесконечности. Но у меня не возникало сомнения, что с теми силами, которые, я полагал, находились в нашем распоряжении, мы сможем занять русскую столицу.

Разочарование не замедлило наступить. Десятого ав густа большевистские газеты вышли с сенсационными заголовками о большой морской победе русских над союзниками в Архангельске. Я принял это сообщение за шутку, или, в лучшем случае, за слабую попытку со стороны большевиков стимулировать мужество своих сторонников. Но днем, когда я увидел Карахана, меня охватили дурные предчувствия. Лицо его расцвело улыб кой. Подавленное настроение последних дней исчезло, и было очевидно, что он не притворялся. «Положение не опасно,—сказал он. — Союзники высадили всего несколь ко сот человек».

Я улыбнулся скептически. Позднее я узнал, что его заявление было правильно. Морская победа была ми фом. Большевики потопили баржу союзников на Двине. Но сведения о силах союзников были буквально точны. Мы совершили невероятную глупость, высадивв Архан гельске только 1200 человек.

Это была грубейшая ошибка, которую можно сра внить с наихудшими ошибками крымской кампании. При хаотическом состоянии России было очевидно, что для того, чтобы интервенция была удачна, она должна хоро шо начаться. Она началась так плохо, как только можно вообразить, и никакая личная храбрость уже не могла исправить первоначальную ошибку. По плану русские сторонники интервенции должны были вместе с чехами удерживать линию Волги, соединиться с союзниками на севере и генералами Алексеевым и Деникиным на юге. Последнему советовали продвигаться по направлению от Царицына к Самаре в надежде, что союзники смогут продвинуться, почти не встречая сопротивления, до Во логды и Вятки. Результатом слабости наших сил на севере явилась потеря линии Волги и временное крушение антибольшевистского движения в европейской России.

Скоро оправдались все мои худшие опасения. Благо даря отсутствию твердого руководства со стороны сою зников различные контрреволюционные группы начали

спорить и пререкаться между собой. Мои слова, что поддержка, которую мы получили от русских, будет пря мо пропорциональна числу посланных нами войск, скоро оправдались. Широкие массы русских остались вполне равнодушными.

Последствия этой плохо обдуманной авантюры были гибельны как для нашего престижа, так и для тех русских которые нас поддерживали. Она возбудила неоправ данные надежды. Она усилила гражданскую войну и послала на смерть тысячи русских. И косвенно она была ответственна за террор. Она дала дешевую победу боль шевикам, создала в них новую уверенность и спаяла их в мощную и безжалостную организацию. Интервенция вообще была ошибкой. Но предпринять интервенцию с неравными силами было примером беспочвенных полу мер — в данных условиях это граничило с преступле нием. Защитники этой политики утверждают, что она имела целью охранить Россию, чтобы она не попала в лапы Германии, и оттянуть германские войска с западно го фронта. В июне 1918 года не было опасности занятия России немцами. Влияние интервенции на положение нем цев на западном фронте было ничтожным. И, следова тельно, каковы бы ни были намерения союзных прави тельств, поддерживавших интервенцию, русские видели в ней средство для низвержения большевизма. Она не удалась, и эта неудача поколебала наш престиж почти во всех классах русского населения. Оптимизм Карахана был для меня горьким разочарованием, но, раз интервенция началась, я должен был сделать все от меня зависящее, чтобы помочь ей. В течение августа все мои усилия были сосредоточены: 1) на хлопотах о нашем отъезде и 2) на оказании финансовой помощи тем, кто нас поддер живал.

Что касается нашего отъезда, то дело стояло на мерт вой точке. Чичерин занял позицию, типичную для боль шевистского дипломатического искусства. Конечно, мы можем получить паспорта. Мы можем уехать как только пожелаем. Однако куда же мы намерены направиться. Германцы осуществляли контроль над Финляндией. В Константинополе были турки. Он не предполагал, что мы захотим проделать длинный путь к афганской или персидской границе. Однако только это, кажется, и было возможно. Я прервал все эти бесконечные разглагольст вования. «А как насчет Архангельска?» — спросил я. ин,

как бы извиняясь, а вместе с тем снимая с себя сгнетет венность, сказал: «В Архангельске английские контррево люционеры. Мы не можем отпустить вас туда» Катя лось, все было потеряно. Было слишком ясно, что нас задержат в Москве как заложников. Оставалась еще одна надежда, финскогерманское буржуазное правительство гарантирует нам безопасный путь через Финляндию Мы вручили свою судьбу дипломатическим представителям нейтральных держав, которые тотчас же начали перего воры с финским и германским правительствами.

Я воспользовался этим временем для оказания фи нансовой помощи организациям, стоявшим за союзни ков; они сильно нуждались в деньгах. До сих пор эту помощь оказывали исключительно французы, и мой от каз от сотрудничества в этом деле вызывал неудоволь ствие политических представителей Алексеева и Деники на. Теперь, когда у нас произошел открытый разрыв с большевиками, я внес свою долю. Хотя банки и были закрыты, а все операции с иностранной валютой незакон ны, денег все же легко было достать. Много русских имели скрытые запасы денег в рублях. Они были очень довольны обменять их на письменные обязательства о выплате в Лондоне. Для избежания всяких подозрений мы собирали деньги через одну английскую фирму в Москве. Они имели сношения с русскими, назначали цену и выдавали обязательства. Для каждого обязательства мы давали ашлийской фирме официальную гарантию, что оно будет полноценным в Лондоне. Деньги переправ лялись в американское генеральное консульство и выда вались Хиксу, который передавал их уже по назначению. Если не считать этих волнений, то дни проходили уныло. Никакой другой работы мы не могли вести. За исключе нием небольшого карманного кода на случай необходи мых посланий, мы уничтожили все наши шифры и доку менты. Ежедневно все представители союзников собира лись в американском генеральном консульстве, единст венном безопасном убежище. Как это ни странно, боль шевики не выказывали враждебности к американцам, несмотря на то что Соединенные Штаты присоединились к высадке в Архангельске. О них не упоминали в офи циальных протестах против зверств французских и ан дийских войск на севере России. В озлобленных статьях московской прессы, направленных против французов и англичан, о них также не говорили.

Мы составляли планы отъезда — переговоры с фин ским в германским правительствами двигались медлен но, но не безрезультатно. Французы выплачивали беше ные деньги за поезд, который стоял под парами, так чтобы мы могли уехать, не теряя ни минуты. От англи чан, живших в С.Петербурге, мы были совершенно отре заны. Через голландское посольство я послал Кроми записку с сообщением, что я ничем не могу ему помочь и что ему лучше всего хлопотать о своем отъезде вместе с другими английскими чиновниками. У меня было не сколько бесед с Рейли, который решил остаться в Москве после нашего отъезда. Положение было совершенно не обычно. Объявления войны не было, однако сражения шли по всему фронту от Двины до Кавказа. Мы не могли выехать из Москвы, однако свобода наших действий в городе была почти неограниченна. С другой стороны, мы очень мало знали, что творится на свете. Одно только было ясно: большевики не уступали. Против подавленно го настроения мы боролись небезуспешно. Французы обе дали у нас, или мы у них и играли в бридж. Мы возобно вили безуспешные сражения в покер с американцами. Следует отдать должное Пулю, американскому генераль ному консулу, и Уордвеллю — главе американской мис сии Красного Креста. Им не стоило бы большого труда выхлопотать себе разрешение на отъезд, но они твердо поддерживали нас до конца. Днем мы играли в футбол в английском генеральном консульстве. Здесь произошло историческое сражение между англичанами н француза ми, в котором принял участие даже генерал Лавернь. игравший в рубашке, бриджах и сапогах. Он совершал чудеса, голова его отливала серебром, освещенная авгу стовским солнцем. Саду ль, французский социалистиче ский депутат, впоследствии примкнувший к большеви кам, был голкипером. Так как рефери не было, атаки были ужасны. У французов было несколько хороших хав беков, а так как, кроме того, мы были в теннисной обуви, то было несколько несчастных случаев. Однако результат был такой же, как и при Ватерлоо, хотя на этот раз без помощи немцев. Одержав победу, мы вынесли генерала с поля битвы и выпили русское пиво за его здоровье. Это была последняя игра в футбол, в которой я участвовал.

Через несколько дней после этого международного состязадия, а именно 15 августа, мне был нанесен визит, который повлек за собой международные осложнения более серьезного характера. Я сидел за завтраком у себя дома, когда раздался звонок и лакей доложил мне, что меня хотят видеть два латвийских джентльмена. Один невысокий юноша с бледным лицом, по имени Смидхен, другой, ьерзин, высокий мужчина могучего сложения с резкими чертами лица и жестким стальным взглядом назвавший себя полковником. Он на самом деле коман довал одним из латышских батальонов, которые образо вали преторианскую гвардию советского правительства Смидхен передал письмо от Кроми. Так как я всегда находился настороже, опасаясь провокации, я тщательно проверил письмо. Оно было, несомненно, от Кроми. Рука была его. В тексте была ссылка на мое письмо к нему пересланное через шведского генерального консула Вы ражение, что он подготовлял свой отъезд из России и надеялся «хлопнуть дверью» прежде чем уедет, было типичным для этого храброго офицера. А кроме того, и правописание было, несомненно, его. Никто бы не мог это подделать, ведь подобно принцу Чарльзу Эдуарду, Фридриху Великому и мру Гарольду Никольсову, бед ный Кроми не умел писать грамотно. Письмо заканчива лось рекомендацией Смидхена как человека, способного « оказать нам некоторые услуги. Щ

Я спросил их, чего они хотят. Говорил больше Бер зин. Он объяснил, что, хотя латыши поддерживали боль шевистскую революцию, они не могут бесконечно сра жаться за большевиков. Им хотелось бы вернуться к себе на родину. Пока Германия была могущественна, это было невозможно. С другой стороны, если союзники, что вполне возможно, выиграют войну, им, а не Германии, будет принадлежать последнее слово при решении даль нейшей судьбы Латвии. Поэтому они решили не ссорить ся с союзниками. Они не намереваются сражаться с вой сками генерала Пуля в Архангельске. Если их пошлют на этот фронт, они сдадутся в плен. Не могу ли я догово риться с генералом Пулем, чтобы их не расстреляли союзные войска? _ «.

„ Предложение было заманчиво и правдоподобно, иго следовало серьезно обсудить, но, прежде чем давать какоелибо обещание, я хотел посоветоваться со своими коллегами. Я сказал заговорщикам, что, хотя и понимаю их нежелание сражаться против союзников, я не имею возможности им помочь. Я не имею никакой связи с генералом Пулем. Более того, я в любую минуту могу

уехать из России. Самое лучшее для них послать своего представителя к генералу Пулю. В этом я мог им помочь Я условился, что они зайдут ко мне на следующий день в эго же время. Днем я всесторонне обсудил вопрос с генералом Лавернем и господином Гренаром, француз ским генеральным консулом, впоследствии посланником в Югославии. Мы решили, что, хотя мы должны быть очень осторожны из боязни скомпрометировать себя весьма возможно, что латыши не хотят сражаться против союзников. Не будет особого вреда посоветовать им послать представителя к генералу Пулю. В этом мы им можем помочь, так как переговоры о нашем отъезде подходили к счастливому концу, мы передадим их Сид нею Рейли, который оставался здесь. Рейли будет наблю дать за ними и поддерживать в них нежелание воевать против наших войск. На следующий день я передал латы шам бумагу, в которой было сказано: «Прошу пропу стить через английские линии подателя сего, имеющего сообщить важные сведения генералу Пулю», — и позна комил их с Рейли.

Через два дня Рейли сообщил, что переговоры шли гладко и латыши не имели никакого намерения впуты ваться в неудачи большевиков. Он выдвинул предложе ние поднять после нашего отъезда контрреволюционное восстание в Москве с помощью латышей. Проект этот был категорически отвергнут генералом Лавернем, Гре наром и мною самим, и Рейли было дано особое преду преждение никоим образом не участвовать в столь опас ном и сомнительном деле. После этого Рейли ушел в «подполье», то есть скрылся, и я уже не встречался с ним до его бегства в Англию.

Наше вынужденное безделье продолжалось еще две недели. Отъезд наш, так сообщили нам нейтральные дипломаты, был решен принципиально. Дата могла быть установлена в любую минуту. Мы упаковали наши по житки, правильно рассудив, что нам надо ехать налегке; с тяжелым сердцем я решился бросить свое имущество на квартире: коллекцию восточных книг, обстановку и сва дебные подарки. Однажды поздним вечером мы поехали в Стрельну попрощаться с Марией Николаевной, царицей цыганок. Стрельна была закрыта, но мы нашли ее в соседней даче. Мария Николаевна пролила немало слез над нами, спела несколько любимых нами песен вполго лоса, почти шепотом, и, расцеловав меня, умоляла нас остаться у нее. Она предчувствовала, что нас ждет не счастье. Она нас переоденет, спрячет, будет кормт и организует наше бегство на юг. Совет ее,^Траз^м ныи, не мог быть принят. Она вышла за калитку шюв! дать нас, и мы распрощались под гигантскими елями^ Петровского парка, при свете луньт, брюсавшеиТнт^ста! ческие тени вокруг. Мы трогательно прощались? гЗг^я боязливые взгляды по сторонам. Мы больше нико^даее не увидели. Я мельком услышал, что она умерла в нище те через несколько лет. ——

Несчастье, которое она предвидела, оказалось вьютре лом из револьвера. В пятницу, 30 августа, Урищшй, глава петроградской ЧК, был убит русским юнкером по фами лии Каннегиссер. На следующий вечер социалистка революционерка, молодая еврейка Фанни Каллан, в упор два раза выстрелила в Ленина, выходившего с завода Михельсона после митинга. Одна пуля прошла через легкое над сердцем, другая попала в шею около главной артерии. Лидер большевиков не был убит, но у него было мало шансов остаться в живых. Я узнал новости через полчаса после происшествия. Оно должно было повести к серьезным последствиям, и, предчувствуя ожидающую нас судьбу, мы засиделись с Хиксом довольно поздно, вполголоса обсуждая события и гадая, как они повлияют на наше незавидное положение.

Мы легли спать в час, и я крепко заснул, измученный всем напряжением последних месяцев. В половине чет вертого меня разбудил грубый голос, приказывающий мне немедленно встать. Когда я открыл глаза, я увидел направленное на меня стальное дуло револьвера. В ком нате было около десяти вооруженных людей. Я узнал одного из них, он был старшим. Это был Макаров, бывший комендант Смольного. Я осведомился, что зна чит это нарушение наших прав. «Никаких вопросов, — ответил он грубо. — Одевайтесь скорее. Вы сейчас отпра витесь на Лубянку, 11.» (На Лубянке, 11 помещалась мо сковская ЧК.) Такая же группа агентов ЧК явилась к Хиксу, и, пока мы одевались, большинство налетчиков начали обыск квартиры в поисках компрометирующих документов. Как только мы были готовы, нас посадили в автомобиль, по сторонам сели конвоиры, и повезли в ЧК. Там нас поместили в маленькую квадратную комнату вся обстановка которой состояла из грубого стола и пары простых деревянных стульев.

После долгого ожидания меня повели по темному коридору. Двое вооруженных, сопровождавших меня остановились у двери и постучали. Раздался замогиль ный голос: «Войдите», и меня ввели в большую темную комнату, освещенную только лампой на письменном сто ле. За столом сидел человек, одетый в черные брюки и белую русскую рубашку, рядом с блокнотом лежал ре вольвер. Черные вьющиеся, длинные, как у поэта, волосы были зачесаны назад над высоким лбом. На левой руке были надеты большие часы. В тусклом свете его лицо выглядело более бледным, чем обычно. Губы его были плотно сжаты. Когда я вошел в комнату, он устремил на меня пристальный стальной взгляд. Вид его был мрачен и внушал опасения. Это был Петере. Я не видел его с того дня, когда он сопровождал нас с Робинсоном при посеще нии оплота анархистов.

Можете идти, — обратился он к конвоирам, затем последовало долгое молчание. Наконец, он отвел глаза и открыл свой бювар.

Очень жаль, что вижу вас здесь, — произнес он. — Дело очень серьезно.

Он был щепетильно вежлив, но серьезен. Я попросил разъяснения, указывая, что я приехал в Москву по при глашению советского правительства и мне были обеща ны дипломатические привилегии. Я заявил официальный протест против ареста и попросил разрешения погово рить с Чичериным. Он не обратил внимания на мой протест.

— Вы знаете эту женщину, Каштан?

Я не знал ее, но решил, что в данных условиях лучше будет не отвечать. Я повторил как можно спокойнее, что он не имеет права допрашивать меня.

— Где Рейли? — был следующий вопрос. Я не ответил попрежнему.

Тогда он вынул бумагу из своего бювара. Это был пропуск к генералу Пулю, который я передал латышам.

— Это ваше письмо? — спросил он.

И еще раз я возразил с нарочитой вежливостью, что не буду отвечать на вопросы. Он не стал меня запутивать. Опять устремил на меня пристальный взгляд и сказал:

— Для вас будет лучше сказать правду.

Я ничего не ответил. Тогда он позвонил, и меня отвели обратно к Хиксу. Опять мы остались одни, мы почти не разговаривали и лишь перекидывались пустяч ными замечаниями. Было ясно, что наш разговор оудед

подслушал. У меня было очень cMvrnn* том, что случилось. Но eS"5SS ЭТльше^» пытались связать нас с пожут1кл«ем вГлеиииГ^ маневр меня не смущал. Покушение на Ленина мог^о быть косвенным следствием интервенции саозиикот но мы ничего не имели с ним общего. Меня oonWoecn^ коило упоминание имени Рейли и мой пропуск к Пуш Я догадывался, что это была какаято ловушка и мои ла тышские посетители были провокаторами.

Пытаясь выяснить в уме всю ситуацию, я взялся за отвороты пальто и вдруг обнаружил в кармане записную книжку, в которой шифром был записан отчет jo6 израс ходованных мною суммах. Агенты ЧК перерыли мою квартиру, может быть, они еще обыскивали ее в ту мину ту, но они не догадались обыскать наши костюмы, кото рые мы надели при аресте. Записи были понятны только мне самому. Но в них были цифры, и если бы они попали в руки большевиков, то они могли бы выдумать способ нас скомпрометировать. Они сказали бы, что цифры изображают передвижения большевистских отрядов или суммы, истраченные мною на организацию контррево ' люпин. Мысль о записной книжке мучила меня. Как мне от нее избавиться? Нас могут обыскать в любую минуту. Оставался только один способ решить дело. Я попросил разрешения у наших часовых пойти в уборную. Мне разрешили, но это было не так просто. Два часовых сопровождали меня до двери, и, когда я хотел ее закрыть, они сказали:

— Оставьте открытой, — и встали напротив меня.

Минута была трудная. Рискнуть или нет? По счастью, за меня решило дело антисанитарное состояние уборной. Не было бумаги. Стены были запачканы человеческими экскрементами. Как можно спокойнее я вынул записную книжку, вырвал преступные страницы и использовал их. Я спустил воду. Водопровод работал, я был спасен. Я вернулся обратно к Хиксу и сел рядом. В шесть утра в комнату ввели женщину. Она была одета в черное платье. __ Черные волосы, неподвижно устремленные глаза, оове денные черными кругами. Бесцветное лицо с «Р™ выра женными еврейскими чертами было *™Р™™™Ь™0 Ей могло быть от 20 до 35 лет. Мы ДОпда»^™^ была Каштан. Несомненно, бшмиери» ggl S? она подаст нам какойлибо знак. Споко^вие^было неестественно. Она подошла к окну и стала глядеть него, облокотись подбородком на руку. И так она остава лась без движения, не говоря ни слова, видимо, покорив шись судьбе, пока за ней не пришли часовые и не увели ее Ее расстреляли прежде, чем она узнала об успехе или неудаче своей попытки изменить ход истории.

В девять часов утра вошел сам Петере и сообщил нам что мы можем отправиться домой. Мы были освобожде ны. Позднее мы узнали, что он сомневался, как ему поступить, и позвонил к Чичерину за указаниями. Чиче рин протестовал против нашего ареста.

Было воскресное утро, шел дождь. Мы наняли старые дрожки и, усталые, подавленные, поехали домой. В квар тире было все перевернуто вверх дном. Повар и двое слуг исчезли. От швейцара мы узнали, что Муру забрали в ЧК.

По дороге домой мы купили газету. В ней был ряд бюллетеней о здоровье Ленина. Он все еще был без сознания. Были также резкие статьи против буржуазии и против союзников. О нашем аресте не упоминалось, нас не пытались обвинить в убийстве Урицкого или покуше I нии на Ленина.

Приняв ванну и побрившись, я направился в голланд ское посольство повидать Удендайка, голландского по сла, который защищал наши интересы. Это был малень кий человечек, проведший большую часть своей жизни в Китае. Он был женат на англичанке и прекрасно говорил поанглийски. Я нашел его чрезвычайно взволнованным. В С.Петербурге произошла ужасная трагедия. В тот самый день, когда я был арестован, отряд агентов ЧК ворвался в наше посольство. Храбрец Кроми сопротив лялся налету, убил комиссара и был застрелен на верху лестницы. Все английские чиновники в С.Петербурге бы ли арестованы.

В угнетенном состоянии я отправился к Уорвелю. Я беспокоился о Муре и слугах и рассчитывал на его по мощь для их освобождения. Он обещал сделать все от него зависящее, и его спокойная уверенность восстанови ла мое самообладание. Он не мог видеть Чичерина, но ему был обещан прием на следутощий день. Он также не знал какова подоплека этих арестов. Он предполагал, что в результате покушения на Ленина большевики по теряли голову. Он опасался, что угроза красного террора, которой были переполнены газеты, скоро будет исполнена.

озирались. На перекрес??с^^ солдат. Снова господствовал сггт^^ор^^^ сов вся атмосфера города изменилась. На след^пий день не в состоянии дольше оставаться в неизвестного судьбе Муры, я поехал в Комиссариат иностранвькдел и попросил разрешения видеть Карахана. Меня сейчас же приняли. Не вдаваясь в политические рассуждения « приступил прямо к делу. Как бы ни были недмюльвы мной большевики, было бесчеловечно мучить меня аре стом Муры Я обратился к его снисходительности и просил освободить ее. Он обещал сделать все, что он может. Это был день моего рождения — 31 год, — и я провел его один с Хиксом, приготовившим на ужин кофе черный хлеб и сардины.

Во вторник мы прочли полный рассказ о наших безза кониях в большевистской прессе, которая превзошла себя в фантастическом отчете о так называемом деле Локкар , та. Мы обвинялись в заговоре на убийство Ленина и Троцкого, в организации военной диктатуры в Москве и желании обречь на голод население Москвы и Петербур га, взорвав все железнодорожные мосты. Весь заговор был раскрыт благодаря преданности латышского гарни зона, который союзники пытались подкупить щедрой раздачей денег. Вся история, которая читалась, как сказ ка, была окружена фантастическим описанием моего аре ста. Заявляли, что я был захвачен на митинге заговорщи ков. Я был взят в ЧК и тотчас по установлении личности освобожден. Столь же фантастически были описаны со бытия в С.Петербурге. Убийство Кроми было изображе но как акт самозащиты большевистских агентов, отвечав ших на его выстрелы. Огромные заголовки изображали представителей союзников как «англофранцузских бан дитов», а в комментирующих статьях требовали при менения террора и самых суровых мер против заговорщиков.

исчез.

Вначале я склонен был рассматривать эти выпады как типичную для большевиков попытку: 1) оправдать ся в убийстве Кроми, которое, я уверен, не было пред намеренным; 2) ободрить своих П|Шве|91^ивог лить ужас в сердце предполагаемых ™^?ъ™™^м неровУв самой 'москве. ^^^^^ вполне потерял голову, то весь рассказ был сплетением лжи.

Оказалось, что Пуль, американский генеральный ков сул, более серьезно отнесся к заговору. Он склонен был считать Реяли провокатором, инсценировавшим заговор для выгоды большевиков. В одном из рассказов о загово ре упоминалось о проекте не убивать Ленина и Троцкого a irpoвести их по московским улицам в рубахах. Такое фантастическое предложение могло зародиться только в изобретательном воображении Рейли. Я засмеялся над опасениями Пуля. Позднее я ближе узнал Рейли, чем в то время, но мое мнение о его характере не изменилось. Ему было тогда сорок шесть лет. Это был еврей, я думаю, без капли британской крови. Родители его были родом из Одессы. Его настоящее имя Розенблюм. Фамилию Рейли он принял, взяв имя своего отчима, ирландца Калла гая. Как он сделался английским подданным, я не знаю до сих пор. До войны он провел большую часть жизни в С.Петербурге, зарабатывая крупные суммы в качестве маклера по различным торговым делам. Это был человек с громадной энергией, очаровательный, имевший боль шой успех у женщин и весьма честолюбивый. Я был не очень большого мнения о его уме. Знания его охватывали большую область от политики до искусства, но были поверхностны. С другой стороны, мужество его и презре ние к опасности были выше похвал. Капитан Хилл, его соучастник в опасном плане остаться в Москве после нашего отъезда, был человеком, лояльность которого была вне подозрений. Он был так же храбр и смел, как и Рейли. Порусски он говорил так же хорошо. Если была двойная игра со стороны Рейли, Хилл вряд ли смог бы ее не обнаружить. Как ни смехотворна была история о двойной игре Рейли, я узнал, что через Пуля она дошла даже до Лондона. Два месяца спустя я приехал в Англию и со всей убежденностью поручился за Рейли перед Ми нистерством иностранных дел, когда этот удивительный человек, будучи на волосок от смерти, наконец добрался до Бергена после целого ряда приключений.

Хотя я никогда не сомневался в верности Рейли со юзникам, я никогда не был уверен, не уверен и сейчас, как далеко он зашел в своих переговорах с латышами. Это был человек наполеоновской складки. В жизни его героем был Наполеон, и одно время у него была одна «лучши* в мире наполеоновских коллекций. Он видел себя орошенным в России, и перспектива свободы действия вну шила ему наполеоновские замыслы. В последующих раз говорах он всегда отрицал большую часть большевист ских утверждений. По его теории Берзин и другие латы ши, которых он знал, вначале искренно не хотели сра жаться против союзников. Когда они поняли, что интер венция союзников не серьезна, они отшатнулись от него и выдали его, чтобы спасти свои шкуры. Как бы то ни было, так называемый союзнический заговор должен был иметь для нас серьезные последствия.

Любопытна дальнейшая карьера Рейли. По возвраще нии в Англию он поспешно договорился с мром Черчил лем и сторонниками послевоенной интервенции и уехал на юг России в качестве английского агента при армии Деникина. Когда эта авантюра окончилась крушением, Рейли объединился с Савинковым, осаждавшим в это время государственных деятелей Англии и Франции про сьбами о поддержке так называемого «зеленого» движе ния. Рейли, расходовавший деньги с расточительностью, исчерпал на Савинкове свои финансовые ресурсы. Стес ненный в средствах, он предпринял последнюю отчаян ную попытку поправить свои дела и отправился в 1926 году в Россию с какимто контрреволюционным планом, как говорят, организованным бывшими гвардейскими офицерами. Его дальнейшая судьба неизвестна с досто верностью. Большевики объявили, что он был застрелен при попытке перейти финляндскую границу. По имею щимся сведениям, он попал в большевистскую западню: его гвардейские офицеры, с которыми он познакомился за границей, были на самом деле агентами ЧК, он был отвезен на дачу около Москвы и там убит.

После этого длинного отступления, которое, насколь ко я знаю, содержит истинную правду о так называемом заговоре Локкарта, я должен вернуться к моему собст венному положению в Москве. Сообщение о заговоре союзников появилось в русских газетах третьего сен тября. Несмотря на всю серьезность обвинений, я был оставлен на свободе на этот день. Позднее я узнал, что в официальных большевистских кругах было большое раз ногласие в мнениях относительно того, как со мной поступить. Было несколько комиссаров, которые не мо гли переварить целиком всю чекистскую историю, на следующий день я решил опять отправиться к Карахану и еще раз просить за Муру, которая все еще была в тюрьме. Он встретил меня дружелюбно. Я сказал ему что вся история в советской прессе была сплетением лжи и он добродушно засмеялся. '

— Вы теперь знаете, — заметил он, — что мы терпим от ваших газет.

Однако он не особенно обнадеживал относительно Муры, и, решившись на отчаянное средство, я решил отправиться к самому Петерсу. Из русского Комиссариа та иностранных дел я отправился на Лубянку и попросил разрешения его видеть. Просьба моя вызвала некоторое волнение и перешептывание между часовыми в прихожей Добиться разрешения войти заняло у меня около получа са, а получить пропуск к Петерсу — еще дольше. Когда он меня принял, я сразу набросился на него с заявлениями насчет Муры. Я сказал ему, что заговор — это надува тельство и он сам это знает. Если даже во всем есть хоть крупица правды, то Мура ничего об этом не знала. Я просил немедленно ее освободить. Он терпеливо меня выслушал и обещал, что мое заявление о ее невиновности будет принято во внимание. Потом посмотрел мне прямо в лицо. «Вы избавили меня от хлопот, — сказал он. — Мои люди ищут вас в течение целого часа. У меня имеется приказ о вашем аресте. Ваши английские и фран цузские товарищи все уже под замком». Последние слова были не вполне точны. Некоторые из них избежали заключения способом, который оказался единственным комическим эпизодом нашего позорного положения. Об этом я расскажу позднее. Что же касается меня, то на этот раз я уже понастоящему попал в тюрьму.