• Глава 3 БЕДНЯКИ ПРОТИВ ГОСУДАРСТВА
  • Глава 4 БОГАЧИ ПРОТИВ ГОСУДАРСТВА
  • Глава 5 СРЕДНИЙ КЛАСС ПРОТИВ ГОСУДАРСТВА
  • РАСКОЛ МЕЖДУ КЛАССАМИ

    Глава 3

    БЕДНЯКИ ПРОТИВ ГОСУДАРСТВА


    Главной причиной, по которой граждане Рима не хотели поддерживать армию и пополнять ее ряды, было тяжелое бремя налогов, взимавшихся для содержания армии — гигантская нагрузка, все более отчуждавшая бедняков от государства и с фатальной неизбежностью разделявшая их. Отчаянная ситуация, в которую фискальная налоговая политика загнала Западную империю, серьезно анализируется неизвестным автором книги «О делах войны». Он описывает происходившие в терминах, использовавшихся налоговым управлением Империи: «огромные расходы на армию необходимо проверить, поскольку они ввергли в кризис всю систему уплаты налогов».

    Это заявление не совсем справедливо, поскольку в нем рассматривалась только часть проблемы. Огромные военные расходы были вынужденно необходимы, если Империя хотела устоять на ногах. Стоимость защиты границ стала поистине колоссальной. Когда в 360 г. государственный казначей Урсул побывал в разрушенном городке Амида, ныне Дьярбакир в Южной Турции, который римляне были вынуждены оставить, он с горечью обратил внимание на финансовые аспекты: «Посмотрите, с какой храбростью защищают эти города наши солдаты, чье безмерное жалование уже подорвало здоровье Империи».

    Это замечание позже стоило Урсулу жизни — он погиб от рук солдат, которых критиковал. И все-таки, даже если его осуждение сдачи Амиды было оправданным и даже если расходы были чрезмерными, при всем при том армию необходимо было поддерживать и находить деньги на ее содержание во что бы то ни стало. Но находить их было все труднее, а иногда и невозможно. Когда Валентиниан III признал, что его планы относительно армии провалились, он связал этот провал с нехваткой денег. Не было денег, сказал он, для действующей армии, не говоря уже о новых рекрутах.

    Автор книги о делах войны, не рассматривающий проблему в общем, делает ряд частных предложений, которыми, к большому сожалению, не всегда можно было воспользоваться. Одним из таких предложений, о котором он и сам говорит, что оно явилось бы жестом отчаяния для его исполнителей, было — резко сократить, либо полностью отменить премии, которые правительство обычно выплачивало как военным, так и гражданским лицам: автор видит в этих расходах главную причину упадка Империи. Однако и прошлые правители считали политически обязательным распределение дополнительных вознаграждений в войсках и среди гражданского персонала, каков бы ни был их источник — налоги или грабежи.

    Конечно, неизвестный автор был прав, когда говорил, что эти премии ложились тяжелым бременем на налогоплательщиков. Но он умалчивал о том, что отмена премий была бы самоубийственна. Второе предложение касалось сокращения срока службы, чтобы сэкономить на высоких окладах на выслугу лет. Но и это, по-видимому, было практически невозможно из-за отсутствия людских ресурсов для замены увольнявшихся из армии.

    Другой анонимный автор того же периода, один из авторов Истории Августа относится с энтузиазмом к известному заявлению императора Марка Аврелия Проба (276—232) о том, что, поскольку при его правлении все складывалось очень удачно, то в дальнейшем римская армия вообще не нужна.


    …Какое блаженство охватило бы всех, если бы при его правлении больше не брали бы в солдаты. Провинции не должны были бы содержать гарнизоны, никаких выплат на армию от общественных щедрот, сокровища Рима оставались бы нетронутыми, землевладельцы больше не облагались бы налогами!

    Это был бы действительно золотой век, обещанный им.


    Все это, конечно, так, но золотой век так никогда и не настал. Вместо этого все произошло с точностью до наоборот: армия становилась все больше и больше. Однако История Августа была совершенно права, признавая армию главной причиной и потребителем налогов. Когда впоследствии Валентиниан I и Феодосии I предпринимали гигантские усилия, каждый по-своему, для укрепления вооруженных сил, неизбежным результатом являлось резкое повышение налогов. Из-за отсутствия оборотного капитала, правительство не могло, выражаясь на современный лад, переложить часть бремени на потомков, образуя государственный долг.

    Насколько это было в силах Валентиниана, он проводил налогообложение крайне осторожно. Аммиан специально информирует нас о желании императора обеспечить провинциям финансовые послабления. Но несмотря на свои личные пожелания, он был вынужден разрешить Петронию Пробу, своему префекту претории в Италии, Иллирии (Югославия) и Северной Африке, прибегнуть к очень жестким мерам, и к концу его правления налогообложение резко выросло.

    Что касается Феодосия I, то в его законах отражено страстное желание увеличить поступление налогов любыми возможными средствами. «Никто, — заявил он в 383 г., — не может владеть какой-либо собственностью, не облагаемой налогом». И он подписывал огромное количество регулирующих актов для воплощения этого принципа со все возрастающей жесткостью.

    Он использовал беспрецедентно безжалостные методы для сбора налогов; это не было новостью. Такие методы практиковались и за сто лет до него. Третий век новой эры, отмеченный множеством внешних и гражданских войн, свидетельствовал о почти полном развале политической структуры и национальной обороны. Это был кризис, от которого Империя спасалась фантастическими военными усилиями. Ценой поддержания зыбкого равновесия было огромное, постоянное повышение налогов и рост всевозможных тоталитарных методов давления для обеспечения их поступления в казну.

    В IV в. н. э. давление стало еще более неумолимым. Каждый последующий император старался все сильнее затягивать гайки, а поток законов и эдиктов Феодосия I свидетельствует, что он закрутил эти гайки уже до предела. Бесполезными были патриотические отрицания поэта Клодиана того, что провинции изнывают под тяжестью налогов, или утверждения посла Приска из Панин (Барбарос), Трейс, полувеком позже, убеждавшего эмигранта грека в том, что в Империи все прекрасно.

    Валентиниан III открыто допускал проявления дикости своей собственной системы и даже уменьшал размеры налогов — для богачей. Когда вскоре на трон взошел Майориан, и Сидоний приветствовал его вступление во власть поздравительным адресом, ему удалось упомянуть бремя налогов, придавившее его родную Галлию. И новый император сам выступил с очень откровенным заявлением, не оставляющим места для кривотолков, в котором он сожалел о допущенных жестокостях.

    В период чрезвычайных событий третьего века возник обычай востребования налогового платежа в товарном виде, а не в деньгах (подобно выплатам солдатам таким же образом) — возврат к бартерным системам примитивных времен. В завершающий период Империи налоговая политика стала изменяться, как бы возвращаясь к старому, и сборщики налогов стали требовать замены товаров на золото — прежде всего замены лошадей, крупного рогатого скота и обмундирования для армии, а затем и в рамках регулярного земельного налога — замены ранее принимавшихся зерна, вина, масла и мяса. Вообще говоря, это был своего рода возврата к долговременным концепциям прогресса, но он уже не мог помочь простым людям, ограбленным налогами.

    Ситуация ухудшалась еще и потому, что большие неудобства населению доставляла нестабильность в денежных единицах, которая была весьма далека от хорошо спланированной чеканки монет в Империи прежних времен. Правда, после периода выпуска в обращение ненадежных золотых монет, Константин вновь вернулся к стабильной единице из этого металла, солиду. Но от этого для большинства населения Империи было мало толку, так как у них вообще редко бывали золотые монеты (хотя оплату некоторых налогов требовали в золоте), и даже проведенная Феодосией новая деноминация золота (чеканка монеты по размеру в одну треть от солида) не помогла устранить образовавшуюся пропасть. Феодосии и его преемники выпустили также маленькую серебряную монету, но это практиковалось очень короткое время. Большинство граждан никогда не видело ничего, кроме монет из бронзы, либо слегка посеребренной бронзы, да и на них по прошествии времени можно было купить все меньше и меньше товаров.

    Инфляция в большой мере была связана с увеличением номинальной стоимости солида. Эта стоимость (в бронзовых долях) в 400-х годах была в сорок пять раз выше, чем сто лет назад. Это означало, что государству приходилось выпускать все больше и больше бронзовых монет, не сокращая в то же время те виды налогов, которые было необходимо оплачивать золотом. В результате эти монеты заполонили рынок, а стоимость их становилась все ниже и ниже по отношению к золоту. Власти оставались безучастными к плачевным результатам, поскольку бронзовые монеты, будучи разменной валютой, можно было выпускать совершенно произвольной номинальной стоимостью, что приносило им большую прибыль. Как бы то ни было, как и все другие правители в античном мире, они не задумывались над экономическим законом, гласящим, что если количество денег растет, а количество доступного товара остается прежним, то цены обязательно будут расти.

    В результате ущерб был колоссальным, собственно таким он уже был в ходе инфляции в предыдущем, третьем столетии. Торговцы западных провинций, которыми были, в основном, греки и иудеи, находили жизнь почти непереносимой, поскольку правительство не оказывало им никакого содействия. Меняльщики денег также жаловались префекту Рима Симмаху, что они едва сводят концы с концами. Другая трудность, которая причиняла ущерб каждому, заключалась в том, что нелегальная подделка монет стала совершенно необузданной.

    Эта неблагоприятная валютная ситуация особенно осложнилась для населения, когда в начале пятого века правительство Западной империи отказалось вообще от каких-либо изменений в сложившемся порядке, проводя только ограниченные выпуски бронзовых монет минимальной номинации. Правда, это некоторое уменьшение общего числа новых бронзовых монет снижало инфляцию, но отсутствие любой другой разменной монеты и к тому же, чрезвычайная нехватка серебряных монет привели к тому, что денежные операции любого рода — кроме как для меньшинства, обладавшего большим запасом золотых монет — стали намного более трудоемкими и опасными, чем это было раньше.

    Эти неурядицы, однако, были относительно несущественными по сравнению с основной бедой — крушением налоговой системы. Выплата огромных налогов была только частью поборов, накладываемых государством на гражданина Империи. Было широко распространено использование его личных услуг. Так например, его заставляли поставлять дрова и уголь, особенно для государственных арсеналов и монетных дворов; гасить известь; предоставлять государству свой опыт и труд по различным поводам, если он обладал соответствующей квалификацией; помогать поддерживать в хорошем состоянии дороги, мосты и здания. Только лишь один император, Гонорий, издал не менее десяти эдиктов об условиях содержания основных дорог, плохое состояние которых привело к серьезному нарушению деятельности имперской почтовой службы, работавшей по системе реквизиций.

    Для борьбы с кризисом все интенсивнее использовали принудительный труд. «Служба в этой стране, — речь идет о Риме, — превратилась в нечто типа принудительного найма». И в то же время было очень много освобожденных от этих обязанностей: духовенство (частично), арендаторы имперской собственности, высший класс в целом — хотя они были наилучшим образом обеспечены, чтобы нести такую ношу.

    При реализации всех упомянутых принудительных мер в огромных масштабах расцвела коррупция. Мошеннический деспотизм бюрократов особенно проявлялся при сборе налогов. Императорам это было хорошо известно, и они резко критиковали официальных лиц, угрожая им разными карами. Валентиниан III жаловался, что «ответственные чиновники ставят дымовую завесу для детальных расчетов, погруженных в непроницаемую тьму». За этой дымовой завесой все прогнило. Масса чиновников казначейства продолжала заниматься своими преступными махинациями с надменностью и безнаказанностью, едва ощущая отдаленные раскаты грома пустых имперских угроз.

    Ритор четвертого века Либаний рассказывал о мучительных сценах, сопровождавших появление сборщиков налогов в городе или деревне.


    …Если торговцы могли возместить убытки за счет спекуляций, то те, которые своими руками едва зарабатывали на жизнь, падали на колени под прессом налогов. Самый нищий сапожник не мог избежать этого. Я видел некоторых из них, кто, простирая руки к небу и показывая свой сапожный нож, клялись, что они не могут больше ничего заплатить. Но их протесты не умеряли алчность жестоких угнетателей, которые преследовали свои жертвы с криками и, казалось, были готовы уничтожить их.


    Еще со времен Константина известны подобные сообщения, в которых говорилось об изъятии налогов насилием и грубостью, о применявшихся методах, в том числе, принуждении детей свидетельствовать против своих родителей и насильственном склонении жен к измене своим мужьям.

    Было бесполезно освобождать от земельных налогов, как это делал в ряде случаев Гонорий, поскольку облагодетельствованные таким образом районы были уже настолько обчищены, что им все равно уже нечем было платить. В таких случаях, как об этом откровенно говорилось в одном из императорских эдиктов, официальное принуждение могло только привести налогоплательщика к печальному концу без какой-либо выгоды для государства.

    От угроз арестов, самые известные из которых содержатся в эдикте Майориана, было мало толку, поскольку в результате только списывались безнадежные долги. Долги, в основном, числились не за бедняками, а за богатыми, которые достигли высокого искусства в задержке платежей, вызывая снова и снова напрасный гнев римских законодателей.

    Возникла ужасная дилемма. Не было сомнений в том, что государство обязано взимать налоги, если оно хочет выжить, и, конечно, неэффективность сбора налогов была одной из причин падения Рима — римляне больше не могли содержать свою армию. Однако это чрезвычайно необходимое наполнение государственной казны приводило к страшной нищете населения.

    Было ли это потому, что требуемые суммы налогов и податей были за пределами платежных возможностей населения? Если так, то задача была безнадежной, и не было смысла для Западной империи пытаться себя защищать, поскольку для этого не было денег. Но кажется, что с большой вероятностью необходимые суммы могли быть уплачены, если бы система сбора налогов была менее репрессивной — и, в результате, более эффективной. В действительности, сборщики налогов были виновны в огромных злоупотреблениях, что приводило к уклонению от уплаты налогов в невероятных масштабах.

    Когда критики системы указывали, что наибольшие страдания приходились на сельских бедняков, в их словах была только правда. Более девяноста процентов всех поступлений государство получало за счет земельного налога, т. е. с сельского населения. И этот налог по своему действию не был прогрессивным, так что его бремя для бедняков было пропорционально больше, чем для богатых. Дополнительная несправедливость возникала из-за неспособности государства при взимании налога принять во внимание качество земли и размеры урожая. К 350 г. суммы, извлекаемые из этого главного источника доходов, утроились за период жизни поколения, что привело к еще большему угнетению и нарастающей жестокости по отношению к землевладельцам при взимании налога.

    Наиболее важным налогом этого рода, используемым в течение многих лет для выплаты жалованья государственным служащим, был опять-таки сельскохозяйственный налог, поскольку он взимался в виде зерна — основного продукта питания в Римской империи. Но поставок зерна часто не хватало, чтобы удовлетворить непомерные запросы сборщиков налогов. Это было неудивительно, поскольку транспортировка зерна осуществлялась примитивными способами, а механизация труда была очень несовершенной. Экономия на рабах не помогала. Не способствовало и новое христианское государство, в котором такие деятели, как Эйсебий и Амвросий объявили науку напрасным трудом, поскольку она не помогала спасению человека на этом свете.

    Кроме того, не хватало рабочих рук. Американский историк А. Е. Р. Боак считает сокращение населения фатальной причиной падения Рима. Его детальные аргументы вызывают возражение, но некоторое сокращение было бесспорным. Набеги, опустошения и нищета — все они сделали свое дело, и когда рентные и налоговые платежи истощили население, зачастую не оставалось денег на то, чтобы вырастить достаточное количество детей и, тем самым, скомпенсировать высокую смертность. Причиной уменьшения численности населения была продажа бедняками своих младенцев в рабство. Ранее это запрещалось законами Рима, но, начиная примерно с 300 г., такая практика официально допускалась, а во время ужасного голода 450 г. широко распространилась. Напрасно Валентиниан III десятью годами ранее своим декретом об освобождении от налогов пытался остановить сокращение сельского населения. Этот процесс зашел слишком далеко, чтобы его можно было обратить вспять.

    Из-за недостатка рабочих рук земля оставалась не обработанной, а сокрушительный налоговый пресс изгонял мелких фермеров из их хозяйств. В среднем уменьшение площади обрабатываемой земли, с учетом эрозии почвы и региональных ' климатических изменений составило от десяти до пятнадцати процентов. По общему мнению эта заброшенная земля была, как правило, на окраинах, так что снижение производства зерна в процентном выражении было меньшим. Тем не менее это означало, что налоговое бремя, которое по-прежнему ложилось на сельское хозяйство, становилось все тяжелее для тех, кто обрабатывал землю.

    Когда последующие римские императоры пригласили германцев в свои провинции, они предполагали, что эти иммигранты, как и солдаты приграничных римских гарнизонов, будут не только нести военную службу, но и в свободное время обрабатывать землю. Однако анализ медлительных неэффективных законов, касающихся оставленных земель, показал, что проблема восстановления земли никогда не была решена и к ней только едва приступали, поскольку так тяжело пробивавшая себе путь налоговая система не давала никаких стимулов для возвращения на землю. Слабая и плохо обустроенная римская экономика показала свою полную неэффективность, не сумев ответить поставленным перед нею требованиям.

    В определенных районах, таких, как Мавритания и территория Среднего Дуная, жило большое число рабов, они составляли существенную часть общей рабочей силы. Однако это не давало желаемого эффекта увеличения общего числа работников. Единственным результатом было дальнейшее снижение доли «свободных» бедняков, поскольку они не могли конкурировать с бесплатной рабочей силой и просто выпадали из рынка труда.

    В большинстве других районов Империи в ту эпоху количество рабов было ничтожно, и они не могли оказать существенного влияния на рынок. Правда, захват военнопленных, продажа младенцев и понижение статуса нуждающихся граждан до положения рабов делали проблему поставки рабов не столь острой, как это было в непосредственно предыдущий период. Но поскольку многих военнопленных вместо отправки на работы в качестве рабов забирали в солдаты римской армии, только небольшая их часть попадала на землю для восполнения нехватки сельскохозяйственных рабочих.

    Во время военного кризиса, в годы, последовавшие сразу после 400-го, правительство Рима предприняло отчаянный шаг, призвав рабов в армию, впервые за многие столетия. Опасность этой меры заключалась в том, что вместо принятия таких патриотических предложений, рабы предпочитали объединиться с захватчиками, которые зачастую были их соотечественниками.

    Историки-марксисты не раз доказывали, что рабство рухнуло в самом конце Римской империи, открывшем новую эпоху в мировой истории, — потому, что рабы и крестьяне вместе с захватчиками извне делали одно общее дело.

    Это, однако, было преувеличением. Были, конечно, случаи, когда рабы помогали врагу. Такое случилось, например, перед битвой у Адрианополя с вестготами и когда Аларих был у ворот Рима. Примерно в 415 г. отдельные рабы, ведомые молодыми знатными людьми, нанимались грабежами вокруг Бордо. Но все это было давно и редко. Рабы играли относительно несущественную роль в истории этого периода.

    Так обстояло дело со свободными бедняками Рима. Аммиан говорит, что они проводили свои дни в винных лавках, харчевнях, играли в кости, убивали время на гонках колесниц и боях гладиаторов. Но Аммиан, по-видимому, преувеличивает, поскольку он всегда с особым предубеждением относился к низшим слоям общества.

    Тем не менее правда, что сто семьдесят пять дней в году посвящалось публичным зрелищам, в то время, как двумя веками раньше эти развлечения занимали сто тридцать пять дней. Правда также, что в середине четвертого века 300 000 римлян имели хлебные карточки, которые давали им право получать от правительства бесплатный государственный рацион. И даже столетием позже, когда население города сильно сократилось, оставалось еще 120 000 получателей бесплатного хлеба. Конечно, население Рима в большой мере паразитировало, но этот городской пролетариат слишком в малой степени определял ход событий, приведших к финалу позднюю Римскую империю.

    С другой стороны, были и «свободные» бедняки из сельских районов, которых правительство в борьбе за деньги для армии обложило налогами со всей строгостью и жестокостью. Юридически отличаясь от рабов, они были в не лучшем положении, но даже в худшем, чем рабы, поскольку часто оказывались в полной нищете. Между этой сельской беднотой и правительством были враждебные отношения — отношения угнетаемых и угнетателя.

    Это было одно из самых серьезных противостояний, подтачивавших Западную империю. Государство и непривилегированное большинство сельского населения находились друг с другом в деструктивной, самоубийственной дисгармонии, которая сыграла прямую и определяющую роль в последующем развале Империи. Из-за этого раскола не собирались налоги, необходимые для содержания армии. А поскольку не собирались налоги, не было чем платить защитникам страны и — Империя рухнула.

    Поскольку мелкие фермеры и сельскохозяйственные рабочие поздней Римской империи были настолько задавлены тяжестью налогового бремени, что больше не могли свести концы с концами, они стали искать защиту там, где ее легче всего можно было найти.

    Целые деревни, например, обратились к местным армейским офицерам за «патронажем». Поскольку эти военнослужащие были готовы изгонять официальных имперских сборщиков налогов, такая практика вначале была объявлена незаконной. Однако в 415 г., по крайней мере в нескольких провинциях, такой патронаж был разрешен при условии, что патроны принимали на себя ответственность на полноту сбора налогов в конкретной деревне.

    Куда большее число деревень — особенно на Западе — вместо солдат выбирало местных землевладельцев в качестве патронов. И так поступали не только деревни, но и многочисленные «единоличники»: большей частью мелкие фермеры, люди, обреченные на нищету, забросившие свои участки земли и отправившиеся под защиту стен ближайших крупных поместий, где они оставались до конца своей жизни. Массовое перемещение населения, вызванное непереносимыми требованиями государства, стало одним из важнейших социальных движений того времени.

    Земельные магнаты были рады заполучить этих бездомных людей, поскольку на селе не хватало рабочих рук. Вот почему, заявлял Сальвиан, «бедняки безоговорочно капитулировали перед богачами». Действительно, это была самая настоящая безоговорочная капитуляция. Люди могли быть уже по уши в долгах перед новым хозяином, прежде, чем они попали в стены его поместья. В любом случае, впоследствии они должны были платить ему ренту в деньгах, либо фиксированные платежи натурой, либо сдавать часть урожая, который им было разрешено выращивать на его земле, либо иногда служить вольнонаемным работником. О безопасности, стабильности, гарантиях от произвола они могли только мечтать. Хуже всего то, что после их побега с собственных владений, правительство настаивало на продолжении уплаты ими налогов с тех участков земли, которые они навсегда забросили.

    Как раз в таких случаях их новые лендлорды оказывались крайне необходимыми, поскольку, как и военные патроны, местные властители были готовы дать от ворот поворот сборщикам налогов; в обмен они получали полное подчинение бесправных людей, отдавших себя на их милость. Но затем лендлорды нашли взаимопонимание с правительством, и дело было сделано: отказники обнаружили себя в налоговых списках по новому месту жительства.

    Диоклетиан для того, чтобы упростить сбор огромных налогов, в которых он нуждался, принудительно прикрепил всех жителей сельских районов к тем местам, где они были зарегистрированы, и запретил им когда-либо покидать эти места. В соответствии с этим принципом (лендлорды с ним согласились) сборщики налогов снова получали свободу действий при условии, что они будут взимать налоги с арендаторов, включая те семьи, которые недавно попали в поместья землевладельцев.

    Валентиниан I строго запретил арендаторам сниматься с места без разрешения их лендлордов, а Феодосии I выразился еще яснее:


    …Для того, чтобы арендаторам не казалось, что они освобождены от налогов и могут странствовать везде, где только пожелают, они должны быть связаны правилом изначальности, по которому, хотя и являются свободнорожденными, должны тем не менее рассматриваться рабами той земли, на которой родились, не имеют прав самовольно покидать ее или менять место жительства, а землевладелец должен осуществлять свои права по отношению к ним с родительской заботой и властью господина.


    Из последующих эдиктов явствует, что любой из тех, кто самовольно покинет места, к которым он приписан, будет рассматриваться совершившим серьезное преступление, акт кражи: «он крадет самого себя».

    В законах часто отмечались случаи неповиновения арендаторов упомянутым выше регулирующим актам и их попытки бежать из поместий, к которым они были привязаны, с последующими объединенными усилиями лендлордов и налоговых властей вернуть их обратно. К пятому веку этим арендаторам даже запретили вербоваться в армию. Надетые на них путы еще отличались от тех, которые связывали античного господина и раба, средневекового хозяина и крепостного; но рабы или крепостные были как раз тем, во что они превращались. Им даже не разрешали предпринимать какие-либо действия, направленные против хозяев даже в рамках законов, а унижения, которым их подвергали, как и большинство принуждений, того времени, переходили по наследству.

    Единственным утешением для этих людей было то, что законы — это было видно по их неоднократному повторению — исполнялись очень неэффективно, так что лазеек для ухода от них было предостаточно. С какими-то законами они смирялись. Но в целом картина тысяч свободных фермеров, постепенно погружавшихся в полную зависимость, представляла собой печальную реальность.

    И все-таки один император сделал попытку помочь беднякам. Это был Валентиниан I. Такой вывод может показаться удивительным, поскольку он сыграл очень большую роль в жестком привязывании арендаторов к поместьям богачей. Но, по-видимому, император руководствовался реалистичными мотивами: могло быть хуже, чем закрепление людей на месте, поскольку таким путем предотвращалась перспектива для этих фермеров и крестьян вообще остаться без работы и без пищи, и это делалось не ради землевладельцев.

    Валентиниан I ясно показал другими поступками, что он крайне заинтересован в благополучии униженных классов, к которым сам когда-то принадлежал. В одном из эдиктов он обращается к их угнетателям с такой напыщенной фразой «невинные и мирные селяне». В другом из своих постановлений он специально обращается за социальной справедливостью к своим собственным налоговым властям, требуя ликвидации льгот для определенных групп лиц, поскольку эти льготы осуществлялись за счет рядового населения Империи.

    С самыми важными заявлениями в 363—370 гг. Валентиниан обращался к официальным лицам, называемым Защитниками Народа, или Защитниками Общества. Их функции напоминали функции омбудсмена в современных странах, в чьи обязанности входило устранение злоупотреблений против отдельных граждан. Но Защитники при Валентиниане должны были по идее помогать непривилегированным классам. В письме своему префекту претории Петронию Пробу император пишет: «Мы принимаем необходимые меры для обеспечения простых людей покровителями для защиты их от несправедливости сильных мира сего».

    В каждом городе префект должен был назначать Защитника Народа, а сам император требовал извещать его лично об именах людей, отобранных на эти посты. Защитники имели право разбираться с любой самой незначительной жалобой, и их долгом было сделать правосудие более доступным для бедных. Императоры и ранее поступали подобным образом, но только Валентиниану I удалось довести свои намерения до реальной всеобъемлющей схемы.

    Однако чудовищным оказалось то, что свои первые указания по этому вопросу император должен был дать Петронию Пробу — известному угнетателю бедноты. Когда Валентиниан умер, институт защитников быстро был предан забвению и никогда уже не смог восстановить своего былого значения. Действительно, Феодосии I поручил задачу отбора защитников городским советникам — тем самым, которые отвечали за взимание налогов.

    Затем Гонорий перепоручил эти назначения комитету, состоявшему в основном из землевладельцев. Первоначальная идея Валентиниана была избавить бедняков от произвола лендлордов.

    А теперь защитники и земельные магнаты объединились в дьявольский союз.

    Итак, в течение определенного периода времени были серьезные успешные попытки облегчить жребий угнетенных. Но они провалились. Масштабы этого провала хорошо прослеживаются по произведениям античной литературы. Правда, большинство авторов того времени были довольно равнодушны к тяжелому положению угнетенных. Однако были и замечательные исключения. Одним из них был Иоанн Златоуст (Джон Хрисостом) епископ Константинополя, который прекрасно представлял себе пропасть между богатыми и бедными. Хотя он исходил скорее из теологических, нежели социальных соображений, он находил различие между этими двумя образами жизни настолько болезненным, что историк Дж. Б. Бюри в своей книге назвал его «почти социалистом».

    Что касается Сальвиана Массилия (Марсейл), то он не высказывал никаких планов изменения ситуации, кроме указания на необходимость морального возрождения. Тем не менее грехи, за которые, как ему казалось, Бог покарал мир, безусловно определялись как грехи материального угнетения. Время, в котором он жил, как и девятнадцатый век, было временем, когда собственность считалась позором и бесчестьем. Сальвиан питал отвращение к богатству и ненавидел его обладателя. Он был настолько выраженным радикалом, что никакой класс не находил у него добрых слов, кроме бедных, чью судьбу он оплакивал с неизменной печалью.


    …Налогообложение, каким бы грубым и жестоким оно не было, стало бы куда мягче, если бы все разделили поровну по обычному жребию. Но ситуация становится все более постыдной и ужасной из-за того, что не все несут это бремя вместе. Взносы богатых изымаются у бедных, а слабый несет ношу сильного. Единственной причиной того, что они не несут вместе всю ношу, это то, что вымогательства много больше их возможностей …

    Бедные первыми принимают ношу и последними получают облегчение. Где бы (как это случалось и позже) правящие власти, желая лучшего, не принимали бы меры для помощи несостоятельным городам, снижая в какой-то мере налоги, мы сразу видим, как богачи делят между собой помощь, предназначенную для всех, поровну. Кто тогда вспоминает о бедных?.. Что я могу еще добавить? Только то, что в этот момент о бедных, как налогоплательщиках, забывают, за исключением времени, когда на них надо возложить бремя налогов. Они выбывают из числа граждан, когда надо распределить помощь.

    Можем ли мы при таких обстоятельствах считать, что мы не заслуживаем сурового Божьего наказания, если мы сами постоянно наказываем бедных?


    Опытный ритор, Сальвиан нарисовал эту картину в самых черных тонах, какие он только мог подобрать. Но есть достаточные доказательства тому, что реальная ситуация была вряд ли лучше той, о которой он сообщает. Например, Сидоний, когда он стал епископом Арверны (Клермон-Ферран), осаждали толпы нуждающихся просителей, которые открыли ему глаза на социальные бедствия его поколения. А мрачный автор христианских рождественских проповедей Гауденций писал, что крестьян, умерших от голода, либо вынужденных принять убежище от церкви, было так много, что ему было очень стыдно назвать их число.

    В результате, тысячи людей, отчаявшихся в возможности частной жизни, стали объединяться в бродячие шайки грабителей и бандитов. Эти партизанские группы, эквивалент сегодняшних появляющихся и скрывающихся террористов — люди, выброшенные из социальной системы, которую они считали неприемлемой — поглощались не только дезертирами из армии, но и толпами нищенствующих горожан. Все это случалось и раньше, но теперь проблема приняла совершенно ужасающие размеры.

    О бандитизме значительных масштабов сообщали из Италии, Северной Африки, Испании и с Дуная. Но самые большие беспорядки происходили в Галлии. Еще в третьем веке она была одним из самых беспокойных районов, а теперь здесь то и дело возникали социальные взрывы. Галльские банды приняли на той или иной стадии старое имя Бакауды, или Багауды, что означало «восставшие». Их цель, как и все полувоенное движение, возможно, носила определенную националистическую окраску. Это была эпоха, когда распад центральной власти означал возрождение региональных субкультур, особенно в таких странах, как Галлия, где во многих районах люди еще сохраняли свой родной язык.

    Аммиан сообщает о серьезных волнениях в Галлии в 369 г. Позже, в течение ряда лет, между 401 и 405 годами, банды мародеров активизировались в Альпах. Затем, в течение следующего десятилетия, вооруженные люди в Британии ушли из групп местной самообороны, на которые так надеялся император Гонорий, и превратились в разбойников, действующих почти в масштабе общенационального восстания, объединившего арендаторов и рабов против лендлордов.

    В 435 г. новые крупномасштабные волнения того же рода возникли в Галлии под началом некоего Тибатто; он обратился за помощью к рабам и продержался против римлян в течение двух лет. 440-е годы были свидетелями возрождения подобных волнений под предводительством лекаря по имени Евдоксий, который в конце концов бежал к гуннам. И в Испании, не впервые, беспорядки вылились в восстание, длившееся до тех пор, пока армия вестготов, посланная Аэцием, не разбила восставших в 454 году.

    В любопытной пьесе в стихах под названием Протестер (Жалобщик), которую относят к началу пятого века, рассказывается, как Багауды сформировали рудиментарные политические структуры, включая собственные народные суды, «где смертные приговоры вывешивались на ветвях дуба, либо прикреплялись к человеческим останкам». Беспорядки, распространившиеся на широкие просторы провинций, были настолько всеобъемлющими, что отчаявшиеся люди, бежавшие как от правительства, так и от лендлордов, были вынуждены брать дело защиты в свои руки.

    Напрасно имперские власти разражались угрозами. В конце четвертого века было объявлено, что любой, оказывающий бандитам помощь или предоставляющий им кров, будет наказан плетьми, либо даже сожжен живьем. Право использования оружия против таких лиц предоставлялось каждому члену отрядов общественной самообороны; законом 409 г. было предусмотрено, что слова «пастух» и «бандит» следует считать синонимами.

    Однако семью годами позже, в связи с «бесчисленными бедами нашего времени» было решено объявить амнистию в надежде, что более мягкая политика успокоит эти вооруженные шайки. Увы, ни одна из этих мер, ни жесткая, ни примирительная, не позволили восстановить общественный порядок.

    И чему удивляться, спрашивает Сальвиан. В отличие от большинства своих современников он был чрезвычайно враждебен к тем мерам, которые принимал Аэций против бандитских шаек. В их бегстве от общества и чинимых беспорядках он обвинял римских правителей и высший класс общества. Бандитизм, заявляет он, универсален, и никто не может чувствовать себя в безопасности от него. Но, по его мнению, так называемые бандиты были ни в коей мере не виновны. Их поступки были полностью спровоцированы поведением им нечестивых и кровожадных угнетателей.


    …Бедных грабят, вдовы стонут, сирот притесняют, так что многие, даже люди знатного рода, получившие либеральное воспитание, ищут совместного с врагами убежища во избежание смерти в условиях всеобщих гонений. Они ищут у варваров прощения римлянам, поскольку не могут вытерпеть варварское бездушие у римлян …

    Мы превращаем их несчастья в преступление, мы клеймим их прозвищем, которое напоминает об их утратах, прозвищем, которое мы сами придумали, чтобы оскорбить их. Мы называем смутьянами и преступниками тех, которых мы сами обрекли на преступления. По какой еще причине мы заставили Багаудов спасаться от наших несправедливых действий, неправедных решений властей, издевательств со стороны тех, кто обратил возмущение общества на повышение своего личного благосостояния и превратил налоговые обвинения в возможности для грабежа?

    Вместо того, чтобы разумно управлять своими подданными, власти, как дикие звери, пожирают их, питаясь не только их собственностью, как это делают обыкновенные бандиты, но и их разодранной плотью и их кровью. Пришло время, когда люди, наполовину раздавленные и уничтоженные грубыми вымогательствами, становятся настоящими варварами, так как им не разрешают быть римлянами. Они уже готовы становиться теми, кем они никогда не были, поскольку им запрещают быть теми, кем они когда-то были; и их вынуждают изо всех сил защищаться, поскольку они обнаруживают, что уже полностью утратили свою свободу.

    Как наше нынешнее положение отличается от былых времен? Те, кто ранее не присоединился к Багаудам, вынуждены сделать это сейчас. Беспредельные страдания бедняков побуждают их стремиться стать Багаудами, но им мешает их слабость. Они как пленники под игом врага, выносящие пытки по необходимости, а не по своему выбору; сердца их рвутся к свободе, а они переживают ужасы рабства. Так обстоят дела среди почти всех низших классов.


    Давным-давно, казалось, прошла целая вечность, был золотой век ранней Империи, когда, как верил Аммиан «знатные и бедняки в едином порыве и согласии стремились отдать жизнь за свою страну, чтобы обрести спокойную и мирную жизнь на небесах». Эти времена, конечно, прошли, а за ними последовало фундаментальное саморазрушающее отсутствие какого-либо единого духа нации. «Мужчины сражаются не так, как это делалось в старину, — приводит Маколей древнюю римскую пословицу в своей поэме Гораций. Но такой же серьезной в эти времена поздней Империи была неудача в сборе налогов, крайне необходимых для поддержания боевого духа армии.

    Конфликт между властями и народными массами был одной из главных причин крушения Империи. Маркс использовал эту ситуацию для иллюстрации своего мнения о том, что классы вообще не имеют общих интересов, а их борьба друг против друга является бесконечной. Но Маркс также заявил, что особой причиной падения Римской империи была опора ее социального строя на рабство, что привело к феодальной системе, взорвавшей имперскую структуру изнутри. Быть может, точнее следовало бы сказать, что одной из главных причин развала Империи было то, что «свободное» население, которое обязано было обеспечивать благосостояние государства, настолько жестоко грабили взиманием чрезмерных налогов, что оно больше не смогло платить и, в результате, вообще потеряло свободу, а пустая оболочка государства, оставшегося в изоляции, не смогла противостоять вторжениям извне.

    Вот таким было ужасное разобщение между государством и огромной массой его подданных, и, естественно, между богатыми и бедными.

    Глава 4

    БОГАЧИ ПРОТИВ ГОСУДАРСТВА


    В предыдущей главе обсуждались трагические обстоятельства, приведшие правительство Рима к прямому конфликту с доведенным до нищеты большинством своих подданных. Такой же бесславный итог ожидает государство, когда его правительство находится в конфронтации с высшим классом. Именно эта ситуация самым очевидным образом возникла в Древнем Риме — несмотря на все привилегии, которыми обладал этот класс — и стала еще одним видом разлада, предопределившим окончательный развал.

    На закате Римской империи высший слой общества в основном состоял из лиц, носивших титул сенаторов. Еще при первых императорах сенат, этот совещательный орган, мнение которого определяло важнейшие государственные решения, превратился в подчиненный и мало что значивший институт.

    Во времена распада Империи произошли большие изменения, и в том, что касалось сенаторов, это были изменения к лучшему. Хота сам сенат, как государственный орган, так и продолжал мало что значить, его отдельные члены получили значительно большую власть, чем когда-либо ранее.

    Те из них, кто обычно заседали в здании сената в Риме, имели мало общих дел с императором, который, как правило, находился в Медиолане (Милан), а позднее в Равенне. Последствия его отсутствия были в чем-то неблагоприятны для роли сената, а в чем-то положительны. Доктрина «где Цезарь — там и Рим» и тот факт, что в Риме обычно не было императора, казалось, мог свести сенат до малозначительной роли городского совета. И именно так зачастую выглядело его положение. С другой стороны, перемещение императора и его двора в другие города обеспечивало сенаторам («призванным отцам») куда большую степень независимости. Более того, Константин, чей переход к христианству вынудил его дать отступного языческой аристократии, увеличил число важных постов, доступных сенаторам.

    Правда, он отлучил их от армии, их не допускали туда очень много лет, но ежегодная пара консулов, должность которых тогда еще много значила, была поднята по своей престижности на максимальную высоту по сравнению с временами ранней Империи: эти места теперь полностью резервировались за наиболее видными приближенными императора, его близкими друзьями, которых он называл своими компаньонами. У них не было больших забот в период пребывания на посту консула. Как заметил Гиббон, консул времен поздней Империи «мог без помех созерцать свои собственные достоинства». Но за время консульства все члены семьи консула и его потомки навсегда попадали в число аристократов, а также, как правило, обогащались.

    Так что, хотя собственно Рим больше не являлся центром событий, ведущие граждане города добились такой степени личного влияния, которой они не обладали предыдущие четыреста лет. Классовое самосознание было чрезвычайно высоким. Сим-мах, сам видный аристократ, замечал, что «голубая кровь кричит о себе и всегда признает своих». В то же время аристократическая структура не была полностью замкнута у своего основания. Поэт Осоний, например, пробился в привилегированные слои общества и, проявляя гнетущее подобострастие к людям высокого происхождения, преуспел в выгодном устройстве всех своих родственников.

    Однако его соавтор Клодиан говорит о повсеместном негодовании сенаторов, когда евнух Евтропий стал консулом на Востоке; Иероним пишет об охватившей их ярости из-за того, что человек низкого происхождения, «селянин», отхватил у них пост консула, который, как они считали, по праву принадлежал им. Более того, большинство писателей считало само собой разумеющимся, что низшие классы должны относиться к консулу и сенатору с безмерным почтением.

    Со времен ранней Империи значение термина сенатор существенно расширилось. Теперь лица, носившие это звание, никоим образом не относились только к сравнительно малому числу высокопоставленных людей, действительно восседавших в сенате. Местом их собраний во времена поздней Западной империи была курия, которая и сегодня располагается у Римского Форума. Она едва могла вместить 600 человек, входивших в сенат во времена ранней Империи. А теперь в ее состав входило около 2000 сенаторов, не считая еще 2000 их коллег в аналогичном государственном органе в Константинополе.

    Эти 4000 сенаторов были разбиты на три группы в соответствии с их имущественным цензом, каждая со своей степенью привилегий. К 450 г. двум нижним группам было разрешено не посещать заседания сената. Еще раньше было принято постановление о том, что сенаторы Запада обязаны жить в Риме. Но это правило устарело, и должно было быть формально отменено, поскольку большое число сенаторов, включая многих, принадлежавших к высшей из трех по иерархии групп, предпочитали жить вне столицы и даже вне Италии, в пределах своих огромных поместий. Но, будучи географически далеко друг от друга, эти главные аристократические фамилии поддерживали друг с другом тесные связи, образуя замкнутые самоподдерживающиеся конгломераты по всем территориям Запада, доминирующие над окружающим политическим ландшафтом.

    Хотя сенаторы нижних групп постепенно опускались и сливались с более низкими слоями общества в их тенденции к всеобщему обнищанию, самые богатые аристократы становились все богаче и богаче. Известно о людях, чьи арендаторы приносили им годовой доход в четыре тысячи фунтов золота плюс прибыль, которую они получали от продажи зерна, вина и других продуктов. Эти люди, в среднем, были впятеро богаче своих предшественников на заре Империи.

    В Риме и Константинополе сенаторам, назначенным на посты консулов, полагалось по закону отпраздновать это назначение путем щедрой оплаты общественных развлечений или игр. Августин резко критиковал тех богачей, кто был готов разориться, лишь бы поразить окружающих своим расточительством. Некий Петроний Максим, ставший впоследствии в 455 г. на несколько недель императором, потратил 4000 фунтов золота на такие игры. Симмах, когда его сын получил высокую должность, потратил 2000 фунтов. Хотя и называвшийся современниками человеком среднего достатка, Симмах владел тремя домами в Риме и, по меньшей мере, тринадцатью домами в различных районах Италии, не считая недвижимости в Сицилии и Африке.

    Одна из отшельниц, очень интересовавшая Иеронима, святая Мелания Младшая, владела поместьями в Италии, Африке, Испании, Сицилии и Британии. Ее собственность в Сицилии обслуживалась за счет дохода от шестидесяти ферм и обрабатывалась 400 рабами. При таком состоянии дел она одним актом освободила 8000 рабов. И тем не менее она была умным и проницательным финансистом. По словам ее биографа «благословенны будут те, кто предвидит и продает свою собственность перед приходом варваров». И она и ее семья хорошо понимали необходимость вовремя перевести свои денежные доходы на Восток.

    Как показало отношение к своей собственности таких людей, как Симмах и Мелания, любому, кто хотел добиться финансового успеха, следовало вкладывать свои деньги не в производство каких-либо товаров, а в землю. Христианские моралисты, такие как Амвросий и Иоанн Златоуст нападали на богачей, покупавших дом за домом и поле за полем, выбрасывая на улицу прежних владельцев и захватывая целые деревни в свои собственные ненасытные руки. Когда поэт Рутилий Намациан плыл вдоль Этрусского побережья в 416 г., он наблюдал эти безграничные владения вдоль берега.


    Мы плыли на север за Алию, и Пиржи
    Вскоре остался позади.
    Сегодня перед нами огромные поместья,
    А когда-то это были маленькие деревушки.

    Многие огромные здания, возвышавшиеся на этих землях, были укреплены, как замки; это были почти неприступные крепости, в которых искали убежища бедняки и перемещенные лица. Поместья стали маленькими ограниченными королевствами, экономически и социально независимыми, заполненными наемными сельскохозяйственными рабочими, рабами, ремесленниками, охранниками, управляющими и прихлебателями.

    На мозаике некоего Юлия из Карфагена виден один из таких сельских дворцов со стенными башнями; а семьи мавританских вождей, таких, как Фирм и Гильдо, достаточно могущественных, чтобы восставать против правительства в 373 и 397 годах, жили в такого же рода дворцах на скалах.

    Сидоний дает описание другого огромного дворца, галльского Бурга Леонтия у слияния рек Дуран (Дордон) и Гарумна (Гаронна). Действительно, в Галлии была особенно заметна концентрация могущественных землевладельцев, которые все больше и больше жили в деревне и редко наезжали в Рим — энергичная сенатская аристократия из около сотни семей, унаследовавших свою династическую власть и содержавших собственную вооруженную охрану.

    Многие из деревень, располагавшихся у этих замков, до сих пор сохраняют в своих названиях имена владельцев — Джуллий (Юлий), Витри (Виктор), Савиньи (Сабин), Лезигни (Лициний). Настолько могущественны были эти римско-галльские лорды, что император Гонорий во время кризиса рассредоточил контроль над страной, фактически передав власть на местах в их руки. В 455 г., собравшись в Арелате (Арль), они даже провозгласили выходца из своих рядов, Авита, императором.

    Этот акт был триумфом галльских дворян перед римской аристократией, хотя и очень быстротечным, поскольку Авит был низложен и вскоре умер. Его сын Экдиций был достаточно богат, чтобы поддержать 4000 страдающих бедняков во время голода — благотворительность, которую никто из его соседей землевладельцев никоим образом не поддержал.

    Взгляд на одежды какого-либо из этих аристократов показывает, как изменились времена. Чисто белые одеяния ранних римских сановников ушли в прошлое. Сенатор четвертого века носил льняную тунику (камизию) с шерстяной мантией (далматиком), накинутой поверх нее. Верхняя часть далматика представляла собой плащ с жестким капюшоном, либо прозрачную ткань, легко развевавшуюся сзади. Эти одежды украшались великолепными узорами с добавлением платков и шарфов. Женщины носили шелковые платья, расписанные золотыми нитями. Иероним часто приводит злые портреты экстравагантно разукрашенных драгоценностями матрон; Аммиан также предпринимает целый ряд яростных атак на кричащую роскошь богачей. Так же поступает и радикальный Сальвиан.

    Без сомнений, богатые римляне и галло-римляне жили великолепно. Но картина, нарисованная Аммианом, в какой-то мере является умышленным литературным изложением традиционной сатирической темы. В любом случае, он был человеком Востока, чувствовавшим себя уязвленным, поскольку не стоял на тех же ступенях социальной лестницы Рима. Действительно, нет оснований предполагать, что римские сенаторы были куда более экстравагантны, чем на заре Империи. Прав греческий историк Олимпиодор, когда заявляет: «Каждый из видных домов Рима имел у себя все то, чем, по-видимому, обладал средних размеров город — ипподром, форумы, храмы, фонтаны и бесчисленные бани». Но другой, весьма осведомленный писатель того же времени, Макробий, благодарит своих современников за то, что они вели менее роскошный образ личной жизни, чем их предшественники. В восемнадцатом веке Монтескье частично связывает развал Рима с избыточной роскошью его богачей; ему следуют бесчисленные художники и кинопродюсеры, рисующие сцены оргий и пуритански заключающие, что падение Рима явилось самоочищением общества, погрязшего в разврате. Но такая же или большая роскошь существовала в течение столетий без какого-либо летального исхода.

    Куда более серьезным является другое обвинение, которое может быть предъявлено этим сенаторам-аристократам позднего Рима. «В этом городе, — сообщает гость с Востока, — есть сенат состоятельных людей … Каждый из них должен исполнять свои обязанности на высокой должности. Но они предпочитают этого не делать. Они стоят в сторонке и предпочитают в праздности наслаждаться своим богатством».

    Как и многие сегодня, богачи чувствовали, что политика это грязное дело, которого они стремились избегать. В конце 300-х и начале 400-х годов они таким образом предали Империю и послужили ее падению. Как в Риме, так и в провинциях знать не использовала свой вес в общественной жизни. Будучи освобожденными от службы в качестве городских советников, состоятельные люди защищали только интересы собственных поместий и способствовали успехам своих друзей. У самого заката Западной империи в ее политической жизни произошло очень важное изменение — к этому времени землевладельцы стали могущественнее, чем сам император и успешно овладели государственными учреждениями. Но многие оставались в стороне даже и тогда и были равнодушны к призывам о помощи, раздававшимся отовсюду.

    Тогда такое отношение было едва ли в новинку. Для хорошо обустроенной жизни знатного римлянина некоторая степень праздности и отчуждения от событий общественной жизни считалась само собой разумеющейся. Тем не менее аристократия поздней Империи с обескураживающей беззаботностью бездельничала, когда погибал Рим.

    Сальвиан очень хорошо это понимал и заявил, что чем выше положение человека в обществе, тем большим он обязан обществу и тем больше его вина, если он плохо исполняет свои обязанности. Сидоний также призывал к ответу за преступное равнодушие своих галло-римских друзей и писал одному из них, некоему Сягрию, стараясь пробудить в них общественное самосознание.


    …Почему идут по проторенной борозде и забывают о всякой гордости в погоне за одеждами консула? Не порочьте свою репутацию постоянным проживанием в поместье … Я не хочу сказать, что мудрый человек должен забыть о своих личных делах, но он должен поступать по известному принципу — исходи не только из того, что ты хочешь иметь, но и из того, кем ты обязан быть.


    Более того, в течение короткого, но блестящего периода Сидоний не раз претворял в жизнь то, к чему он призывал в своих молитвах. Все это происходило в 471—475 гг., когда он, будучи епископом Арверна (Клермон-Ферран), помогал Экдицию в обороне против вестготов до тех пор, пока правительство Империи не отвернулось от него и уступило вестготам эти земли. В оставшиеся годы жизни Сидоний еще несколько раз вмешивался в общественные дела.

    Тем не менее девять книг его писем, адресованных многим друзьям и близким, в хорошей литературной форме очень живо иллюстрируют то самое уединение в башне из слоновой кости, о котором он так сожалел в письме к Сягрию. Будучи страстным патриотом, Сидоний в своих письмах очень точно описывает аристократию, которая жила под нависающей тенью германцев, а сама продолжала купаться в последних теплых лучах заходящего солнца Империи, совершенно равнодушная к надвигающейся темноте. Десять книг эпистолярного наследия Симмаха, жившего за два поколения до Сидония, свидетельствуют о том, что и в Риме изысканная аристократия метрополии того времени была страшно далека от общественной жизни и ничуть не беспокоилась о грозящем шторме.

    Когда автор книги О делах войны предполагал, что крупные землевладельцы, жившие в тех районах, которым угрожало вторжение германцев, будут помогать укреплять оборону Империи, он, по-видимому, просто невесело шутил. Он должен был знать, что нет никаких шансов надеяться на это. Лендлорды были заинтересованы только в поддержании в хорошем порядке оборонительных укреплений собственных дворцов. Хотя на словах они были преданы романтическим традициям Вечного Рима, многие аристократы не хотели даже пошевелить пальцем во имя спасения империи. Поэтому Орозий и Сальвиан обвиняли целый ряд аристократов в том, что они перебежали к варварам, которых они даже подкупали, добавляет Орозий, чтобы сопровождать их и тащить на ними багаж.

    Правда, эти землевладельцы со своими грамотеями, библиотеками и литературными вкусами, даже того не осознавая, сыграли историческую роль в передаче культуры прошлого будущим поколениям как во все годы Империи, так и после ее крушения. Но их бегство от практических задач службы отечеству, обороны Империи было одной из главных причин ее падения.

    Один из таких землевладельцев, поэт Осоний, резко возражал своему другу-магнату Паулину, намеревавшемуся бросить свои земли и стать священником, указывая на тот хаос, который может воцариться после разграбления его поместий. С равным основанием можно было доказать, что собственники были центробежными силами деструкции государства. Это было связано не только с их пассивным отношением к нуждам Империи. Они подрывали основы государства и самым активным образом, поскольку из всех препятствий эффективному и честному администрированию эти были наихудшими — они грубо изгоняли сборщиков податей, давали убежище дезертирам и разбойникам, неоднократно злоупотребляли законом.

    Симмах не сомневался в том, что любой правитель провинции, исполняя свои обязанности в качестве судьи, отдает предпочтение аристократам и нетитулованным дворянам перед простым людом. Они владели своими собственными частными тюрьмами: Феодосии I, получая жалобы на их возмутительное высокомерное поведение, запретил им пользоваться такими тюрьмами, но все было напрасно. Аммиан говорил о местных властителях, чья «личная собственность многократно возрастала во время общественных катастроф». Когда германцы вторглись в Империю в 410 г., чрезвычайный эгоизм некоторых землевладельцев — особенно восхитительной дамы по имени Проба — превращал ужасный проблемы, стоявшие перед правительством, в значительно более тяжелые, чем они были изначально.

    Императоры и их советники были очень озабочены тем, что олигархия сенаторов в каждой провинции создавала барьеры между обычным гражданином и правительством, а патронаж, который устанавливали лендлорды над своими арендаторами и окружающим населением, разрушал власть и права имперской администрации.

    Конечно, правители регулярно издавали законы, направленные на ограничение такого патронажа, в конце концов, они «вообще повсеместно упразднили понятие патрона». Но все это было бессмысленным актом, поскольку нигде ничего не изменилось. Действительно, последующие императоры были вынуждены отказаться от подобных мер. Сенаторы достигли такого могущества, что те из них, кому это было нужно, были в состоянии войти в правительство и в высшие сферы имперской власти. Несмотря на обреченные попытки Валентиниана III восстановить общепринятые ступени продвижения, высшие посты автоматически доставались сенаторам.

    Более того, некоторые из богачей-«патронов» были самыми жестокими угнетателями бедняков. Отец Симмаха, Абиан, заявлял, когда не хватало вина, что «лучше он будет гасить известь своим вином, чем продаст его черни». Возможно, это и не столь важно, но эти слова говорят о жестоком классовом антагонизме в обществе.

    Прискорбно, что землевладельцы имели право голоса при назначении защитников народа, в чьих обязанностях было опекать бедняков. Кроме того, эти процветающие собственники были сами освобождены не только от всех муниципальных повинностей, но и от многих налогов. Что же касается тех налогов, которые им полагалось платить, то именно они усовершенствовали разнообразные методы ухода от них, либо отсрочки платежей. Это означало, что бремя, ложившееся на бедняков, становилось соответственно тяжелее. И как только объявлялись налоговые скидки, именно богачи, а не бедняки пользовались ими.

    Ряд имперских декретов, весьма неэффективных, показывает, что состояние дел очень беспокоило правительство. Сальвиан вряд ли преувеличивает, когда заявляет, что богачи виновны в гибели бедняков.


    …Кто может найти слова, чтобы описать гнусность нашей нынешней ситуации? Теперь, когда римское государство уже угасает или, по крайней мере, испускает последнее дыхание в том самом углу, где, казалось, еще теплится жизнь, умирает, скованное путами налогов, как лапами бандитов, остается еще много богатых людей, чье бремя налогов лежит на бедных; иначе, есть очень много богатых людей, чьи налоги убивают бедняков. Я сказал очень много, боюсь, я должен был бы, по правде, сказать все.

    Богатые становятся богаче за счет уменьшения бремени налогов, которое они и так легко несут, а бедные гибнут от увеличения налогов, которые им всегда было трудно выносить. Так что превозносившееся лекарство чаще всего возвышает одних, и так же часто губит других. Для одного класса это проклинаемая всеми награда, а для другого — проклинаемая всеми отрава.


    Конечно, правящая верхушка на местах держала всех и вся в полном подчинении. Они сами взимали налоги со своих арендаторов. Это была только часть их отношений с правительством, и в силу этих отношений они занимали большинство официальных должностей. А потому Валентиниан III в 450 г. нашел дипломатически целесообразным выразить симпатию богачам, как налогоплательщикам, за лишения, которые они якобы несли.

    Но даже и тогда они не устремились к патриотической покорности. Напротив, они зачастую оставались враждебными по отношению к императору и держались в стороне от его советников. В течение долгого времени многие из них оставались язычниками, тогда как их правитель был христианином. А их отношения с вооруженными силами, с которыми им запретили иметь дело, были особенно плохими. Их сопротивление каждой попытке призвать в армию их работников оставалось, как мы уже говорили выше, ярко выраженным, и в этом они все более преуспевали.

    Здесь будет уместным сказать о кратком перерыве в политических и финансовых успехах богатых землевладельцев и сенаторов. Их стремление к обогащению было на время прервано Валентинианом I, дунайским солдатом, не принадлежавшим к этому магическому кругу и ненавидевшему их самих и их влияние. Конечно, им крепко досталось от него, и на короткое время произошло что-то вроде полного раскола между правительством и аристократией. Назначение императором префектом претории известного энергичного аристократа Петрония Проба было попыткой примирения с наиболее влиятельными благородными семьями в его правление, которое вскоре закончилось.

    Однако некоторые писатели того времени, пропитанные аристократическими традициями, были способны дать отпор Валентиниану I — если и не в лицо, то хотя бы после его смерти. Одним из таких был Аммиан, который, хотя и был унижен аристократами, ушел с головой в их культурные ценности. Аммиан допускал, что Валентиниана I нельзя представлять, как «полудеревенщину», каким был его брат, но он не мог питать какие-либо симпатии к семье, привыкшей пить скверное пиво в своей родной придунайской провинции.

    Этот снобизм по отношению к людям другого социального круга был одним из наиболее распространенных и неприятных явлений античного мира и оказался очень опасным во времена, когда благополучие Империи и даже ее судьба зависели от таких инородцев — людей типа Валентиниана I и его придунайских друзей-соотечественников, которые в его время спасли Рим более чем на сто лет и поставляли стране лучших императоров и солдат.

    Такие предрассудки исчезают нелегко. Историк Дион Кассий в начале третьего века уже описывал таких придунайцев как грубых, диких, примитивных скандалистов, а о Галерии, императоре из деревни у Флоренциана (Дакия Рипенсис, ранее Верхняя Мезия), правившем с 305 по 311 г., было сказано, что он принимал законы «грубые и неотесанные, соответствовавшие его пастушьему происхождению. Один из его преемников, Юлиан, был вынужден слушать ораторов, насмехавшихся над грубым, деревенским окружением этих придунайских императоров. Многие писатели вообще выражали ужас перед варварами-карьеристами. Утонченный Симмах придирался к «чужестранным дорогам» друзей и соотечественников Валентиниана I. Все это носило крайне негативные формы, и когда тот же дух неприятия распространялся на все германские элементы в правительстве и армии, это становилось смертельно опасным. Соглашаясь с таким отношением к инородцам, сенаторы вносили еще один вклад в дело крушения Империи.

    И в то же время, когда Запад пал, все аристократы сразу же с определенной долей иронии установили прекрасные отношения с германцем Одоакром, который привел их к бесславному концу, и стали сотрудничать с ним по всей Италии. Так и в Галлии земельная аристократия перенесла переход к появлению германцев без особого материального или духовного ущерба — опираясь на зарождающиеся феодальные отношения в германских королевствах, отличавшихся гибкой классовой структурой.

    Но какого бы обоснованного порицания не заслуживал класс римских сенаторов, вина лежит не только на нем. Одна из причин заключалась во все возрастающей неспособности властей защитить как собственников, так и их собственность, как, впрочем, и любой другой класс. Правительство должно быть хозяином в своем собственном доме, чего нельзя сказать о правительстве позднего Рима. Несмотря на все его страстное желание мобилизовать все для взимания денег, оно потерпело неудачу в своих последних усилиях добиться этого, а потому государство и рухнуло.

    Глава 5

    СРЕДНИЙ КЛАСС ПРОТИВ ГОСУДАРСТВА


    Властители поздней Западной Римской империи преуспели в полной изоляции богачей и сокрушении бедняков. Точно так же они сперва изолировали, а затем сокрушили основную часть тех, кто жил между этими двумя полюсами общества — средний класс.

    Средний класс всегда был становым хребтом Римской империи, как это было и в греческих городах-государствах ранее. Этот класс играл главную роль в Римском мире потому, что империя состояла из городов и более или менее автономных городов-государств, известных зачастую еще до возникновения самого Рима. При общем подчинении правителям римских провинций каждый из городов имел собственную территорию, в ряде случаев — большие земельные угодья. Провинции, и особенно те, которые занимали более развитые районы, представляли собой нечто большее, чем совокупность этих городов и их территорий. Это была — и продолжала существовать в течение столетий — урбанистическая цивилизация, в которой средний класс, живший в городах, составлял центральный и жизненно важный элемент. Интересы сельского населения практически во внимание не принимались.

    В третьем веке нашей эры положение этих городов резко ухудшилось. Набеги извне и восстания внутри нанесли им и их местным правителям большой урон, а из-за денежной инфляции их золотые запасы и земли растаяли. Военные императоры того времени не очень сожалели об этом, многие из них не питали симпатий к урбанистической греко-римской культуре и чувствовали себя ближе к сельскому населению, которое представители этой культуры всегда игнорировали.

    Когда, незадолго до 300 г., императорам военного склада жесткими тоталитарными мерами удалось стабилизировать имперский режим, города не получили стимулов для возрождения. Константин Великий и его сыновья конфисковали у городов их доходы от налогов и аннексировали большую часть остававшейся у них территории, а затем, после временного послабления при Юлиане, подобные меры были применены Валентинианом I. Позднее городам было предоставлено достаточно средств для ремонта общественных зданий, но новое строительство оставалось строго ограниченным.

    Города выглядели полуразрушенными, а вся старая цивилизация среднего класса пришла в упадок. Историк Зосим связывает этот развал в основном с деятельностью Феодосия I. Частично это утверждение вызнано тем, что автор, язычник, сожалел о фанатичном христианстве императора. И тем не менее он прав в своей общей оценке эры Феодосия, как периода продолжительного и интенсивного распада городов.

    Процесс депрессии продолжался и впоследствии. Те поверхностные впечатления, которые нам дает история жизни поздних городов, далеко не воодушевляют читателя. Когда посланник Рима Приск из Панин (Барбарос) посетил в Трейсе Аттилу, один торговец из империи, встреченный им при дворе гуннов, жаловался, что римские граждане, с которыми он расстался дома, больше не питают никаких надежд. Вдобавок к отношению имперских властей, города страдали от разбойников-германцев, набеги которых наносили большой ущерб. Хотя некоторые античные авторы переоценивают разрушительный эффект вторжений извне, они были достаточно серьезны и причиняли немало бед городам.

    В такой обстановке жители городов становились крайне инертными. Их единственной целью было предотвратить разграбление своих домов и собственности захватчиками. Если им это гарантировали, они обычно были готовы подчиниться. И все-таки германцы часто причиняли им серьезный вред. Сидоний платит поэтическую дань наполовину разрушенному городу Нарбо (Нарбонн) в Южной Галлии: «Эти великолепные руины делают вас героями в наших глазах».

    Моралист Сальвиан, с другой стороны, осуждает непрерывный энтузиазм жителей Тревери (Трира), проявляемый в их играх на площади, где уже трижды происходили грабежи и разбой. «Народ Рима, — заявляет он, — гибнет и смеется». Они, конечно, гибли; по крайней мере гибли их города. Эти традиционные общественные объединения стали просто тенью своего прежнего энергичного облика.

    Существенным элементом урбанизированного среднего класса были куриалы, члены городских советов или курии. Этот титул распространялся на их сыновей и потомков. Советники стремились стать группой с правом наследства, поскольку только такие основательные граждане — те, которые имели собственность, передаваемую от отца к сыну, — могли выдержать растущее финансовое бремя. В наступившие времена люди все в меньшей мере стремились занять пост советника, однако империя заставляла их соответствующим образом служить.

    Горожане находили различные пути ухода от этого принуждения. Существовал большой перечень освобожденных категорий лиц, включающий не только различных профессионалов, священников и арендаторов государственных ферм, но также сенаторов и всадников, которые шли вслед за сенаторами в финансовой иерархии. Нежелание богачей входить в городские советы говорит о том, что членство в этих органах передавалось высшим слоям среднего класса. Так, например, все землевладельцы рангом ниже сенаторов и всадников имели право — или даже были вынуждены — войти в городской совет, если в пределах границ территории города они владели двадцатью пятью римскими акрами земли (пятнадцатью в современных единицах измерения).

    И их отпрысков, когда приходила им очередь, принуждали служить в совете. (В этом отношении они были в одинаковом положении с коммерческими корпорациями, которые стали заметной чертой жизни поздней Римской империи, и их члены также могли рассматриваться как представители среднего класса. Поскольку корпорации поставщиков продуктов и судовладельцев представляли собой для государства жизненно важные службы, их также использовали в советах путем наследственного принуждения — в этом была суть жесткого закона Валентиниана I.)

    Функции городских советников намного отличались от того, что было принято в давние времена. В то время, как все возрастающая потеря городами своей автономии приводила к уменьшению их реальных муниципальных обязанностей до минимума, они обнаружили, что превратились в агентов центральных властей. Повсюду теперь их наиболее важной обязанностью было выполнять работу для правительства и, сверх того, собирать причитающиеся ему доходы. На советников, а затем и на их сыновей, когда приходила их очередь, была возложена обязанность заставлять своих сограждан платить денежные налоги, взимаемые государством, а также специализированные сборы: с продуктов, одежды и прочего. Более того, от советников даже требовали помощи в управлении имперскими шахтами и поместьями, а также в призыве рекрутов в армию.

    В связи с этими новыми обязанностями советников стало неизбежным, что низы видели в них угнетателей. Император Юлиан соглашался с такой точкой зрения и делал все возможное, чтобы ограничить то, что он считал эксплуатацией народа — хотя Аммиан, давнишний его почитатель, не одобрял таких действий, поскольку сам принадлежал к классу городских советников.

    Для Сальвиана поведение советников по отношению к беднякам представлялось ужасно жестоким: он видел в них хищных преследователей вдов, сирот и монахов. «Где же такие города, — восклицал он, — и не только города, но и поселки, и деревни где нет столько тиранов?» Для людей того же мировоззрения, что и Сальвиан, было очень неприятно, что Феодосии I поручил назначение Защитников Народа (которые, как предполагалось, должны были защищать бедняков от угнетения) все тем же городским советникам.

    Вряд ли можно винить задавленное налогами, нуждающееся население в таком отношении к советникам. Конечно, это было односторонним видением проблемы, поскольку положение самих советников было ужасно трудным. С начала четвертого века и в последующие годы правительство удвоило свои энергичные, почти неврастеничные усилия, чтобы добиться закрепления советников на их постах и сохранения их наследуемых обязанностей. Усилия Юлиана помешать их жестоким действиям по отношению к беднякам парадоксально сочетались со многими яростными попытками ограничить их свободу и удержать на предназначенных им местах службы; в результате Кодекс Феодосия II содержал не менее 192 эдиктов, угрожавших и запугивавших советников различными видами наказаний.

    Например, им запрещали продавать свою собственность без разрешения свыше. Им нельзя было ездить за границу, поскольку такое деяние квалифицировалось как «причинение вреда своему городу». Если они игнорировали этот запрет, то после пятилетнего отсутствия обнаруживали, что их владения конфискованы. Им также отказывали в убежище, предоставляемом церковью, т. е. они делили свою участь с несостоятельными должниками. Более того, управляющий имением землевладельца, потворствовавший этому бегству хозяина от службы, приговаривался к сожжению заживо. Неосознанный черный юмор содержался в эдикте 365 г., который запрещал присвоение статуса советника любому человеку в виде наказания.

    Называть такое положение вещей разобщенностью было бы слишком мягко: советники и правительство постоянно находились в состоянии войны друг с другом. Анонимный автор книги О делах войны был потрясен их страданиями под гнетом властей — и, хотя вполне возможно он сам был в ранге советника, нам представляется, что он был разумным, объективным человеком.

    Согласно ритору Либанию, официальное запугивание советников, остававшихся непокорными людьми, доходило до применения грубого физического насилия.


    …Именно эта причина опустошила залы советов. Возможно, есть и другие причины, но эти особенно — плети и нанесение таких телесных оскорблений, которых не могли стерпеть даже преступники-рабы.

    Во многих городах, ваше Высочество, после таких телесных наказаний вот что говорили несколько пострадавших городских советников: «Прощай, мой дом, прощайте, мои земли! Пусть и то, и другое продадут, и этой ценой мы купим свободу!»


    Этих людей сломила, продолжал оратор, и довела до рабского состояния их принудительная персональная ответственность за недостаточное поступление налогов во всем их районе, а это они не были в состоянии ни предотвратить, ни изменить к лучшему.

    В конфликте между правительством и налогоплательщиками они безнадежно находились между молотом и наковальней. Это была, конечно, поразительная ситуация, в которой любой человек, занимавший вверенный ему пост городского советника, был обречен на телесное наказание агентами центрального правительства. Нельзя просто отмахнуться от устных и письменных свидетельств Либания, как от фантазий ритора. Поскольку, когда Феодосии I приказал прекратить наказания советников ударами плетей со свинчаткой, стало ясно, каким карам они подвергались.

    В следующем эдикте этого же правителя, изложенном нелепым языком, говорится, что «как и люди, посвященные в таинства религии, члены советов должны хранить вечные тайны». Пока повсюду в достаточной мере готовы были применить давление и силу, чтобы удержать этих функционеров на своих постах, император иногда запоздало решает напомнить, что он учитывает их чувство собственного достоинства. Их призывают не «забыть о блеске их происхождения». Валентиниан III откровенно признает невыносимость их груза ответственности, а Майориан призывает их быть «сухожилиями государства и сердцами городов». Но уже было слишком поздно, чтобы такие поэтические комплименты имели бы какой-нибудь эффект.

    А. Г. М. Джоунс в монографии Поздняя Римская империя (1964) сомневается в том, что жизнь среднего класса Рима в четвертом и пятом веках была действительно настолько мрачной, как об этом говорили. Но если в его большой работе и были недостатки, то они заключались в его стремлении иногда свести к минимуму тяжелые испытания того времени, хотя, к сожалению, они были весьма реальны. Однако он был прав, указывая, что (как и в случае угнетения сельскохозяйственных рабочих) единственным спасением была очевидная неэффективность правительства: сам многократно повторяющийся характер имперских заявлений, их резкий тон — это верные сигналы того, что они не осуществлялись полностью. В результате многим городским советникам удавалось перейти в ранг почетных сенаторов, либо на государственную службу, либо в армию или на церковную службу, а другие вообще как-то исчезали из поля зрения.

    Тем не менее жизнь советников оставалась практически немногим легче невыносимой. К этому времени, за исключением купцов, они остались почти единственными представителями когда-то блестящего среднего класса, о которых мы вообще хоть что-то слышали. Они были почти в полном упадке — просто издерганные агенты центрального правительства. И такое положение было почти всеобщими. Зажатый между мельничными жерновами государства, средний класс прекратил свое существование.

    Безусловно, в обществе, которое всегда так сильно зависело от этого класса, его распад очень сильно повлиял на процесс падения всей Империи. Поскольку после него оставался вакуум и нечем было заполнить его, постольку с уверенностью можно сказать, что с этих пор население состояло в основном из очень богатых и очень бедных людей. Нет сомнений, что традиционная урбанистическая культура всегда проявляла нестабильность, так как города паразитировали на аграрной экономике. Тем не менее эта культура объединяла античный мир, а исчезновение ядра общества — среднего класса — означало близкий конец этого мира.