Загрузка...



  • I
  • II
  • Глава 11

    НАЧАЛО ЗИМЫ

    Не буду скрывать от Вашей милости, что был бы гораздо более удовлетворен, если бы я располагал под своим командованием значительно большей силой.

    (Лорд Раглан)

    I

    Осада продолжалась при все более ухудшающейся погоде. Тяжелые орудия непрерывно обстреливали Севастополь, но укрепления города, казалось, с каждым днем становились все более мощными. В письме домой корнет Фишер мрачно пошутил по этому поводу: «Если мы не хотим, чтобы Севастополь стал самой мощной крепостью в мире, нам следует поскорее оставить его в покое. А пока, чем дольше мы его осаждаем, тем сильнее становятся его укрепления». К исходу каждого дня в системе укреплений появлялись новые бреши, которые к утру таинственным образом ликвидировались. По городским докам пытались вести обстрел ракетами в надежде поджечь город, но, как только дым обстрелов рассеивался, люди снова заполняли улицы и героически боролись с огнем. Пожары в Севастополе были редким явлением. Жители снимали с домов двери, оконные рамы и вообще все, что могло гореть. С некоторых зданий сняли крыши, заменив их металлическими щитами. Город был как будто построен из асбеста.

    – Штурм, – выражая общее мнение, говорил капитан Шекспир, – остается нашей последней надеждой.

    Но многие офицеры сомневались, что теперь у армии хватит сил и боевого духа пойти на штурм Севастополя. Через четыре дня после боя за Балаклаву один из пехотных сержантов писал родителям, насколько угнетенно и неуверенно чувствовали себя люди. Вот как он описывал жизнь в траншеях:

    «Нас обстреливают круглые сутки. Почти все время льет дождь. Всю ночь противник продолжал забрасывать нас своими «Свистунами Диками» [так союзники называли крупнокалиберные русские снаряды, издававшие характерные свистящие звуки при стрельбе]. Мы стоим почти по колено в грязи и воде и похожи на тонущих крыс. Пронизывающий холодный ветер задувает во все дыры в нашем обмундировании (которых с каждым днем становится все больше, а латать их нечем). Это в десять раз хуже, чем драться в открытом бою... У нас ни одной лишней унции еды... День и ночь мы работаем до изнеможения. Невозможно ступить ни шагу, не провалившись в грязь. В палатках, где мы живем, полно дыр[19], поэтому приходится ложиться прямо в грязь... Я думаю, что следует награждать медалями за каждый день такой жизни. Я уже не говорю о тех, кому повезло меньше, чем нам, и кто не смог избежать вражеской пули или осколка снаряда либо пал от одной из многочисленных болезней».

    Один из старших офицеров полка королевских стрелков признался, что не менял одежду 46 дней и ночей (за исключением того случая, когда ее однажды удалось постирать). «Солдаты одеты в грязное тряпье. Они режут русские вещмешки на портянки и обматывают ими ноги. У многих ноги опухли, и они не могут носить никакой обуви. Бедняги делают из русских шинелей какое-то подобие сандалий и носят их день и ночь в любую погоду». «Наши красные мундиры теперь почти черного цвета, – писал другой офицер, – а дурацкие шнурки на них истрепались и порвались в клочья». Когда 1 ноября состоялся аукцион, на котором продавались вещи погибших офицеров, цены были просто «астрономическими». За старую фуражку давали 5 фунтов 5 шиллингов; пара ношеных теплых перчаток стоила 1 фунт 7 шиллингов; пара хлопчатобумажных ночных колпаков оценивалась в 1 фунт 1 шиллинг. На другом аукционе старые перчатки продали за 35 шиллингов; за две маленькие баночки какао запрашивали 24 шиллинга; лот, в который входили тюбик помады и зубной порошок, оценили в 36 шиллингов. Гусарские мундиры, красивые, но непрактичные, наоборот, упали в цене. Новый мундир стоил 40 фунтов стерлингов; на аукционе за него давали не больше 2 фунтов 6 шиллингов.

    Деньги были и у офицеров, и у солдат, но на них мало что можно было купить. Несмотря на бедственность своего положения, армия все еще не утратила чувства восхищения своим командующим. При виде его прямой фигуры солдаты замирали в строю и приветствовали его громкими криками. Утомленный таким восторженным проявлением чувств, он начал делать в своих поездках абсурдно длинные крюки, стараясь избежать встречи с обожавшими его подчиненными. Он старался разминуться с намеренно попадавшимися на его пути солдатами, которым было достаточно услышать хотя бы пару ободряющих слов в ответ на свое приветствие.

    Даже генерал Браун, которого откровенно недолюбливали в легкой дивизии и который так же откровенно выказывал полное равнодушие к своей непопулярности, однажды заявил, что Раглану следует чаще бывать на глазах у подчиненных.

    – И что это даст? – спросил Раглан.

    – Это должно ободрить людей. Ведь некоторые из моих солдат даже не знают вашего имени, сэр.

    – Но они не знают и вашего имени, Джордж!

    – Каждый солдат в легкой дивизии знает, как меня зовут.

    – Держу пари на один фунт, что первый же солдат, которого мы об этом спросим, не знает вас.

    – Принято.

    Они направились в лагерь легкой дивизии, где Раглан выиграл пари. Все, что солдат мог сказать о Брауне, было:

    – Вы генерал, сэр.

    Но и это было гораздо больше того, что солдаты знали о «приятном джентльмене в гражданском платье».

    Такая демонстрация презрения к открытому выражению обожания и энтузиазма со стороны подчиненных, попытка избежать встреч с жаждавшими выразить восхищение солдатами была, с одной стороны, невежлива, а с другой – просто неосторожна. Более того, она положила начало ложным слухам, которые постепенно стали общепринятыми в армии. Вскоре люди стали считать, что их командующий слишком высокомерен и поэтому не принимает от солдат знаков восхищения; он считает ниже своего достоинства появляться среди них; Раглан избегает солдат, потому что не желает снисходить до беседы с ними; он не знает и не хочет знать, как страдают его люди. Все в один голос жаловались на равнодушие командующего, и было нетрудно понять, почему люди так считали. Через два дня после боя за Балаклаву Раглан проезжал через лагерь 4-го драгунского полка. Полковник позже рассказывал жене, как солдаты вытянулись при виде генерала, как приветствовали его. Но тот никак не прореагировал на приветствия. «Нам было бы достаточно услышать от него всего несколько ободряющих слов, – с горечью вспоминал полковник, – но он поступил очень невежливо. Уехал, так и не сказав нам «Молодцы, ребята, вы держались стойко». Было обидно, что так поступил человек, который в самом деле заслуживает восхищения». Тот случай и послужил причиной начала недовольства командующим. Генералы не должны допускать подобных ошибок.

    Конечно, Раглан, какую бы внешнюю невозмутимость ни демонстрировал, внутренне был очень обеспокоен. «Все, что нам сейчас нужно, – писал он герцогу Ньюкаслскому в письме от 28 октября, – это свежие войска. 10 тысяч солдат помогли бы стабилизировать обстановку. Люди перегружены работой; они рассеяны по огромной территории». Через несколько дней, 3 ноября, он снова пишет: «Не скрою от Вашей милости, что был бы гораздо более удовлетворен, если бы я располагал под своим командованием значительно большей силой».

    Выдержки из этих двух писем сейчас принято интерпретировать как свидетельство несостоятельности Раглана как командующего. И все же это не так. Будучи талантливым человеком и ненавидя суетливость и показуху, Раглан никогда не давал воли эмоциям в разговорах и в письмах. В письмах и депешах он нередко преуменьшает серьезность обстановки. Впоследствии правительство, охваченное паникой, не нашло ничего лучшего, как представить эти донесения в парламенте как прямой обман. Причины, по которым Раглан не был склонен акцентировать внимание на трудностях, пожалуй, лежали в несколько иной плоскости, чем нелюбовь к шумихе вокруг собственной персоны или сдержанный характер. Позже, выступая на слушаниях дела Раглана в суде, генерал Эйри, пытаясь защитить от нападок своего учителя и командира, объяснял эту черту характера командующего так:

    «В критической обстановке командующий переставал быть обычным человеком... Подчиненные подбегали к нему взволнованные и обеспокоенные. От него они уходили окрыленные и уверенные в себе. Точно так же он старался оградить от излишних волнений и власти. Он догадывался, что страх и неуверенность правительства немедленно позволили бы панике охватить всю Англию. А паника в стране повредила бы и армии. И все же нельзя говорить о том, что он что-то скрывал, он тщательно перечислял нужды армии. Характерно, что и для этого он находил такие слова, которые не сеяли бы излишней тревоги...

    Возможно, а для далекого от военной службы человека даже очевидно, что серьезность положения армии была бы более ярко описана гражданским лицом, привыкшим письменно жаловаться. Но, зная лорда Раглана и его предубеждение солдата против подобных форм устного и письменного изложения военных нужд, следует вновь констатировать, что подобный стиль он считал для себя невозможным и неприемлемым».

    Из собственного опыта службы в высших армейских сферах Раглан знал, как скоро даже частные письма или секретные донесения становятся достоянием публики. Вынужденный официально докладывать о неудачах и раскрывать будущие планы, Раглан намеренно отправлял такие донесения самым длинным маршрутом. Это позволяло ему надеяться, что ко времени доставки письма в Лондон горечь поражения сменит надежда на то, что положение еще можно исправить. Будущий план ко времени его доставки в столицу уже становился реальностью, и для тайных неприятелей не было смысла отправлять срочную депешу в Петербург.

    Принимая такие несколько необычные меры по соблюдению секретности, Раглан был обеспокоен тем, что газетчики и не думали следовать его примеру. К тому времени газеты, в особенности «Таймс», уже начинали кампанию откровенной травли Раглана и его штаба. Характерным для Раглана являлось то, что он не обращал внимания на выпады против себя лично. Его озабоченность вызывало лишь то, что публикации в «Таймс» могли пролить свет на состав и дислокацию его армии. Несколько недель в этой газете печатали материалы, которые, по мнению Раглана, могли быть использованы русскими, окажись они в Севастополе[20].

    Вскоре опасения командующего стали оправдываться. 23 октября «Таймс» опубликовала статью, в которой описывались состояние и дислокация армии – количество орудий и расположение полков, говорилось о нехватке боеприпасов и снаряжения. Кроме того, в статье было точно указано место расположения порохового склада, который вскоре подвергся ожесточенному артиллерийскому налету. «Данный факт свидетельствует о том, – писал Раглан герцогу Ньюкаслскому, – что такая подробная информация оказалась бесценной для русских. Конечно, я понимаю, что репортер пытался просто удовлетворить любопытство публики. Ему и в голову не может прийти, что этим он помогает русским». Такое непонимание, тем не менее, не может компенсировать причиненный статьей ущерб, поэтому, продолжал Раглан, «необходимо срочно что-то предпринять, чтобы немедленно покончить с этой пагубной системой».

    Раглан считал, что необходимо поручить заместителю председателя судейской коллегии Ромейну выступить на собрании репортеров и разъяснить им «вред, который те приносят своей писаниной». От журналистов было необходимо потребовать в будущем быть более осмотрительными. Правительство, по мнению командующего армией, тоже не должно было оставаться в стороне. Самому герцогу Раглан посоветовал письменно предупредить редакторов соответствующих изданий. Герцог так и поступил, но письма, которые он написал, были слишком осторожными и мягкими. В частности, в письме редактору газеты «Таймс» Делейну герцог подчеркнул, что «военные корреспонденты далеки от того, чтобы писать нечто выходящее за рамки патриотизма, однако перо иногда уводит их в сторону». Делейн в ответ заверил, что заставит всех своих корреспондентов «ограничиться собственными впечатлениями о событиях». Но газета продолжала живописать детали, которых так ждали читатели. Правительство воздерживалось от принятия более жестких мер по отношению к прессе, например введения цензуры, дабы это не рассматривалось как желание скрыть от публики неудачи армии и свою ответственность за происходящее. Время шло, а правительство не предпринимало никаких мер, предоставив корреспондентам газет возможность продолжать нападки на Раглана и его штаб, прекратив на время критику в адрес правительства. И утечка информации, с которой пытался бороться Раглан, продолжалась. Несмотря на неоднократные жалобы, направленные герцогу Ньюкаслскому, все осталось по-прежнему. Командующий пытался убедить герцога и министра иностранных дел лорда Кларендона, что не пытается «утаить собственные недостатки». У него не было никаких претензий к критике в адрес командования армии. Он возражал против того, чтобы в газете продолжали раскрывать военные секреты. Однажды, прочитав материал, в котором особенно бесцеремонно игнорировались военные интересы, Раглан отправил герцогу Ньюкаслскому письмо, полное убийственного негодования. «Не буду говорить о том, – писал генерал, – что автор повсюду находит недостатки и огульно обвиняет в них всех подряд, хотя такие высказывания подогревают недовольство и подрывают дисциплину. Но я хотел бы спросить вас, может ли платный агент русского императора лучше услужить своему хозяину, чем этот корреспондент газеты, имеющей самый большой тираж в Европе... Я сомневаюсь, сможет ли британская армия долго противостоять сильному неприятелю в условиях, когда этот враг имеет в своем распоряжении через английскую прессу и напрямую из Лондона телеграфом исчерпывающую информацию о количестве, состоянии и оснащении нашей армии».

    Но все было напрасно. Несмотря на протесты Раглана и двух его преемников на этом посту, «Таймс» и другие газеты до самого окончания боевых действий продолжали публиковать факты и цифры, очень ценные для неприятеля. «По крайней мере, – печально комментировал такие публикации Раглан, – теперь русским нет необходимости тратить средства на ведение разведки». Это ироническое замечание подтвердил и сам противник. Цитируя одного из своих генералов, русский царь заявил: «Нам не нужны шпионы. У нас есть газета «Таймс». Сама газета подтверждала, что работает «на грани дозволенного». Корреспонденты заявляли, что публикуемые ими данные устаревают прежде, чем успевают попасть к русским. Но даже опубликованное после войны заявление князя Горчакова о том, что он не узнал из газет ничего нового, не смогло полностью оправдать корреспондентов. И конечно, такие заявления не удовлетворяли разъяренных офицеров. «Этого подлеца Рассела из «Таймс» следует повесить, – писал один из них. – Русские перестали обстреливать наш лагерь, но, видимо, Рассела из газеты «Таймс» не удовлетворяет то, что их снаряды больше до нас не долетают. Две недели назад мы прочитали об этом статью, и я сразу же понял, что, как только новость дойдет до русских, те непременно возобновят обстрелы. И конечно же вчера во время ужина те начали свое вечернее представление. Сам Рассел благоразумно предпочитает жить на одну милю дальше, чем достают их пушки».

    Обычным для Рассела извинением была фраза о том, что он всего лишь корреспондент газеты. «Я пишу, – заявлял он, – а редактор решает, что можно опубликовать, а чего нельзя». Редактор, однако, запрещал к публикации очень мало. Раглана особенно беспокоило то, что «Таймс» любила рассуждать о том, как слаба британская армия, как явно оголен ее восточный фланг.

    – Эта чертова газета, – ворчал генерал Бэргхерш, – так и подстрекает русских ударить нас в самое слабое место.

    Русские, конечно, не нуждались в дополнительных подтверждениях того, где у союзников самая уязвимая позиция. Расположенная на равнинной местности к востоку от Балаклавы, 2-я дивизия была не в состоянии удерживать сильно растянутый фронт. Сама равнина после потери Верхнего прохода стала еще более уязвимой, чем прежде. Где бы на протяжении нескольких миль, составлявших правый фланг англичан, русские ни нанесли удар, у тех могло не хватить сил для его отражения.

    На следующий день после боя за Балаклаву, когда войска генерала Липранди все еще угрожали городу, полковник Федоров, имея около 5 тысяч солдат, атаковал самую северную позицию англичан. Русских никто не замечал до тех пор, пока капитан Хибберт не увидел их в подзорную трубу. Он немедленно послал донесение своему полковнику. К тому времени, когда донесение дошло до командования дивизии, пикеты 49-го полка после тяжелого боя начали отступать.

    Генерал Лэси Ивэнс видел, как солдаты бегут в его сторону через кусты, но не стал ничего предпринимать, надеясь заманить противника под фланговый удар. Однако русские решили не развивать наступление. Попав под интенсивный артиллерийский огонь, полковник Федоров отвел своих солдат.

    Когда Раглан на взмыленной лошади прискакал к месту столкновения, все уже кончилось. Русские узнали то, что хотели узнать. Никто не сомневался в том, что на следующий день они вернутся и что их будет намного больше, чем 5 тысяч.

    II

    В тот вечер Раглан получил от герцога Ньюкаслского очередное письмо, которое вызвало у него вздох облегчения. Правительство решило, говорилось в письме, что генерал Кэткарт не должен более претендовать на пост командующего армией в случае гибели лорда Раглана. Герцог пояснил, что такое решение принято после того, как генерал Браун продемонстрировал незаурядную энергию при подготовке экспедиции в Крым, а также храбрость и хладнокровие в битве на Альме. Последнее событие сделало приоритет Брауна в получении высшей должности неоспоримым. Раглан обрадовался такому решению и, по его словам, испытал огромное облегчение... «Теперь-то все будет в порядке». Раглан признался, что раньше ему было неудобно делиться самыми важными секретами исключительно с Кэткартом и герцогом Кембриджским. Это было тем более невыносимо потому, что у него с Брауном сложились самые дружеские взаимоотношения. В то же время Раглан отметил, что сама идея о том, что генерал Браун должен стать его преемником, не совсем корректна. Браун старше по званию, чем генерал Кэткарт, но генерал Джон Бэргойн старше Брауна. Несмотря на то что Бэргойн инженер, он вполне может принять на себя командование армией.

    Генерал Кэткарт был, казалось, обрадован решением правительства. Документ, подтверждающий его полномочия в случае гибели командующего, он носил в нагрудном кармане в непромокаемом пакете. Позже он заметил своему адъютанту, что испытал невероятное облегчение, вернув его Раглану. Ему никогда особенно не нравилась эта идея, и он согласился стать преемником командующего, только уступив настойчивой просьбе королевы. Однако в новом качестве он прожил недолго. Через десять дней после того, как получил «самую радостную для себя весть об отмене прежнего распоряжения о преемнике командующего», генерал был убит выстрелом в грудь под Инкерманом.