Загрузка...



  • I
  • II
  • Глава 13

    БУРЯ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

    На самом деле все произошло гораздо быстрее, чем я вам рассказываю.

    (Казначей Королевского фузилерного полка Генри Диксон)

    I

    Прибывший 11 ноября в Балаклаву к новому месту службы в 46-м полку офицер обнаружил, что армия «погружена во мрак». Вновь подтвердилась справедливость замечания капитана Шекспира, который писал, что, «наверное, Англия должна потерять всю армию для того, чтобы добиться хоть какого-то порядка».

    В сражении при Инкермане британская армия потеряла убитыми и ранеными около 8 тысяч человек. По оценкам Раглана, русские потеряли там до 11 тысяч солдат, но, как горько прокомментировал это капитан Биддульф, «они могут позволить себе такое». Севастополь стоял перед союзниками незыблемой твердыней, и многие стали склоняться к мысли, что этот величественный город и его бесстрашные защитники не сдадутся.

    Британским солдатам внушали, что защитники города страдают не меньше, чем союзники, однако захваченные пленные не производили впечатления страдающих от истощения. Иногда, правда, северный ветер приносил из города ужасные запахи.

    Через три дня после окончания битвы англичане все еще хоронили убитых. Союзники предложили князю Меншикову отправить им в помощь русские похоронные команды, однако тот заявил, что по правилам войны павших хоронит тот, за кем осталось поле боя. Убитые русские были похоронены союзниками в общих могилах. Похороны проходили без торжественных церемоний: турки за ноги волокли трупы к ямам и закапывали.

    Многие убитые были похожи на живых. Смерть застала их в самых разнообразных позах: одни пытались руками заслониться от удара; пальцы других сжимали ружья; рты были открыты, зубы оскалены, мышцы шеи напряжены. Они погибли внезапно, во время выполнения повседневной солдатской работы. К удивлению солдат похоронных команд, некоторые мертвые сжимали зубами землю, дав почву для размышления над смыслом выражения «цепляться за землю зубами».

    Лица некоторых мертвых солдат союзников искажали гримасы гнева, страха и ненависти: так же как на Альме, русские штыками добивали раненых.

    К Меншикову был отправлен парламентер с официальным протестом против подобного варварства, однако князь не признал обвинения справедливыми. По его словам, «отдельные случаи жестокости к раненым союзникам были вызваны религиозными чувствами русских солдат, которые пришли в ужас, узнав, что французы разграбили православную церковь в Карантинной бухте».

    Русские солдаты, видимо, в самом деле считали союзников чуть ли не чудовищами. Раненые выкрикивали ругательства, когда санитары пытались перенести их в полевой госпиталь, их товарищи, по выражению корреспондента «Таймс», нападали на медиков из зарослей «с жестокостью диких зверей». Им внушили, что в плену их подвергнут мучительной смерти. Раненые неохотно протягивали руки в мольбе дать им воды, а напившись, смотрели на своих благодетелей со стыдом, что им приходится принимать помощь от таких злодеев.

    7 ноября в зарослях кустов все еще находили раненых русских солдат. Иногда они испускали дух сразу же после того, как их грузили на мулов, чтобы отвести в лазарет. Генерал Пеннифасер вспоминал, что «никогда прежде не слышал ничего ужаснее, чем предсмертные крики и стоны несчастных. День и ночь они лежали около моей палатки прямо на мокрой земле, умирая от ран, голода и жажды».

    Казалось, что таким сценам не будет конца. Земля была густо покрыта ранеными солдатами неприятеля. Специальные эвакуационные команды пытались собирать их и доставлять в полевые лазареты, где большинство этих несчастных умирали под ножом хирурга. Трупы тут же уносили в сторону, а на их место укладывали новых умирающих.

    Госпитали были слишком плохо оборудованы, а медики слишком немногочисленны для того, чтобы справиться даже со своими ранеными, у них просто не хватало сил лечить тысячи русских солдат. Еще до битвы в британской армии было столько больных, что вся медицинская служба оказалась парализована. Как, возможно несколько преувеличивая, жаловался Тимоти Гоуинг, «врачи не обращали внимания на солдат, которые жаловались на плохое самочувствие».

    Обстановка всеобщего страдания привела к сильному падению морали в армии. Как писал в своем дневнике на следующий день после битвы доктор Робинсон, «всеобщее отчаяние и беспросветность делают людей бессердечными». Один из солдат 63-го полка рассказывал сестре: «Ночь за ночью мы проводим в траншее. По утрам получаем дневной рацион и отправляемся на поиски дров, чтобы приготовить себе пищу. Зачастую это очень скудное количество солонины и галет. Иногда, когда удается доставить дополнительные запасы провизии, мы получаем положенные два стакана рома, кофе, сахар и рис. Варить кофе и готовить приходится самим. С 12 августа бритва не касалась моего лица. По-моему, я стал похож на еврея. Дай бог, чтобы все это поскорее кончилось».

    Отчаяние и уныние были повсеместными. Генерал Буллер, временно командовавший 4-й дивизией, высказал общее мнение генералов о том, что «настоящее англо-французских союзников неопределенно, а будущее – мрачно». Лэси Ивэнс посоветовал Раглану отказаться от осады города и эвакуировать армию из Крыма. Многие офицеры подумывали о том, чтобы отказаться от службы и уехать по домам, а некоторые так и сделали. 11 ноября полковник Пейджет оставил командование 4-м драгунским полком и на пароходе отправился к молодой жене, на которой женился всего за несколько дней до начала кампании. Не многие обвиняли его[21].

    Лейтенант Ричардс писал матери: «Мы все очень устали от этого бардака, который почему-то называют осадой».

    От злости и отчаяния каждый обвинял в своих бедах каждого. Чего можно было ожидать от армии, которой командуют такие генералы и такой штаб? Джон Бэргойн был «пьяницей», герцог Кембриджский – «безмозглым безумцем», Колин Кемпбелл «слишком суетлив». Такое же мнение сложилось о Джордже Брауне, который, помимо прочего, «был самым большим дураком во всей армии». Последнее определение он разделял с генералом Бентинком. Что касается штабных офицеров Раглана, все они были ленивыми идиотами, которые «не пожелали оторваться от позднего завтрака во время битвы за Инкерман».

    Как это часто случается, после окончания битвы на генералов посыпался поток обвинений за их поведение. В первую очередь, их обвиняли в том, что в районе Инкермана противнику удалось застать англичан врасплох, за то, что там не было построено никаких оборонительных укреплений, за исключением недостроенной позиции артиллерийской батареи, на которой оказалось всего две пушки, и нескольких стен, за которыми должны были укрыться пикеты. О необходимости усилить систему обороны предупреждал едва ли не каждый офицер в армии, но генерал Бэргойн игнорировал эти предложения. Еще более странным казалось то, что после того, как 26 октября войска полковника Федорова атаковали позиции 2-й дивизии, всем генералам было известно, где русские намерены сосредоточить основные усилия. Но никто, тем не менее, не был готов отразить новое наступление противника. Артиллерийский офицер писал: «Этот старый осел Раглан (никто в армии уже не сомневается, что он заслужил это прозвище) решил, что, попробовав один раз, русские не станут наступать снова. Инженеры советовали ему усилить оборону, но всезнайка лорд, видимо снова впав в детство, отмахнулся от них: «Ерунда, они не осмелятся напасть снова».

    Раглана собирались произвести в фельдмаршалы. Некоторые офицеры сомневались в том, успели ли его вообще вовремя разбудить к битве. Другие, пытаясь быть объективными, выражали сомнение, что кто-либо вообще был способен руководить войсками в таком тумане.

    Нападки на командующего продолжались. Иногда они были безосновательны и противоречивы, иногда просто злобны. Молодые офицеры, чьими горькими упреками пестрели газеты, обвиняя командующего и армейскую систему, просто не способны были реально оценить ситуацию из-за своего крайне ограниченного опыта. Им были неведомы сомнения командующего, сложности отношений с французскими союзниками, титанические усилия, предпринятые с целью избежать зимней кампании. Они считали, что старый лорд почивает на лаврах прошлой славы в своем удобном доме, окруженный толпой слуг и прихлебателей из штаба. Ими был создан портрет самовлюбленного надменного аристократа, недалекого и упрямого, который вначале был воспринят как карикатура. Но постепенно среди англичан сложился именно такой образ командующего крымской армией.

    II

    В эти ранние ноябрьские дни, когда к злости и разочарованию, во власти которых находилась британская армия, добавились новые упреки переживших сражение при Инкермане, когда погода портилась с каждым днем, а грохот осадных орудий становился все слабее, иногда замолкая совсем, война шла своим чередом.

    13 ноября полковник Белл записал в дневнике: «Люди проводят в траншеях, в воде и грязи, по 24 часа. В палатках, куда они возвращаются, ничем не лучше. Часто у них нет даже прутика, чтобы сварить кусок солонины. Рационы скудны из-за трудностей с транспортом. Все безрадостно».

    На следующий день, словно природа захотела посмеяться над людьми и еще больше усугубить их страдания, произошло очередное несчастье.

    Предыдущая ночь была холодной и сырой. Но около пяти часов утра безостановочно ливший дождь неожиданно прекратился. Стоя возле палатки, казначей Диксон подумал, что никогда не видел такого прекрасного утра. «Потеплело. На небе сияли звезды и светила луна. Вскоре над рекой, над кроваво-красными облаками встало солнце». Но через полчаса дождь полил с новой силой. К шести утра шум дождя стали перекрывать порывы ураганного ветра и хлопанье брезента палаток. Неожиданно послышался ужасающий свист и треск, и палатки буквально оторвало от земли. Они летали в воздухе, похожие на листки бумаги. Камни катились по земле и сносили все на своем пути, калечили людей, рвали брезент, разбивали стекло. Тяжелые ядра гоняло по земле, как крикетные шары. Ураган переворачивал повозки и волочил волов, как котят. Ветер переломал колья и сорвал госпитальные палатки. Больные остались лежать под открытым небом, пытаясь спастись от холода и дождя под грязными одеялами. Чтобы их не унесло ураганом, солдаты привязывали себя друг к другу, прятались за стенами и в ямах. В Балаклаве по улицам катались вырванные с корнем стволы деревьев. Часть крыши дома, где располагался Раглан, была оторвана и унесена порывом ветра прочь.

    Случались и забавные происшествия. Доктор Робинсон, ослабевший от расстройства желудка, отправился спать в нижнем белье, поскольку грязный мундир отдал в стирку. В это время ветром сдуло его палатку, а самого доктора, похожего на огромную бабочку, носило по лагерю в подштанниках и одеяле. К счастью, вскоре слуге удалось поймать его и швырнуть под защиту стены, прямо в грязную холодную лужу. Гардемарин Вуд из бригады морской пехоты, как и доктор мучимый диареей, пытался ползком добраться под защиту небольшой каменной стены, у которой хранились ящики с порохом. Но ветер несколько раз сдувал его, пока лейтенант и два матроса волоком не доставили гардемарина в убежище. Когда все четверо спрятались за стеной, мимо них стали пролетать различные предметы военного быта, в том числе два полковых барабана, которые с ужасающим грохотом бились друг о друга.

    В палатке генерала Буллера обломился столб, и он оказался в западне, как «крыса в крысоловке». Генерал чувствовал себя настолько беспомощным и несчастным, что бессильно опустился на грязную насыпь для защиты от ветра лошадей. Адъютант тщетно пытался заставить Буллера пройти в расположенный рядом старый полуразрушенный дом. Остальные старшие офицеры были одинаково возмущены непогодой. Джордж Браун вел себя так, будто природа смертельно его оскорбила. Генерал Эсткорт с уязвленным выражением лица боролся с пытавшейся улететь палаткой. Ему помогал капитан Четвуд в нижнем белье и рубашке. На бравом капитане красовалась по ошибке надетая фуражка сержанта.

    Корреспондент «Таймс» находился в гостях у одного из докторов, который был уверен, что его великолепная палатка выдержит любые капризы природы. Когда столб палатки затрещал под порывами ветра, испуганный репортер пытался разбудить и поднять хозяина:

    – Вставайте, доктор! Палатка падает.

    Доктор спокойно поднялся с постели, задумчиво посмотрел на палаточный столб и снова отправился спать со словами:

    – Не волнуйтесь! Этот столб простоит века.

    Но как только он устроился под одеялом, столб затрещал, и палатка рухнула на двух обитателей.

    Но если на земле борьба со стихией носила порой комический характер, в бушующем черном море матросы боролись за спасение своих жизней. Находясь на борту парохода «Южная звезда», миссис Даберли смотрела на гавань, кипевшую от пены прибоя. Брызги обрушивались на многометровые громады холмов и падали обратно тяжелым дождем. Даже держась за что-либо руками, было очень трудно удержаться на ногах. Рядом, ужасающе скрипя, пытался бороться с бушующим морем пароход «Медвей». Более мелкие суда были мгновенно брошены на скалы и затонули. Небольшой клипер «Штормовая волна» безнадежно пытался победить ревущий шторм. По палубе метались три стюарда, безуспешно пытаясь поймать канат, который им бросали со скалы остальные члены экипажа. Двое из них были смыты за борт; третьему удалось поймать конец каната и выбраться на берег как раз в тот момент, когда судно скрылось в ревущих волнах, гнавших на берег обломки мачт, чемоданы, ящики и прочие пожитки. Корабли «Прогресс», «Странник», «Кенилуорс», «Решительный», «Рип Ван Винкл», «Маркиз» и «Мэри Энн» были разбиты о скалы. В морскую пучину ушли сотни тонн артиллерийского пороха, миллионы патронов и огромное количество различного имущества. Прекрасный парусно-моторный корабль «Принс», имевший на борту 150 человек команды, потеряв два главных якоря, пытался удержаться на последнем дополнительном. Капитан опрометчиво приказал рубить мачты, которые, упав за борт, вывели из строя винт. Корабль понесло на скалы, после удара о которые он затонул. Были безвозвратно потеряны 40 тысяч шинелей, огромное количество обуви и другого военного имущества. Из всей команды спаслось всего 3 человека.

    «Реституция» потерял оба якоря и был спасен только благодаря искусству капитана, который, приказав бросить за борт орудия верхней палубы, продолжал бороться со штормом. На борту корабля находился герцог Кембриджский; он рассчитывал пожить там некоторое время и оправиться от нервного потрясения после Инкермана. Острый на язык корнет Фишер рассказывал, как видел герцога, хватавшего за руки стюарда и с побелевшим от страха лицом выкрикивавшего:

    – Неужели все идет к концу? Ах! Ах! Мы пропали!

    Шторм, сопровождаемый ливневым дождем, бушевал все утро, но примерно к двум часам дня его сила стала ослабевать. Солдаты, кутаясь в мокрые одеяла, выбирались из своих убежищ. Они были с ног до головы покрыты грязью, в глазах застыло отчаяние. Весь лагерь и земля вокруг были усеяны обрывками брезента, кусками веревки, порванными одеялами, разбитыми ящиками, мебелью, посудой. У осевших разорванных госпитальных палаток лежали мертвые; вокруг бродили, пощипывая разбросанные охапки сена, сорвавшиеся с привязи лошади.

    К пяти часам похолодало. Ветер и дождь сменились обильным снегопадом. Капитан Кемпбелл, направляясь из передовых траншей, где его подчиненные провели по колено в грязи и воде последние сутки, в лагерь 46-го полка, мучился сомнениями, сможет ли он заставить их идти туда обратно. Ему пришлось оставить в траншее семь человек; двое из них были без сознания. Остальные четыре часа шли под снегом обратно в лагерь. Там они обнаружили, что госпитальные палатки снесены ветром, а раненые и больные лежат на снегу.

    Вечером солдаты пытались заново установить палатки. Их движения были медленными и неуверенными: пальцы не слушались на холоде[22].

    Один из старших офицеров 1-го полка вспоминал:

    «Словно в насмешку, нам выдавали зеленые кофейные зерна. Никаких средств для того, чтобы обжарить зерна и помолоть их, ни огня, ни сахара. Наверное, предполагалось, что мы будем жевать кофейные зерна, как лошади жуют овес. Не знаю, что еще можно было сделать с этими зернами, кроме как швырнуть в грязь, как нередко и поступали мои солдаты. Как терпеливы были эти люди! Их поведение заслуживает восхищения. Молча боролись они со всеми лишениями. Вот они идут, по колено в грязи, мокрые до нитки, в траншеи. Британский солдат вызывает восхищение своей дисциплиной. Таков он во всей своей славе.

    Во дворе резиденции Раглана люди, как селедки в бочке, заполнили все, что могло быть использовано в качестве укрытия. Баню, в которой размещалась конюшня, заполнило множество молчаливых фигур, которые мрачно смотрели, как снег падает на дорогу, как он сыплется сквозь дыры в крыше. Здесь были больные из госпитальных палаток; турки, молча курившие трубки, французы, гусары из отряда охраны командующего. Лошади, потревоженные таким скоплением незнакомых людей, кусались и лягались. Все замерзли, были злы и голодны. Среди ночи те немногие, которым удалось уснуть, были разбужены громом канонады. Сквозь щели в крыше и трещины в стене были видны вспышки орудий.

    Русские устроили вылазку на передовые траншеи французов. Французы контратаковали с такой яростью, что захватили несколько пушек на передовых позициях русских».

    Война продолжалась.