Загрузка...



  • I
  • II
  • Ill
  • Глава 17

    ШТАБ АРИСТОКРАТОВ

    На следующем заседании кабинета мы должны всерьез рассмотреть вопрос об удалении из армии Эйри, Эсткорта и Филдера.

    (Лорд Пальмерстон)

    I

    Далеко за полночь затянулось заседание палаты общин 29 января 1855 года. Основным пунктом столь долгого и горячего обсуждения был вопрос о создании «Специального комитета по вопросам состояния армии под Севастополем, а также контролю деятельности департаментов и правительственных служащих, ответственных за удовлетворение нужд армии».

    Резолюцию зачитывал депутат от Шеффилда радикал Джон Артур Робук, прирожденный оратор, речи которого вызывали одновременно восхищение и страх. Страстность и энтузиазм подчеркивались экспрессивной манерой изложения и частыми остановками для того, чтобы перевести дыхание. Но это выступление повергло слушателей в состояние близкое к коллапсу. Робук дружил с Джоном Стюартом Милли и был искренним почитателем Бентама и Хьюма. С такими взглядами он зачастую вызывал в других депутатах недоверие. Но сейчас он говорил от имени народа.

    Сидней Герберт конечно же проголосовал против контроля за деятельностью правительства. Так же поступил и Гладстон, который назвал такие намерения «бесполезными и ничего не дающими». Пальмерстон назвал происходящее «вульгарным шумом», но никто из присутствующих так и не предложил ничего конкретного и не произнес ни слова в поддержку армии. Сидней Герберт, как военный министр и рупор правительства в палате общин, ясно высказался, что вся ответственность за неудачи в Крыму лежит на «кучке полков, которые называют себя британской армией, а не на правительстве». «Когда вы приходите в штаб, – заявил он, – вправе рассчитывать встретить там не дилетантов, которые не только не видели армии на поле боя, но и никогда не наблюдали за действиями двух полков в составе бригады. Может ли дилетант продемонстрировать умение управлять армией?»

    Палату общин совсем не удивила и не возмутила эта попытка обвинить во всем армию. Предложение Робука поддержали две трети парламентариев. На следующий день лорд Эбердин был отправлен в отставку. Правительство пало «с таким треском», что, по выражению Гладстона, «министры сами слышали, как их головы падают на мостовую».

    Несмотря на свои семьдесят лет, Пальмерстон, казалось, был идеальной кандидатурой на пост премьер-министра вместо Эбердина. Но королева не любила Пальмерстона, считая, что его высокомерные манеры подрывают авторитет ее величества. Поэтому употребила все свое влияние на то, чтобы «грубый старик», которого она называла «Пильгерштейном», не был избран на высокий пост. Она отправила послание лорду Дерби, но тот отказался возглавить кабинет. Тогда королева обратилась к лорду Джону Расселу, чья отставка с поста министра после заявления Робука «наполнила сердце ее величества негодованием и разочарованием». Но Рассел не имел достаточной поддержки в парламенте. В конце концов королеве пришлось согласиться с кандидатурой «Пильгерштейна».

    Старый лорд был глух и близорук. Его волосы были крашеными, и «ему приходилось постоянно следить за вставными зубами, чтобы не потерять их во время пространных речей». И все же, несмотря на возраст, лорд Пальмерстон был полон жизненной энергии. Он хорошо разбирался в военных вопросах. Ему было двадцать четыре года, когда он был назначен на должность военного секретаря, и он умело и добросовестно проработал на этом посту почти двадцать лет, заслужив неприязнь практически всех коллег по министерству, всего командования генеральным штабом и самого короля Георга IV. Как однажды заметила миссис Арбутнот, «просто удивительно, как его все ненавидели».

    Лорд Пальмерстон имел частые стычки с герцогом Веллингтоном и относился к большинству генералов с известной долей презрения. Он «достаточно часто встречался с Рагланом» и полагал, что последний «не в состоянии мыслить или планировать». Пальмерстон был уверен в том, что в армии сложилась неблагоприятная обстановка, с которой срочно следовало что-то делать.

    Военным министром в правительстве Пальмерстона был человек, полностью разделявший его взгляды. Лорд Панмор, этот толстокожий, прямолинейный, невоспитанный, грубый и, в то же время, энергичный и проницательный человек, тоже в свое время был на посту военного секретаря и начиная с 1850 года требовал единоначалия в армии. На жесткий меморандум, полученный от принца-консорта, он ответил подробным письмом, в котором объяснял, почему считает неэффективной существующую в то время военную иерархию:

    «Плачевные результаты нашей экспедиции настоятельно требуют того, чтобы управление всеми военными ведомствами осуществлялось одним министерством... Я полностью разделяю мнение Вашего Высочества о том, что сейчас наша армия представляет собой «всего лишь набор полков», пусть даже каждый из них сам по себе прекрасно организован и оснащен. Но это лишь отдельные звенья всей армейской системы, подобно колесикам и шестеренкам в механизме часов. Организация нашей полковой системы близка к идеалу. В то же время система ведомств, обязанных обеспечить перемещение, вступление в бой... не жизнеспособна. У нас не налажена подготовка генералов и грамотных штабов... Только благодаря отлаженной организации полков, а также заслугам и достоинствам наших офицеров мы побеждали в небольших войнах, в которых время от времени участвовали. Но всего этого оказалось недостаточно для большой войны, и результат не заставил себя ждать».

    Панмор и Пальмерстон были полны решимости доказать стране, что эффективное и решительное управление способно излечить все болезни старой военной системы. И это при том, что, кроме них двоих, все остальные члены кабинета пришли в него из старого правительства[29].

    Управление по делам колоний было реорганизовано в отдельное министерство. Пост военного секретаря был упразднен, и Панмор, как военный министр, стал пользоваться более значительными полномочиями. Прошло менее недели с того дня, как он получил назначение на этот пост, когда на заседании правительства 12 февраля ему удалось доказать, насколько энергично он собирается использовать свои полномочия.

    Он предложил назначить в крымскую армию начальника штаба, который должен был наблюдать за тем, чтобы «все приказы лорда Раглана немедленно передавались в штаб для неукоснительного выполнения». Кроме того, новый начальник штаба должен был исполнять функции главного инспектора и «следить за тем, как штабные офицеры справляются со своими обязанностями, о чем своевременно и полностью информировать Лондон». Кабинет министров немедленно одобрил эту меру. Другие меры «по упорядочению действий армии в Крыму» были предложены Пальмерстоном. В тыловые и медицинские службы назначались офицеры-наблюдатели. Гражданские доктора подлежали временному призыву в армию. Создавалось управление по морскому транспорту; в Константинополе организовывалось управление по снабжению. Кроме того, была создана служба наземного транспорта.

    Некоторые из перечисленных выше мер были предложены еще при герцоге Ньюкаслском, однако, как был вынужден признаться Раглану новый военный министр, у него не было достаточно времени для ознакомления с предыдущими шагами, предпринятыми в этом направлении. Обладая беспокойным, энергичным характером, он предпочитал начинать все с чистого листа, вместо того чтобы вносить изменения и улучшения в то, что было сделано до него. Вся его деятельная натура требовала изменений, и он добивался их. За большую голову с пышной растительностью, и не только за это, Панмор получил прозвище Бизон. Он решил для себя, что Раглан нуждается в твердом руководстве, что все офицеры его штаба, независимо от мнения о них вновь назначенного начальника, подлежат замене. В день памятного заседания кабинета министров он написал Раглану частное письмо следующего содержания:

    «Очень жаль, что вынужден направлять Вам послание, в котором мне придется высказать свое мнение по поводу всех конфликтов и жалоб, которые имеют место в Вашем лагере, а также о причинах и способах их решения. Я настоятельно рекомендую Вам заменить генерала Эйри более грамотным и энергичным офицером. Общество и палата общин уже нашли для себя двух виновников произошедших неудач. Жертвами стали лорд Эбердин и герцог Ньюкаслский... Я предполагаю, что Ваша натура рыцаря заставит Вас встать на защиту своих подчиненных, и все же не рекомендую Вам позволять этим чувствам заходить слишком далеко... Только радикальные изменения в Вашем окружении могут удовлетворить общественное мнение».

    Официальная депеша, направленная Раглану вместе с этим письмом, была гораздо более категоричной и даже оскорбительной по содержанию. «Я не могу не отметить того, – говорилось в ней, – что Ваше лордство взяло в привычку держать правительство ее величества в неведении относительно деятельности подчиненных Вам войск... Ваши доклады относительно состояния армии отличаются чрезмерной лаконичностью и неудовлетворительны по содержанию».

    От Раглана в категоричной форме потребовали объяснений по поводу бедственного положения армии. Каждые две недели он должен был отправлять в Лондон доклад, составленный по форме, разработанной принцем-консортом. Кроме того, командующий был уведомлен о назначении к нему нового начальника штаба, который будет оценивать степень подготовленности штабных офицеров. Начальник штаба составит список тех лиц, которые, по его мнению, не способны выполнять возложенные на них обязанности и подлежат замене. И наконец, Раглана поставили в известность о том, что генералы Эйри и Эсткорт вскоре получат новые назначения. «Становится очевидным, – говорилось далее в депеше, – что Ваши поездки по подразделениям были слишком редкими, а офицеры Вашего штаба знают о положении своих храбрых солдат так же мало, как и Вы сами».

    Немногим командующим приходилось когда-либо получать столь краткие и столь же несправедливые депеши. Раглан ответил неожиданно мягко, в то же время не скрывая чувства глубокой обиды:

    «Я бывал в расположении войск так часто, как только мне это позволяли мои многочисленные обязанности; хотя и не считал своим долгом докладывать о каждой такой поездке. Я узнал, что один из постоянно сопровождавших меня адъютантов ведет им постоянный учет. Только вместе с ним за последние два месяца я был в подразделениях более сорока раз. И это при том, что рельеф местности и непогода делают поездки верхом не самым большим из удовольствий.

    Ваше лордство обвинили меня в том, что ни я, ни мой штаб ничего не знают о бедственном положении, в котором находится армия. Я не заслуживаю подобного упрека и настоятельно прошу Вас сообщить мне имя автора этой клеветы.

    В своем послании от 30 января я полностью изложил свою точку зрения относительно генерал-майора Эйри. Я и сейчас придерживаюсь этого мнения. Что касается моей оценки того, как генерал Эйри выполняет свои обязанности, считаю достаточным для себя отметить то, что он продолжает выполнять их сейчас, будучи серьезно больным. Данная болезнь также является следствием выполнения генералом своего долга в ветреную дождливую ночь.

    Ваше лордство, несомненно, имеет право перемещать по службе этого или любого другого из офицеров моего штаба. Однако позволю себе заметить, что с моей стороны было бы нечестно высказываться за удаление офицеров, которых, как я уже сказал, высоко ценю...

    Обязанности генерала Эсткорта менее нуждаются в моем вмешательстве или наблюдении, однако считаю своим долгом сказать, что то, как он их выполняет, заслуживает самой высокой оценки с моей стороны...»

    Письмо заканчивается неожиданно грустно и даже пессимистично:

    «Милорд, я честно прожил свою жизнь. Я служу короне более пятидесяти лет; значительная часть этого времени связана с армией. Более половины своей жизни я прослужил под началом великого человека. Я пользовался его доверием и могу с гордостью отметить, что он считал меня человеком честным, обладающим некоторыми качествами настоящего офицера. И сейчас, когда я делаю то самое трудное дело, для которого и предназначен офицер, после успешного выполнения целого ряда задач, за что я был отмечен самой королевой, меня обвиняют в многочисленных упущениях».

    Самым жестоким унижением для Раглана было бы узнать, что королеву почти удалось убедить в справедливости большей части предъявляемых ему обвинений. Ее прежний энтузиазм и симпатии сменились упреками. «Двор чрезвычайно встревожен и разочарован неудачами Раглана», – записал 14 января в своем дневнике Чарльз Гревилль.

    Лорд Панмор отправил королеве копию своего послания Раглану. Она выразила свое полное удовлетворение содержанием. «Как бы ни было больно это признать, – написала она Панмору, – невозможно не согласиться с тем, что все изложенное здесь – полная правда».

    В конце недели, возвращая Панмору «Заметки о состоянии крымской армии», она написала ему еще одно письмо, в котором выразила «недоумение и неудовлетворение по поводу скудных докладов лорда Раглана, не содержащих почти никакой информации». То, что Раглан избегал в своих докладах в Лондон любых эмоций, полагаясь только на цифры, вызывало недовольство королевы. Как и принц Альберт, она живо интересовалась делами армии и желала получать самую полную информацию о том, что в ней происходит. Как доверительно сообщил Раглану лорд Панмор, «никто не проявляет такой заинтересованности военными делами, как ее величество». Сама королева пожелала заранее ознакомиться с каждым из распоряжений, отправляемых из Лондона в Крым. По ее собственным словам, ее намерением вовсе не было давать какие-либо указания или инструкции. Единственным желанием королевы было «знать все»[30].

    Лорд Панмор вызвал еще большее раздражение королевы, обратив ее внимание на отсутствие деталей в докладах лорда Раглана. Он получил последнюю депешу из Крыма 27 февраля, и было трудно понять, было ли это личное письмо или официальное донесение. Однако еще более тяжкой виной Раглана, по мнению Панмора, было то, что он отказался согласиться с увольнением любого из офицеров своего штаба. Старый генерал Бэргойн был отправлен домой без согласия командующего, однако он был всего лишь советником, и его одного было явно недостаточно. «Я должен кем-то пожертвовать для палаты общин», – настаивал Панмор. Он просил Раглана еще раз подумать над тем, действительно ли ему стоит продолжать защищать Филдера, Эйри и Эсткорта. Он надеялся, что Раглан «пойдет навстречу общественному мнению».

    Но этого не произошло. Не отступало и правительство. Пальмерстон был настолько непреклонен, что даже Панмор был вынужден заметить, что тот «слишком прислушивается к мнению толпы».

    Когда лорд Раглан категорически отказался пожертвовать своими подчиненными во имя общественного мнения, лорд Панмор склонялся к тому, что необходимо подождать с кадровыми решениями, пока поступят доклады нового начальника штаба. Но премьер-министр продолжал настаивать на смещении по крайней мере Эйри, Филдера и Эсткорта, как людей, которые ни в коей мере не устраивают парламент. «На следующем заседании правительства, – заявил он Панмору, – мы должны всерьез рассмотреть вопрос об отставке этих людей, поскольку никто из них не способен в сложившейся обстановке справляться со своими обязанностями...» Если произойдет что-то непредвиденное, «общество обвинит во всем правительство, и это будет справедливо. Поэтому, убрав этих людей со своих должностей, мы действуем во благо стране и армии».

    Если Эйри и Эсткорт, повторил премьер-министр через две недели, «будут убраны со своих постов, правительство сразу же получит поддержку парламента... Никто на моем месте не стал бы спокойно наблюдать за тем, как в армии продолжают оставаться люди, пассивность и некомпетентность которых в течение последних восьми месяцев привела к гибели тысяч людей». В следующем письме Панмору Пальмерстон снова высказался за изменения в армии и за удаление из нее неспособных неграмотных офицеров: «Раглан сам по себе никогда не пойдет на изменения; он находится в плену привычки, и ему самому не хватает энергии реформатора... Мы должны разрубить этот узел... Он слишком сентиментален и никогда не согласится с нами, если ему подробно не объяснить сути дела».

    Другие члены правительства были согласны с Пальмерстоном, что узел необходимо разрубить, что даже если не Эсткорт, то по крайней мере Эйри должен отправиться в отставку независимо от того, согласен с этим Раглан или нет. Но затем неожиданно этот шум пошел на убыль. «Вы больше не услышите от меня ни слова по поводу перестановок в Вашем штабе, – заверил Раглана Панмор, – я сказал своим коллегам, что выслушал Ваши соображения по поводу нежелательности перемен, что Вам удалось убедить меня. Больше я не стану досаждать Вам этим вопросом».

    II

    В Крым прибыл генерал-лейтенант Джеймс Симпсон, получивший назначение на должность начальника штаба Раглана. Это был дружелюбный и тактичный человек, которому вскоре удалось преодолеть недовольство, вызванное его назначением на этот пост. Некоторое время он воевал в Испании в звании младшего офицера гвардии, затем был тяжело ранен в сражении при Ватерлоо. Его опыт и несомненная военная образованность, подкупающая искренность в общении, мягкий шотландский акцент помогли преодолеть подозрения в том, что новый генерал был подослан политиками в качестве шпиона. Генерал Симпсон, по его собственному признанию, вначале сохранял ту «известную долю предубеждения», внушенную ему в Лондоне. Но, как отмечал в беседе с лордом Панмором его друг адмирал Хьюстон-Стюарт, Симпсон обладал «чувством здравого смысла». «Мне нравится, – продолжал адмирал, прибегая к морскому термину, – курс, которого он придерживается, его солдатская выправка в сочетании с мягкой настойчивостью. Думаю, вскоре он доложит Вам, что все не так плохо, как ожидалось». Хьюстон-Стюарт оказался прав. Через несколько дней после прибытия в Крым генерал Симпсон отправил в Лондон взволнованный рапорт:

    «Я считаю, что лорд Раглан (имя командующего генерал написал с ошибкой) стал жертвой чудовищнейшей ошибки... На самом деле он справляется со всем просто прекрасно... Его корреспонденция настолько многочисленна, что не всякий способен справиться с таким количеством бумаг. А он предпочитает вести ее лично. Дважды в неделю, даже во время серьезнейших операций, требующих его постоянного внимания, на стол командующего ложится груда писем, взглянув на которую трудно не ужаснуться. Только одних этих бумаг хватило бы, чтобы с лихвой занять все рабочее время любого другого человека.

    Я убежден, что здешний штаб кто-то серьезно оклеветал. Думаю, прибыв сюда и посмотрев на этих людей, любой человек сразу же переменит свое мнение. Я говорю об офицерах личного штаба командующего, то есть о людях, чьи обязанности состоят в том, чтобы делать что-то полезное в интересах нашего общего дела. Мне не удалось обнаружить, в чем же провинились генералы Эйри и Эсткорт... По моему мнению, никто из офицеров штаба не заслужил обвинений в свой адрес. Вам может показаться, что мои взгляды слишком отличаются от того, что пишут в газетах, но я стараюсь судить беспристрастно, полагаясь лишь на собственные наблюдения... Должен заявить, что никогда прежде не служил в армии со столь высоким чувством ответственности и долга. Такое существует разве что среди офицеров генерального штаба. Здесь это характерно для каждого, независимо от его звания, за исключением, быть может, ничтожных корреспондентов «Таймс».

    Это было решительное выступление в защиту армии. Однако столь решительно высказанное мнение не вызвало такого удивления, как это могло произойти еще два месяца назад. Начиная с середины февраля из Крыма поступали все более обнадеживающие новости.

    Кончилась непогода. Все еще выдавались холодные дни, но проливные дожди прекратились. Прибывшие в начале января домики теперь высились по всей равнине. Дорога из порта в лагерь снова сделалась проходимой. Полученная несколько недель назад в «огромных количествах» теплая одежда непрерывным потоком шла в лагерь англичан. Многочисленные разнообразные вьючные животные: лошади из Трапезунда, мулы из Испании, быки, верблюды, дромадеры, даже буйволы – все это напоминало о бесконечном разнообразии животного мира. В некоторые полки поступило так много нового обмундирования, что вскоре солдаты уже выменивали излишки на спиртное.

    13 февраля в порту Балаклавы встала на якорь шхуна лорда Эллсмера «Эрминия», на которой прибыли представители Фонда Крымской войны. Инициатором поездки была газета «Таймс». В следующие две недели в Крым пришли еще два зафрахтованных фондом парохода, на борту которых были тысячи тонн самого разнообразного имущества. Солдаты получили 37 тысяч фланелевых рубашек и свитеров, пальто из овечьих шкур, обувь, шарфы, щетки, расчески, пиво, перец, вино, конфеты, карандаши, Библии. Офицерам были преподнесены подарочные наборы от фирм «Фортнум» и «Масон». В домики солдат доставили подарки от жителей деревень. В бумагу и опилки были заботливо упакованы горшочки с медом, мятные конфеты, имбирь, трогательные послания любви, вязаные вещи, вельветовые и шерстяные шапки, или, как выразился доктор Блейк, куча бесполезных вещей, которые «вполне подошли бы для экспедиции на Северный полюс или на маскарад». Сам он, благодаря фонду, «теперь имел просто роскошные условия для жизни и работы».

    Другой врач с удивлением обнаружил на складе своего квартирмейстера, который распаковывал многочисленные коробки и тюки с теплой одеждой, носками, шарфами, галошами и т. д. В это время уже стояла настолько теплая погода, что сам офицер и его помощник обливались потом. Спустя неделю ему вручили что-то вроде твидового пальто на шерстяной подкладке, «очевидно сшитое на коротышку 5 футов роста», две пары теплых носков, две пары кальсон, два жилета и кашне. Сомерсет Калторп как-то ночью спросил часового, хорошо ли тот себя чувствует. «Все было бы нормально, сэр, – ответил тот, – если бы не куча этой чертовой одежды, которая на мне».

    Солдаты теперь питались так же обильно, как и одевались. 9 марта капитан Кемпбелл получил на обед бараний бульон, оленину с приправами, сливовый пудинг, сыр, бутылку красного бордо, портвейн и мараскин. Большинство офицеров питались примерно так же. Солдаты тоже больше не голодали. Помимо того, что они получали бесплатно через Крымский фонд, они могли по очень низким ценам купить множество других продуктов. Например, дюжина бутылок шерри стоила 24 шиллинга. К концу месяца в Кадикее открылось несколько магазинов, куда перебрались многие торговцы из Балаклавы. Там же появился вполне приличный ресторан и даже книжный магазин, торговавший, правда, тем, «что обычно предлагают на железной дороге». Госпожа Сиколь, мулатка с Ямайки, которая прежде предлагала в своей лачуге чай отправляемым в Скутари раненым и больным, теперь смогла, наконец, открыть более приличное заведение.

    Вся занятая британскими войсками территория стала напоминать скорее мирный гарнизон, чем лагерь воюющей армии.

    Многочисленные рабочие из Хорватии, Албании, Греции, Черногории, Афганистана, больше напоминавшие ножами и кинжалами бандитов, прокладывали железную дорогу из Балаклавы наверх, в лагерь. Укладывая шпалы и рельсы, они кричали и ссорились на своих многочисленных непонятных языках. Необходимые материалы прибыли в начале февраля, а в конце марта железная дорога уже работала. Стук вагонных колес по рельсам вызывал чувство комфорта и ностальгии. Иногда вагоны тянули лошади; иногда команда из 70 матросов, соединенных друг с другом артиллерийской упряжью. Пассажиры подбадривали их криками и шутками; в ответ те нередко ворчали, что «тот, кто не замолчит, может выметаться из вагона и дальше идти пешком».

    Балаклава тоже уже не напоминала трущобы, как это было зимой. Прибывший туда 9 марта фотограф Роджер Фентон был приятно удивлен, как там все было хорошо организовано. Работа по очистке бухты только началась, но трупы животных уже оттранспортировали в море и утопили. Здесь все еще царили неприятные запахи, но все было совсем не так плохо, как ожидалось после статей в «Таймс». Было построено несколько каменных причалов и строились новые. Главная улица была вымощена камнем и посыпана песком.

    Теперь здесь можно было встретить даже тыловых офицеров, быстро и без обычной волокиты выдававших требуемое имущество. Некоторые из них были почти приветливы.

    Большинство солдат пребывало в приподнятом настроении. Проходить мимо них «было просто удовольствие». Все были веселы, хорошо обмундированы и хорошо накормлены. «Мы больше не живем в лагере нищих, – писал домой капитан Клиффорд, – сегодня я с трудом поверил своим глазам: все выглядят довольными и веселыми!.. Мои бедняги солдаты теперь нежатся под теплым солнцем... Французы удивляются и не могут поверить в то, что эти чистые, прекрасно выглядящие солдаты – действительно английская армия».

    Солдатам уже почти нравится их служба в траншеях. Они отправляются туда с явным удовольствием, поскольку каждому перед дежурством выдается пинта пива от Крымского фонда. Острая ненависть к врагу сменилась почти дружеским соперничеством. В некоторых местах вражеские траншеи находятся на расстоянии всего сотни ярдов. Часовые часто перекрикиваются между собой, а иногда перекидываются камешками. Русские иногда приходят в траншею к англичанам без оружия, жестами просят огня и, прикурив трубку, начинают беседу.

    – Инглиш боно! – говорит русский.

    – Руские боно! – отвечает английский солдат.

    – Француз боно!

    – Боно! – соглашаются обе стороны.

    – Ослем но боно!

    – Что? А? Да, турок но боно!

    При этом русский кривится и сплевывает. А англичанин показывает, будто собирается пуститься наутек. Потом оба улыбаются, пожимают друг другу руки и прощаются.

    Однажды под флагом перемирия явился пожилой русский офицер. Он поклонился группе английских солдат и предложил им нюхательный табак. Все решили попробовать; табак оказался настолько крепким, что англичане долго чихали. Одному из рейнджеров настолько понравилось это зрелище, что он вынул бутылку рому и выпил за здоровье офицера. Потом тронул его за плечо и сказал громко: «Боно русси! Боно инглиш!» «Русские очень хорошо относятся к англичанам, – заявил другой русский офицер, – мы никогда не стали бы с вами воевать. Но видно, такова воля Бога».

    Однажды капитан Клиффорд был в передней траншее и не мог удержаться от улыбки, слушая «смешные замечания» возбужденных стрелков после того, как один из них ранил русского солдата. «Мы видели, как бедняга изо всех сил захромал прочь, – писал Клиффорд, – солдаты даже не пытались больше стрелять в него, давая ему уйти. Автор удачного выстрела перезаряжал винтовку. «Это так похоже на охоту на зайцев!» – заявил он. Каждый старался проявить себя в таком увлекательном спорте».

    В часы, свободные от дежурства в траншеях, англичане нашли для себя другой, более безопасный вид спорта. Они состязались в гимнастике, устраивали охоту на собак и состязания сороконожек. Некоторые офицеры с риском для жизни охотились на уток около реки Черной, где иногда раздавались выстрелы русских орудий. При этом их сопровождали французские солдаты, отгонявшие от охотников казачьи патрули. «Это прекрасная страна! – вспоминал рядовой Коенн. – Зайцы и куропатки пробегали мимо нас тысячами. Они подбегали так близко, что однажды я убил пять из них ударами приклада. Почти каждая команда фуражиров возвращалась с дюжиной убитых зайцев».

    В начале марта состоялись первые соревнования по бегу. Русские решили, что проводится наступление или разведка боем крупными силами, и отправили туда своих казаков. При виде казаков участники, конечно, не могли бежать в полную силу. В дальнейшем соревнования проводились в низине, где русские не могли за ними наблюдать.

    Более спокойные предпочитали прогулки в монастырь Святого Георгия, где поселился бывший комендант Балаклавы «с полудюжиной очаровательных дочерей» и где капитан Биддульф, женившийся на одной из них, «наблюдал хорошо организованную, почти величественную» службу монахов, с которыми он общался на латыни.

    Это было величественное, очень красивое место. Зеленые холмы спускались прямо к каменистому побережью. Изрезанные многочисленными оврагами и ущельями острые скалы были покрыты мелкими красными камешками, которые, сияя в солнечных лучах, придавали вершинам волшебный пурпурный цвет. Повсюду из земли уже показались первые весенние цветы. Солдаты возвращались в лагерь с охапками первоцвета и фиалок, шафрана и диких пионов. У себя в домах они выращивали виноград, а на улице – цветы и овощи. В ход шел каждый пустой бочонок из-под солонины, применявшийся как своего рода цветочный горшок.

    По словам корнета Фишера, лорд Раглан не остался в стороне от повального увлечения садоводством. С характерной для него довольно едкой иронией корнет писал: «Наш талантливый во всем генерал теперь проявляет огромный интерес к выращиванию винограда вокруг своего дома. Он тщательно за ним ухаживает и поливает. Похоже, он более предусмотрителен, чем старый герцог [Веллингтон], которому и в голову не пришло бы подобное занятие. Наверное, наш командующий рассчитывает провести здесь еще одну осень и дождаться плодов своего труда. Для лорда Раглана будет страшным ударом, если мы вдруг выиграем кампанию раньше этого срока, не дав ему дождаться урожая».

    Но, что бы ни говорила молодежь, у Раглана на самом деле не было времени беспокоиться об урожае винограда. В то время как его подчиненные вне службы в траншеях чувствовали себя участниками пикника, он продолжал работать не менее усердно, чем обычно. Подстрекаемый Пальмерстоном и другими членами правительства, а может быть, просто от скуки, лорд Панмор посвятил себя разработке рекомендаций для Раглана, которые давал с обычным для него отсутствием такта. «Надеюсь, Вам нет нужды повторять, – писал он в самом первом письме, будто бы отдавая приказ унтер-офицеру, – о том важном месте, которое занимают в построении боевых порядков отряды охранения и как важно обеспечить коммуникации между отправленными в охранение пикетами и главными силами». Он также «выражал надежду, что лорд Раглан уделяет достаточно внимания вопросам обеспечения солдат питьевой водой». Об этом Панмор писал трижды. Лагерь сардинцев должен быть отодвинут. Штурм необходимо предпринять только в том случае, если твердо уверен в успехе. Солдаты должны своевременно мыться. Как налажена служба ремонта обуви? Лорд Раглан не должен обращать внимания на Вену, где с февраля и вот уже до середины июня проходит утомительная и бесполезная конференция по заключению мира. «Это дело дипломатов; наши генералы должны воевать». Примерно такие же инструкции Раглан получил после смерти русского царя 2 марта: «Это вовсе не означает, что война окончена». После того как Севастополь будет взят, его необходимо «тщательно очистить». Лорду Раглану следует подняться на воздушном шаре и обследовать систему внутренних городских укреплений[31].

    «Иногда мне кажется, – писал Раглан племяннику в один из редких моментов особенного раздражения, – что лорд Панмор принимает меня то ли за типичного неуча, то ли просто за инопланетянина».

    Ill

    В эти солнечные весенние дни было трудно даже поверить, что война все еще продолжается. Об этом размышлял, сидя перед зданием госпиталя, доктор Блейк. Впрочем, о войне то и дело напоминают мгновенно вспыхивающие и так же мгновенно затихающие перестрелки на переднем крае. После нескольких ружейных или пушечных залпов вновь наступает полная тишина.

    Солнце, теплая одежда, хорошее питание и витамины сделали свое дело: здоровье солдат улучшалось с каждым днем.

    После третьей недели февраля количество поступавших в госпиталь на лечение и тем более число умерших стало неуклонно сокращаться. В январе в госпитале умерло 3168 человек; в феврале, в основном в первые две недели, – 2523; в марте – 1409; в апреле – 582.

    Госпитали больше не были переполнены, что существенно облегчило организацию медицинской службы. Кроме того, теперь там получали необходимое количество лекарств, инструментов и специальных продуктов для пациентов. К началу мая, когда туда приехала с проверкой мисс Найтингейл, госпитали находились в прекрасном состоянии.

    Мисс Найтингейл сопровождал в поездке глава «Реформ-клуба», который прибыл в Скутари за собственный счет. Тем не менее, наделенный всеми полномочиями от государства, он был намерен дать рекомендации командованию относительно солдатских рационов. Этот ярко одетый нервный господин вызывал в солдатах скорее чувство насмешки. Однако мисс Найтингейл ценила его за своеобразные новаторские идеи и прислушивалась к его мнению. Вместе они проехали по Крыму, и солдаты с удовольствием приходили поговорить с «не очень красивой, но импозантной леди» и любопытным, полным энтузиазма мужчиной, которых сопровождал секретарь-мулат. В числе прочих они посетили и полковой госпиталь доктора Блейка, который так рассказал жене о визите этой комиссии, состоящей из разных людей, приезда одного из которых долго ждал: «Я прогуливался по лагерю, когда вдруг увидел леди и трех джентльменов, направлявшихся верхом в сторону моего госпиталя. Тут ко мне подошел санитар с докладом о том, что меня приветствует мисс Найтингейл и спрашивает, не против ли я визита в мой госпиталь. Я конечно же с удовольствием принял комиссию, которая состояла из доктора Сазерленда (одного из представителей медицинского управления), доктора Сойера и, наконец, самой мисс Найтингейл. Я никогда не встречал человека столь утонченного и деликатного, которому так подходила бы его работа. Она внимательно осмотрела госпиталь и была очень довольна результатами... Сойера привела в восторг кухня, построенная госпитальным сержантом Дезмором. Мы с мисс Найтингейл обсуждали медицинские новости, когда он вдруг схватил ее за руку и повел показывать приведшее его в восторг приспособление для измельчения продуктов, изготовленное из ствола турецкой пушки».

    В двух госпиталях Балаклавы появление Найтингейл было встречено не столь дружелюбно. Они подчинялись непосредственно доктору Холлу, который очень ревниво относился ко всему, что касалось его епархии. Госпиталь уже не испытывал нехватки в продовольствии (за все, что касалось кухни, отвечала довольно экстравагантная миссис Дэвис), правда, мисс Найтингейл не вполне была согласна с мнением Найджела Кингскота, что все запасы продуктов хранятся в идеальном порядке и чистоте. И конечно, по сравнению с ее собственным персоналом в Скутари дисциплина медсестер «вызывала беспокойство».

    Миссис Дэвис довольно неприязненно отнеслась к визиту гостьи, поприветствовав ее грубоватой репликой, что скорее ожидала приезда королевы, чем мисс Найтингейл. Несмотря на то что прием во втором, только что отстроенном госпитале был не слишком приветливым, мисс Найтингейл продолжала свою инспекцию, не замечая грубости и неуважения, как будто все были рады ее приезду. На самом деле она, конечно, чувствовала себя оскорбленной. К тому же мисс Найтингейл заболела, заразившись лихорадкой. На следующий день после того, как у нее были обнаружены признаки болезни, ее поместили в госпиталь. Женщина не могла остаться на пароходе, так как в это время в гавани проходили работы по ее очистке от мусора и повсюду стояли просто невыносимые запахи.

    Найтингейл провела в госпитале более двух недель. Будучи все еще слабой и больной, она продолжала неровным почерком вести дневник. Женщине казалось, что ее палата полна кричащих людей, а в голове стучал мотор.

    Однажды к больной приехал посетитель. Он прибыл один, никого заранее не предупредив о своем визите. Когда гость постучал в дверь, медсестра сурово отчитала его за шум, которым он побеспокоил больных, и попыталась оттеснить назад за дверь. Мужчина невозмутимо осведомился, здесь ли находится мисс Найтингейл. На вопрос, кто он такой, он также невозмутимо ответил: «Я всего лишь солдат, но мне необходимо ее видеть. Мне пришлось проделать длинный путь. Моя фамилия Раглан, и она хорошо меня знает». «О, миссис Робертс, – вскрикнула мисс Найтингейл, – это же лорд Раглан!» Миссис Робертс посторонилась, пропустив посетителя в комнату. Он сел на стул рядом с кроватью больной. Они проговорили довольно долго.

    Когда Раглан вернулся в штаб, Найджел Кингскот отметил, насколько старым, уставшим и опечаленным он выглядел. Казалось, на лице Раглана вдруг выступили все те чувства, которые он обычно тщательно скрывал от окружающих. Только те, кто хорошо знал генерала, понимали, что начинает сказываться все напряжение, испытанное им за последние месяцы. Это была не только усталость от бесконечных месяцев волнений и одиночества. Это было не только чувство оторванности от всех на родине, кроме своих родных. Впервые в жизни старым генералом овладели грусть и депрессия. Но и это состояние ему удавалось скрывать почти ото всех, кроме нескольких офицеров штаба. На людях он, как и прежде, держался уверенно и невозмутимо. Джон Мак-Нил, беседовавший с ним в середине марта, отметил, что командующий полон оптимизма и находится в хорошем расположении духа. «Он пользуется, – добавил Мак-Нил, – большой любовью солдат и уважением офицеров».

    За зимние месяцы популярность командующего среди солдат сильно возросла. Роджер Фентон, который встречался с ним 9 марта, вспоминал: «Солдаты говорят о нем только самыми теплыми словами; один из них рассказывал, что в самые непогожие дни командующий имел обыкновение навещать солдат и сидеть с ними у костра». Раглан старался преодолеть свое пренебрежение к парадной показухе; он часто появлялся в частях и не лишал подчиненных удовольствия подолгу приветствовать своего генерала. 7 марта он прибыл с инспекцией во 2-ю дивизию. По словам очевидцев, «невозможно себе представить, какой стоял рев; солдаты кидали вверх головные уборы, бросались вперед, чтобы увидеть командующего поближе, поприветствовать его всей мощью легких; генерал возвращался в штаб, улыбаясь и отвечая на приветствия». Он всегда был добр с солдатами. Полковник Вилбрахэм вспоминал, что Раглан задал множество вопросов и сам отвечал на вопросы подчиненных, далеко не все из которых касались службы.

    Как упоминал Джон Мак-Нил, теперь генерала искренне уважали все офицеры. Даже те из них, которые еще пару месяцев назад писали домой письма, полные убийственной критики, теперь полностью изменили свое мнение. «Было бы большим несчастьем, если бы отозвали генералов Раглана и Эйри, – писал капитан Клиффорд, – я не знаю, кто смог бы сменить нашего командующего на его посту. Никого так не любят и не уважают, как лорда Раглана». Теперь все единогласно соглашались с тем, что газеты зашли слишком далеко в своей критике командования. «Никогда и никому прежде, – заявил генерал Джордж Браун, – не приходилось вытерпеть столько несправедливых нападок от этих мерзких газет и от тех, кто поддался их тону и поверил им». «Таймс», – сообщал сестре один из священников, – стала объектом всеобщего презрения. Об этом говорят во всех ротах». По словам капитана Кемпбелла, «в борьбе с аристократией «Таймс» перегнула палку». Что же касается «политиканов», по мнению командира 88-го полка полковника Максвелла, «они просто отвратительны». «Хотел бы я увидеть физиономии этих клоунов в передовой траншее, под градом пуль и снарядов, – писал он своему брату, – и посмотреть, как они побледнеют, в то время как наш храбрый командир сохраняет невозмутимость даже в самом пекле. С удовольствием посмотрел бы, как эти трусы корчатся от страха и пытаются спасти свои шкуры».

    Лорд Панмор писал генералу Симпсону, что и в Англии волна неприязни к лорду Раглану пошла на убыль. И в этом немалая заслуга все той же «Таймс». Теперь газета сменила тактику. Она писала о том, что англичане должны осознать свою ответственность перед историей, о том, что мисс Найтингейл не должна рисковать собой и бросаться в безрассудную поездку в Крым из Скутари. Именно благодаря «Таймс» сменилось правительство, был организован Военный фонд, а комиссия Робука приступила к опросу в палате общин лиц, ответственных за первые военные неудачи. Газета продолжала отвоевывать свой авторитет. В конце февраля она признала, что командующий регулярно посещал войска. Позже было объявлено, что лорд Раглан бывает в подчиненных дивизиях ежедневно, и если он не делал этого раньше, то, наверное, тому были причины. «Наверное, во всей Англии не найти другого офицера, – писал всем уже известный Рассел, – которому приходилось бы иметь дело с такой кипой разнообразных документов, как нашему командующему. Я могу подтвердить, что в редкую ночь он ложился спать раньше двух или трех часов».

    Но, несмотря на все перемены, произошедшие с газетой, лорд Раглан был не склонен забывать все нападки, которым благодаря ей он подвергался со стороны общества и правительства. Он говорил генералу Брауну, что старается выбросить все это из головы. Он никогда не упоминал о прошлых обидах в беседах с офицерами штаба. О том, как глубоко его ранила несправедливость, он писал своей жене и ее сестре. 12 марта Раглан написал леди Уэстморленд:

    «Даже теперь мне трудно осознать, сколько лжи было высказано в мой адрес. «Таймс» ополчилась на меня за мою деятельность в Крыму; эти нападки с готовностью подхватили в правительстве. И те и другие просто не имели под рукой никого другого, на кого можно было бы свалить вину и за непогоду, и за зиму, за нехватку палаток, за болезни, за лишения солдат – словом, за все трудности зимней кампании... В те времена, когда все ополчились против меня, я не получил [от правительства] ни слова с выражением поддержки, симпатии. Во всех этих длинных письмах содержались признания в том, что я во всем виноват. Против герцога в свое время тоже было выдвинуто множество обвинений, но он, по крайней мере, пользовался полной поддержкой тогдашнего кабинета; все старались ободрить его. К тому же это был в полном смысле слова великий человек. Он имел настолько сильный ум и твердый характер, что вовсе не нуждался в чьей-то поддержке. Он мог оставаться один».

    Через две недели, в следующем письме, Раглан снова возвращается к этой очень волнующей его теме:

    «Холера, болезни, немилосердные сюрпризы погоды – все это легло если не на мои плечи, то на плечи людей, выполнявших мои приказы... Прочие офицеры предпочли переложить свою вину на командующего, публично обвинив его в невыполнении того, что входило в круг их собственных обязанностей. Я не могу понять, как можно обвинять своего генерала в том, что его приказы заставляли их выполнять обязательства перед собственными подчиненными... Все, чего мне сейчас хочется, – это покоя и освобождения от чувства несправедливости, которое так трудно выносить».

    Одиночество и депрессия заставляли Раглана мечтать о возвращении домой. «Он постоянно думает о всех вас, – писал генерал Эйри Шарлотте, – он так хочет, наконец, вернуться домой и обрести долгожданный покой. Если этому человеку и можно поставить что-то в вину, так это то, что он всегда был слишком джентльменом и обладает чересчур добрым характером».

    У Раглана все еще были причины для беспокойства. С ужасами зимы было покончено, и на него больше не обрушивались с публичными обвинениями. Но до победы все еще было далеко; иногда она казалась совсем недостижимой.

    И хотя от армии, наконец, отступили болезни, она, по словам генерала Симпсона, «мало напоминала тех прекрасных солдат, которые когда-то отправились к берегам Крыма». Тысячи великолепных солдат были мертвы, а те, что прибыли вместо них, хотя и обещали со временем тоже превратиться в настоящих бойцов, пока, как презрительно отмечал корнет Фишер, больше напоминали «несчастных мальчишек» и никуда не годились с военной точки зрения. «Я хотел бы, чтобы сюда присылали людей постарше, – писал на родину Раглан, – некоторым из новичков чуть больше шестнадцати лет; в гвардии есть один такой солдат, призвавшийся девять недель назад, который, несмотря на свои шестнадцать, выглядит как четырнадцатилетний».

    Ему все больше и больше приходилось рассчитывать на французов, армия которых росла и крепла день ото дня. Однако ему очень не хотелось полагаться на французскую армию, так как французское командование медленно сползало в стадию атрофии.