Загрузка...



  • I
  • II
  • Ill
  • IV
  • V
  • VI
  • VII
  • VIII
  • IX
  • X
  • Глава 6

    АЛЬМА

    Шаг за шагом во время этой кровавой бойни мы шли вверх по холмам.

    (Сержант Тимоти Гоуинг)

    I

    Утром следующего дня Джордж Пейджет подъехал к месту ночевки Раглана и застал его беседующим около дома с генералами Эйри и Эсткортом. Как впоследствии вспоминал Пейджет, Раглан выглядел встревоженным. Генералы были в головных уборах, что подчеркивало официальный характер совещания.

    Утро было прекрасным, с моря дул легкий ветерок. Гардемарин Ивлин Вуд с корабля «Королева», стоящего на якоре в устье реки Альмы, думал о том, насколько странно мирным и спокойным выглядел пейзаж с моря. Слева, на стороне, занятой англичанами, берег реки Альмы был настолько пологим, что казалось, вырастал прямо из реки.

    Взгляду открывался типично сельский пейзаж: виноградники за низкими каменными оградами, маленькие белые домики с разбитыми возле них садами. С «русской» стороны рельеф местности был совсем другим. Крутой берег переходил в каменистое плато. Здесь практически ничего не росло, всюду лежали мелкие и крупные камни. Подчеркивая мрачную величественность пейзажа, на берегу высилась скала высотой примерно 350 футов, очертаниями напоминавшая гранитную книгу.

    Русские позиции выглядели впечатляющими. Примерно в трех милях вглубь от первой скалы, которую назвали Западным утесом, тянулась вверх другая, не меньшей высоты, хотя и была пологая. Впоследствии эту вершину, расположенную в самом центре русских позиций, стали называть Телеграфным столбом. Слева от нее находилась третья высота, несомненно важнейшая в оборонительных позициях русских войск. Несколько дней назад князь Меншиков с гордостью демонстрировал генералу Кирьякову расположенные там артиллерийские батареи. Раглан сразу же определил, что здесь находился ключ к обороне русских. Высота называлась Курганным холмом. На его переднем склоне находилась полоска земли, выступающая в сторону реки. Здесь были построены брустверы, за которыми располагалась батарея из 12 орудий. Эта позиция вскоре стала ареной ожесточенного боя. Англичане назвали ее Большим редутом, хотя на самом деле этот редут представлял собой всего лишь земляную насыпь, предохраняющую орудия от скатывания со склона холма после выстрела. Выше по холму располагался Малый редут, орудия которого прикрывали восточный фланг обороны русских.

    Между Курганным холмом и Телеграфным столбом узкой лентой тянулась вдаль, теряясь за холмами, дорога на Севастополь. По обе стороны дороги, всего в 500 ярдах от расположенной на берегу реки деревни Бурлюк были развернуты еще несколько батарей артиллерии русских. Система их огня была организована таким образом, чтобы каждая прикрывала расположенную ближе к позициям противника батарею. Батареи простреливали буквально каждый метр дороги на Севастополь.

    В сентябре глубина реки Альмы невелика: ее можно легко перейти вброд в нескольких местах, даже в районе устья. В связи с этим задача Меншикова не сводилась к одной только обороне мостов через реку у поселков Бурлюк и Альма-Тамак. Русским войскам было необходимо прикрывать районы возможной переправы союзников через Альму и не допустить их прорыва к дороге. Такие места были тщательно пристреляны орудиями с господствующих высот и обозначены на местности ориентирами. Местность в этих районах была ровной и открытой. Даже немногочисленные ивовые деревья были заранее срублены, чтобы союзники не могли использовать их как укрытия. У князя Меншикова были все основания для того, чтобы чувствовать себя уверенно.

    Меншикова, излишне самоуверенного по натуре, подчиненные не любили за высокомерие и деспотизм, офицеры были приучены не давать ему советов. Во время предыдущей турецкой кампании выстрел турецкой пушки сделал его несостоятельным как мужчину. С тех пор князь ненавидел турок и всех их союзников патологической ненавистью. Из своей ставки на Курганном холме Меншиков наблюдал за полем битвы, которое, по его мнению, вскоре должно было стать свидетелем невиданного поражения союзных войск. Войсками, расположенными в центре, слева от позиции Меншикова, командовали князь Горчаков и его заместитель генерал Кветцинский. За оборону в районе Телеграфного столба отвечал генерал Кирьяков. Западный склон, практически отвесно спускавшийся к морю, считался неприступным, и его оборонял всего один батальон минского полка.

    II

    Подъем забывшейся тяжелым сном английской армии был произведен в семь часов утра. Солдат поднимали бесшумно, без барабанов и горнов. Здесь и там можно было наблюдать картину, когда укутанное в шинель или одеяло тело никак не реагировало на пинки сержантов. Когда же шинель или одеяло грубо срывали, взору представали мертвые лица, глядящие в небо невидящими глазами.

    С глинистых берегов Булганака вновь потянулась процессия с телами мертвых и умирающих. К восьми часам утра на берегу лежало около 300 солдат. Большинство из них умерло от холеры, еще живые ожидали эвакуации на корабли.

    Было довольно жарко, люди устало передвигались по лагерю. Многим полкам, особенно назначенным во фланговое охранение, прежде чем удалось занять места в боевых порядках, пришлось проделать многокилометровый марш. Французам снова пришлось ждать замешкавшихся англичан. К девяти часам дивизия генерала Боске уже четыре часа находилась в боевом порядке. Зуавы пили кофе и поругивали вечно опаздывающих англичан. Спустя еще два с половиной часа английские войска тоже были построены. Можно было наступать.

    Теперь, когда, наконец, началось наступление, командующий, казалось, сбросил с плеч груз озабоченности. Он почти весело общался с подчиненными. По словам очевидцев, сидел на лошади с таким невозмутимым видом, будто находился где-то в Роттен-роу в Гайд-парке. Внезапно из-за линии стрелков показался маленький серый пони, который сначала понесся по направлению к офицерам штаба, а затем неожиданно остановился и сбросил с себя седока в гражданском платье. Все дружно разразились смехом. Раглан помог незадачливому всаднику встать, предложил ему выбрать одну из своих лошадей и приказал ординарцу привести в порядок седло пони. Час или два назад пони этого человека привлек к себе внимание Раглана оглушительно громким ржанием. Лорд Раглан тогда воскликнул: «Никогда прежде не слышал, чтобы пони производил так много шума. Кто этот джентльмен на нем?» – «Наверное, это один из репортеров, милорд, – ответил один из офицеров штаба, – отослать его отсюда?» – «Думаю, что в этом случае он напишет о вас в таких красках, что вы об этом пожалеете», – улыбнулся Раглан. Кто-то узнал в упавшем джентльмене знаменитого писателя Кинглейка. «О, это замечательный человек», – заметил лорд Раглан и принялся беседовать с писателем.

    Армия медленно двигалась вперед в полосе наступления около 5 миль. Солнце припекало довольно сильно, но легкий морской бриз приятно освежал. Англичане все так же находились на левом фланге, а французы – на правом, ближе к морю. Такой боевой порядок давал французам преимущество с точки зрения безопасности. Во-первых, они находились под прикрытием флота, корабли которого уже вели огонь по позициям русских; во-вторых, на этом направлении практически не было русских войск. В то же время на пути англичан стояла практически вся армия русского императора. В этой чрезвычайно опасной ситуации был отчасти виноват сам Раглан.

    Прошлым вечером в дом, где размещался английский командующий, прискакал верхом взволнованный Сент-Арно в сопровождении полковника Трошу. Лорду Бэргхершу бросились в глаза неестественно горящие глаза Сент-Арно, что он отнес к чрезмерному количеству лекарств, которые в последние дни был вынужден принимать французский маршал. Путая французские и английские слова, Сент-Арно предложил, что французские войска атакуют русских на правом фланге, переправятся через реку в районе поселка Альма-Тамак и обойдут русских слева. В то же время англичане будут наступать в центре и на другом фланге. Таким образом, возьмут в клещи русские войска и вынудят отойти. Все очень просто, уверял маршал, достав из кармана карту и развернув ее на столе. Согласно сделанным на карте многочисленным неровным пометкам, русские будут настолько втянуты в бои с французами, что не смогут разгадать и предотвратить маневр англичан. Вид карты вызвал у маршала новый взрыв красноречия. Лорд Раглан сидел и смотрел на Сент-Арно, изобразив на лице напряженное внимание и не перебивая. Многим, кто знал его, казалось, что он изо всех сил пытается сдержать улыбку. Стараясь любой ценой сохранить доброжелательные отношения с союзниками, он не хотел вступать в спор, грозивший перерасти в ссору. Заверив французов, что те могут полностью положиться на союзников, он не вымолвил больше ни слова. Сам он считал, что реальный план наступления можно подготовить только после того, как будет выявлено действительное расположение русских войск. В то же время Сент-Арно полагал, что его план в принципе принят и Раглан только хочет доработать его до мельчайших деталей.

    Полковник Трошу, которому было известно негативное отношение англичан к любым риторическим упражнениям, попытался направить поток красноречия своего начальника в более конкретное русло. Перебив Сент-Арно, он попросил его указать районы сосредоточения французских войск для наступления. Однако тот сердито отмахнулся от подчиненного, отнеся этот вопрос к малосущественным деталям. Он все еще находился в приподнятом настроении. В то же время маршал пока не понимал, что намерены предпринять англичане.

    В этом неведении он оставался и в полдень следующего дня, когда наступление уже началось, но это его не особенно беспокоило – он был уверен в победе. Всего несколько минут назад он проскакал верхом перед одним из английских полков, солдаты которого дружно приветствовали его громкими криками. Растроганный, он в ответ сорвал с себя головной убор и громко прокричал: «Да здравствует Англия!» Затем, проезжая перед рейнджерами из Коннахта, обратился к ним: «Надеюсь, вы сегодня будете драться хорошо». Один из солдат на это ответил: «Конечно, ведь мы не умеем по-другому».

    Теперь Сент-Арно объезжал ряды собственных солдат, и его штандарт гордо реял поверх голов офицеров эскорта. Когда он приблизился к одному из возвышений в степи, навстречу ему направился Раглан. Затем оба командующих въехали на вершину холма для того, чтобы более внимательно осмотреть позиции русских. Несколько минут они провели там вдвоем. В штатском костюме Раглан мало походил на военачальника и этим сильно проигрывал по сравнению с нарядным французом. Оба смотрели на другой берег через подзорные трубы. Английские солдаты видели, как Раглан протянул свою трубу французу. Она была сделана по его специальному заказу. Достав трубу из кожаного футляра, Раглан мог легко управляться с ней одной рукой.

    Пока два военачальника, сидя в седлах, дружески беседовали, армии замерли в ожидании. Многие помнили молчание, царившее в эти минуты в войсках. Казалось, что в мире замерли все звуки. Возникло необъяснимое ощущение остановки времени. Даже легкий шум звучал оглушительно громко. Кашель казался канонадой. Ржание лошади привлекало к себе внимание тысяч людей. Наконец практичный и приземленный командир горской бригады сэр Колин Кемпбелл заявил одному из подчиненных: «Самое время достать патроны». И шум, с которым горцы разрывали коробки с патронами, наконец, вернул всех к реальности.

    Командующие все еще были на холме. Никто не слышал, о чем они беседовали. Однако Сент-Арно и теперь не понимал, что намерен предпринять Раглан. Когда к ним подъехал Джордж Браун, он слышал, как француз спросил: «Будете ли вы пытаться обойти их с фланга или атакуете в лоб?» Раглан ответил, что для нанесения флангового удара будет необходимо, чтобы его войска совершили несколько лишних километров марша, чего он не намерен требовать от своих солдат. Кроме того, у него слишком многочисленная кавалерия, которой трудно управлять при фланговых маневрах, поэтому он не может ничего сказать точно, пока не началась битва. Сент-Арно ускакал, оставив англичанина корректировать действия своих войск по мере дальнейшего развития событий.

    В час пополудни был дан сигнал к наступлению, и английская армия снова пошла вперед. Впереди наступающих колонн двигались роты стрелковой бригады под командованием полковника Лоуренса и майора Норкотта. Они первыми вступили в перестрелку с русскими, беспорядочными группами передвигавшимися по зеленой равнине. Вскоре открыли огонь батареи Курганного холма, и передовые дивизии стали вытягиваться в линии для того, чтобы рассредоточиться и уменьшить потери от артиллерийского огня. На левом фланге располагалась легкая дивизия, на правом – 2-я дивизия. Во второй линии вслед за 2-й наступала 3-я дивизия. Легкую дивизию поддерживала 1-я дивизия, 4-я дивизия находилась во втором эшелоне сзади и чуть левее 1-й. Таким образом, все происходило в полном соответствии с учебниками тактики. Однако в данном случае случилось то, что не предусмотрено никакими наставлениями, то, что принято называть человеческим фактором, который способен очень быстро превратить в хаос любые четкие построения.

    Первой проблемой была близорукость командира легкой дивизии Джорджа Брауна. Человек с нормальным зрением или, по крайней мере, не пренебрегавший очками гораздо раньше, чем командир легкой дивизии, заметил бы, что его войска недостаточно сместились влево и теперь наступают под тупым углом на своих соседей. При этом солдаты расположенного на правом крыле полка королевских стрелков смешались с левым флангом бригады соседней дивизии. Вскоре фланги дивизий перемешались и, переругиваясь, наступали друг другу на пятки. «Господи, – восклицал Колин Кемпбелл, – эти полки совсем не похожи на англичан!» Никто из штабных офицеров не осмелился доложить Брауну обстановку и предложить, как ее исправить. Все знали, что он не терпит советов и никогда им не следует.

    Раглан увидел происходящее и направил полковника Лисонса с приказом Брауну сместиться левее. Однако его приказ не был выполнен. Тогда он поехал к Брауну сам и, не найдя его, отдал приказ командиру 1-й бригады генералу Кодрингтону. Но после разговора с Кодрингтоном Раглан понял, что поступил неправильно. Зная щепетильность Брауна в вопросах субординации, командующий осознал, что не должен был отдавать приказы подчиненным через голову командира. Поэтому он отменил свое распоряжение. Много раз во время Крымской кампании желание пощадить чувства подчиненных заставляло Раглана совершать подобные ошибки. В данном случае ошибка так и не была исправлена, и две дивизии двигались в сторону реки, все более перемешивая свои ряды.

    Герцог Кембриджский, войска которого наступали вслед за легкой дивизией, решил не повторять ошибки Брауна. Когда первая дивизия попыталась рассредоточиться под огнем противника, она настолько растянула свои ряды в обе стороны, что не оставила соседу справа Ричарду Ингленду, командиру 3-й дивизии, места для маневра, поэтому Раглану пришлось отвести 3-ю дивизию в резерв.

    Британская армия полностью расстроила боевой порядок, в котором несколько часов назад начинала наступать. Русским, наблюдавшим с противоположного берега за переправой, она казалась неорганизованной толпой. Ближе к морю плотные колонны французов при поддержке компактных боевых порядков турецких батальонов выглядели весьма внушительно. Здесь же сильно растянутые линии солдат в красных мундирах казались слабыми и плохо управляемыми. Русских предупредили, что им придется воевать с моряками. Зная, насколько плохо воевала их собственная морская пехота, они не так уж удивились, увидев тонкие и неровные ряды англичан, совсем не похожие на наступающую армию. Сейчас англичане уже не наступали. Рядами красных точек английская пехота залегала под ураганным артиллерийским огнем.

    Британские офицеры и сами понимали, как нелепо улечься под сплошной завесой огня вражеской артиллерии. В то же время они не могли не восхищаться бесстрашием лорда Раглана и офицеров его штаба, которые, не покидая седел, в шляпах с белыми плюмажами появлялись то на одном, то на другом участке, не обращая внимания на русские пушки. Раньше штаб Раглана сопровождала разношерстная толпа штатских – праздных наблюдателей и корреспондентов различных газет. Один из адъютантов даже предложил отослать их всех в тыл, чтобы не мешали лорду. «Пусть остаются, – сказал Раглан, – можете мне поверить, все они разбегутся, как только мы попадем под вражеский огонь». Через две минуты вблизи штабной группы разорвалось первое русское ярдро. Оно упало с недолетом и отрикошетило через головы офицеров. В ту же минуту толпа зевак посыпалась во все стороны, подальше от опасности.

    Лорд Раглан остался совершенно невозмутимым, как будто присутствовал на представлении в театре[13].

    Повернувшись, чтобы отдать приказ одному из подчиненных, который яростно погонял своего жеребца, спеша покинуть опасный участок, Раглан спокойно сказал ему: «Не торопитесь. Не нужно переходить в галоп». Он всегда заботился о том, чтобы, сохраняя спокойствие в самые трудные моменты боя, вселять уверенность в своих солдат. Кроме того, русские тоже должны видеть, что английские командиры спокойны и уверенны и даже в самые напряженные минуты боя не теряют управление войсками.

    Сейчас же у Раглана были все основания для беспокойства. Он слишком далеко выехал вперед. Передовые полки расположенной на правом фланге французской дивизии Боске еще только приближались к реке в районе поселка Альма-Тамак. Пройдет немало времени, прежде чем, форсировав реку, они смогут преодолеть крутой противоположный берег и ударить во фланг русских войск. Пока же английские солдаты продолжали лежать в мягкой траве под выстрелами русской артиллерии, разочарованно наблюдая за тем, как их артиллеристы безуспешно пытаются накрыть огнем вражеские редуты.

    Для большинства солдат это был первый бой. Они принимали боевое крещение с тем особым набором чувств, когда сплетаются храбрость и покорность судьбе, мрачный юмор и стойкость. Они научились отличать каждую русскую пушку, называя их Бесси, Мэгги или Энни по именам самых склочных жен сержантов или офицеров. Они выкрикивали ругательства при каждом новом залпе, сметающем на своем пути все живое, давали сидящим на лошадях офицерам советы, в какую сторону лучше уклониться от очередного выстрела. Иногда, как правило совсем неожиданно и слишком поздно, солдат понимал, что вот летит ядро, предназначенное именно ему. Последнее, что он чувствовал, прежде чем расстаться с жизнью, был вой и, наверное, тяжелый удар. Временами можно было наблюдать, как солдаты относят в тыл все еще вздрагивающие тела товарищей и затем снова возвращаются и занимают свое место среди лежащих рядом.

    Неожиданно внимание солдат на время отвлеклось от бесчисленных разрывов над головами и рядом. Ниже по течению раздался гораздо более мощный взрыв, и поселок Бурлюк внезапно загорелся, как факел. Покинутые жителями дома под соломенными крышами все разом вспыхнули и окутались клубами дыма. Через несколько минут горел весь поселок и мост через реку. На несколько часов черный дым, подобно покрывалу, укутал местность около поселка.

    Огонь и нестерпимый жар сделали поселок недосягаемым. Генерал Лэси Ивэнс, 2-я дивизия которого должна была наступать на этом участке, понял, что ему не удастся развернуть дивизию в боевой порядок, так как у него не осталось достаточно места для этого, поэтому он решил посылать дивизию в бой бригадами, одну за другой.

    В два часа к Раглану подлетел офицер и сообщил: «Милорд, французы вступили в бой». И действительно, ниже по течению раздавались звуки перестрелки. Однако Раглан хорошо знал привычку французских стрелков, наступая, стрелять даже по пустому месту. Так они подбадривали себя и одновременно давали знать командирам о своем местонахождении. Поэтому Раглан пытался расслышать ответные выстрелы. «Так вы говорите, они вступили в бой? – с насмешливой вежливостью обратился он к незадачливому офицеру. – Вы уверены? Лично я не слышу ответных выстрелов».

    Неприятельских выстрелов действительно не было. Французская дивизия Боске и приданные ей турецкие батальоны беспрепятственно переправлялись через реку. Огнем артиллерии трех французских кораблей минский полк русских был выбит из поселка Аклес, а артиллерия Кирьякова все еще не стреляла. Князь Меншиков оставался на Курганном холме в полной уверенности, что левый фланг, с которого на него наступали французы, неуязвим. Услышав ошеломляющую новость, он сначала отказывался ей верить. Затем его удалось убедить в том, что это правда. Тогда Меншиков в сопровождении семи пехотных батальонов и четырех гусарских эскадронов поскакал в сторону моря. Он покрыл галопом более 4 миль. В районе Улукула его войска попали под огонь французского флота.

    Солдаты дивизии Боске тоже попали под огонь четырех пушек русских, позиции которых располагались в Аклесе. Однако русская артиллерия доставляла французам мало хлопот, так как к этому времени они успели поднять на холм собственные 12 орудий, которые могли вести огонь против пушек русских, что они и делали, постепенно подавляя русскую артиллерию.

    Князь Меншиков под артиллерийским огнем с беспокойством ждал прибытия семи пехотных батальонов. Наконец пехота подошла. Но как только это случилось, князь решил, что этим батальонам здесь делать нечего, и не нашел лучшего решения, чем отправить их обратно на Курганный холм. Затем он и сам отправился вслед за пехотой, оставив позиции французам.

    Но, несмотря на то что Боске удалось закрепиться на захваченной территории, у него было недостаточно сил и средств для дальнейшего наступления. Не хватало людей, было мало орудий. Французы ждали подкрепления, которое прибывало медленно.

    Маршал Сент-Арно, очевидно чувствуя, что теряет управление войсками, произнес в свое оправдание великолепную фразу. Указывая рукой в направлении реки, он заявил командирам 1-й и 3-й дивизии генералу Канроберу и принцу Наполеону: «С такими командирами, как вы, мне нет необходимости отдавать приказы. Я должен просто показать вам, где находится враг».

    Следуя этому напутствию, Канробер отдал своим войскам приказ нанести фронтальный удар по русским позициям, переправившись через реку на одном из самых труднодоступных ее участков. Пехотинцам хоть и с трудом, но удалось выбраться на крутой противоположный берег, однако с артиллерией все обстояло совсем не так гладко. Пришлось сделать остановку, поскольку для тактики французов было аксиомой, что пехота не может наступать на открытой местности без поддержки артиллерии.

    Пехота залегла. Передовые подразделения были в какой-то мере защищены склонами холмов, однако двигавшиеся за ними войска оказались под шквальным огнем русских батарей, расположенных на высоте Телеграфный столб. Пока залегшая, как и англичане, французская пехота ожидала артиллерийской поддержки, французские батареи вновь переправили на «свой» берег. Затем они форсировали реку примерно в одной миле ниже по течению, там, где уже переправилась передовая бригада дивизии Боске.

    В это время дивизия под командованием принца Наполеона также попала под огонь батарей с высоты Телеграфный столб. Французы залегли в районе виноградников правее горящего поселка Бурлюк. Командир дивизии даже не предпринял попытки переправить на другой берег свою пехоту или артиллерию. Прячась за стенами виноградников, французы жаловались, что напрасно жертвуют жизнями. И без того неблагоприятную обстановку еще более усугубил маршал Сент-Арно, который решил направить через этот участок две бригады находящейся в резерве дивизии генерала Форея в помощь дивизиям Боске и Канробера. Войска резерва скученно и беспорядочно пытались наступать через горящие виноградники на узком, хорошо пристрелянном участке.

    В течение полутора часов Раглан получал от взволнованных французских и английских офицеров доклады о том, в каком затруднительном положении оказались союзники. Он выслушивал их с невозмутимой вежливостью. Наконец к нему прибыл адъютант Сент-Арно, который заявил, что, если немедленно не принять меры к ослаблению давления на войска дивизии Боске, французы будут вынуждены «принять компромиссное решение». Враг любого пустословия, Раглан попросил офицера выразиться яснее. Тогда тот пояснил, что Сент-Арно опасается, как бы не пришлось отойти.

    Отпустив офицера, Раглан принял решение. Он заявил Кинглейку, что не может больше смотреть на то, как его солдаты лежат под огнем артиллерии противника. Он долго ждал успешных действий французов, однако теперь стало ясно, что тянуть больше нельзя. Дождавшись отставших от него офицеров штаба, Раглан объявил приказ о возобновлении наступления. Услышав слова командующего, генерал Эйри просиял от счастья. Через минуту капитан Нолэн уже скакал в сторону фронта. Спустя некоторое время полки один за другим поднялись и снова двинулись к переправе.

    Ill

    Солнце палило нещадно, как никогда прежде. Измученные болезнями и долгим маршем солдаты теперь страдали еще и от жары и жажды. Первые шаги давались трудно. Сначала земля дрогнула под тяжестью сбрасываемых солдатами ранцев и мешков. Затем шеренги медленно двинулись вперед. То и дело приходилось переступать через распростертые тела погибших. Чем ближе к реке, тем труднее становилось идти. Здесь ровная степная земля была перепахана снарядными разрывами, загромождена обломками стен и заборов, сгоревшими деревьями и кустарником. Артиллерийский огонь становился более интенсивным. Теперь можно было уловить, что к тяжелому гулу, который издавали летящие ядра, примешивается свист пуль, выпускаемых русскими гладкоствольными ружьями. Этот звук невозможно было спутать с пением пули Минье. Глядя за реку, солдаты уже могли различать, как широкие жерла тяжелых пушек на мгновение охватывают красные лепестки пламени. Некоторые, в особенности более впечатлительные новички, почувствовали слабость и тошноту. Такие, хоть их было и немного, не пошли дальше уцелевших окраин поселка. Спасительная темнота открытых дверей и окон манила их, обещая покой и безопасность. Самые трусливые бросались в дома и коровники, забивались в дальние углы, дрожали от страха, мечтая хоть ненадолго избавиться от этого кошмара.

    Нарушилось даже слабое подобие боевого порядка. Командиры батальонов давно оставили даже саму мысль добиться от подчиненных тех четких линий построения, которые были отработаны годами долгих тренировок и парадов.

    Путь дивизии Лэси Ивэнса преградил горящий поселок. Генералу пришлось отправить два полка под командованием генерала Адамса в обход его справа. Другая часть дивизии должна была выполнить такой же маневр слева под градом пуль и шрапнели. Полуразрушенные стены и отдельные уцелевшие дома мало спасали от огня. У русских артиллеристов на другом берегу реки был хороший обзор, они прекрасно видели, как солдаты группами передвигаются от укрытия к укрытию. Наступление было медленным и кровопролитным. Полки только 2-й бригады потеряли четверть личного состава, прежде чем достигли берега реки Альмы. Многие были погребены под руинами разрушенных пушечным огнем стен и заборов. Расположенная левее легкая дивизия наступала на менее открытой местности и потому продвигалась быстрее. Генералу Буллеру, командовавшему левым флангом, Джордж Браун отдал короткий приказ: «Построиться в линию. Наступать не останавливаясь, пока не подойдете к реке». Его сосед справа генерал Кодрингтон, командовавший другой бригадой легкой дивизии, был уже почти у реки.

    В отличие от сэра Джорджа генерал Кодрингтон, который был также близорук, не имел привычки пренебрегать ношением очков. Он надежно прикрепил их к своей фуражке. Прежде генерал никогда не был на войне, однако все те, кто в тот день мог видеть его в бою, признали в нем настоящего солдата. Он был немногословен, говорил только по делу, а в те моменты, когда молчал, его губы были упрямо сжаты. Оказавшись у реки, генерал без малейших сомнений направил своего низкорослого арабского жеребца серой масти прямо в воду, и солдаты без колебаний последовали за командиром.

    Местами река здесь была глубже, чем на расположенном ближе к морю участке, где наступали французы. Часть дивизии Боске переправлялась в самом устье. Там французы прошли по песчаному дну, не намочив ног выше колен. Здесь же течение было более сильным, а дно неровным. Другим повезло, и они переправились по мелководью. Другие попадали в ямы, окунаясь по самые шеи, или, споткнувшись о камни, падали и были вынесены течением ниже по реке. Легко выскочив на коне на противоположный берег, генерал с удивлением обнаружил, как рядом пытается выплыть из глубокой воды кто-то из офицеров.

    «Некоторые бедняги утонули, – вспоминал этот эпизод сержант королевских стрелков, – или погибли под артиллерийским огнем. Шрапнель летела, как град. Наши падали все чаще и чаще».

    Река на протяжении почти двух миль была запружена переправляющимися солдатами, которые несли над головой оружие и боеприпасы. Солдаты шагом, бегом или вплавь пытались преодолеть быструю реку, сталкиваясь между собой и поднимая тучи брызг. Вода вскипала от ружейных пуль, выпущенных с противоположного берега.

    На противоположном берегу, перед круто поднимавшейся вверх возвышенностью, на которой располагались позиции русских, была небольшая полоска ровной земли. Здесь офицеры пытались собрать своих солдат и снова построить их в боевой порядок. Задача была явно непосильной. Наступление под артиллерийским огнем и переправа безнадежно перемешали солдат разных подразделений. Сержанты собирали в группы солдат разных рот и даже полков и, увидев первого попавшегося офицера, предлагали тому принять эти группы под командование. Из низины было невозможно рассмотреть, что же происходит впереди или на флангах. И все это время русские со своих позиций могли практически безнаказанно вести стрельбу по англичанам, так как стрелки полковника Лоуренса, переправлявшиеся через реку в районе горящего поселка Бурлюк, после переправы сместились значительно левее по реке.

    Слева генерал Булл ер, переправившись через реку, принялся поспешно перестраивать боевой порядок, как он позднее объяснял, для отражения возможного флангового удара вражеской кавалерии. Он уже выполнил весьма неопределенный приказ не останавливаться до тех пор, пока не переправится через реку, а других распоряжений не поступало. Он больше не участвовал в наступлении в составе легкой дивизии. Под его командованием к этому времени оставались только 77-й и 88-й полки, поскольку 19-й полк во время переправы смешался с бригадой генерала Кодрингтона.

    У самого же Кодрингтона к тому времени не было никаких сомнений относительно того, что делать ему и его подчиненным. Во всю мощь легких он прокричал всем тем, кто находился рядом на пятачке земли перед рекой: «Примкнуть штыки. Подняться на берег и продолжать наступление».

    Приказ прозвучал ясно и недвусмысленно. Солдаты охотно ринулись вперед, карабкаясь по холмистому берегу, лишь бы поскорее покинуть эту неудобную и тесную позицию.

    В 500 метрах от них по обе стороны от Большого редута стояли в каре тесные ряды русской пехоты. Русские солдаты были одеты в длинные, почти до пят, шинели. На солнце грозно сверкали штыки. Это было незабываемое грозное зрелище. Пушки Большого редута, который ряды пехоты охраняли так, как, казалось, можно охранять только храм, молчали. Единственным движением было отступление русских стрелков, вверх по склону холма.

    Но ни у кого не было сомнений в том, что, как только русские стрелки уйдут с линии огня, пушки снова заговорят. Поэтому офицеры и сержанты отчаянно пытались поскорее рассредоточить солдат, построив их в линии. В этом была единственная надежда на спасение. Полковник Лейси Йе, командир полка королевских стрелков, и полковник Брейк, командовавший 33-м полком, охрипшими голосами заставляли солдат перестраиваться из разрозненных скученных групп. «Стройте, стройте же их, ради Господа!» – кричал Йе, в то время как его подчиненные решали новую для них задачу, выдергивая в строй все новых и новых солдат, приговаривая: «Ну давай же, давай, парень, как-нибудь».

    И они сумели сделать это. Поняв, наконец, что сейчас они уже не смогут найти своих товарищей, сержантов и офицеров, солдаты становились плечом к плечу с людьми, которых не знали и никогда прежде не видели.

    «Мы шли вверх по холму, – вспоминал сержант Тимоти Гоуинг, – шаг за шагом, в кровавой мясорубке... Было так дымно, что мы едва видели, что творится рядом, а наши товарищи все падали. Проклятый холм. Мой товарищ прокричал мне: «Мы должны пощекотать штыками этих парней, старина!»

    Почти сразу же после этого товарищ сержанта был убит – пуля попала ему в рот. Колонна русских, подобно гигантскому монстру, шумно покатилась вниз. Русский наблюдатель позже написал, что она, подобно огромному леднику, готова была погрести под собой тонкие, не больше чем в две шеренги, ряды солдат в красных мундирах. Ему даже показалось, что настоящим мужчинам, обладающим понятиями морали и чести, не пристало атаковать этот слабый, по сравнению с мощными колоннами русских, строй. Однако, как известно, излишняя впечатлительность не относится к чертам характера британского солдата. И русские с удивлением наблюдали, как солдаты в красных мундирах, едва переправившись через реку, открывают по ним ураганный огонь. Они стреляли прямо в гущу врагов, перезаряжали оружие и снова стреляли. Пробираясь через виноградники, многие набрали полные ладони ягод и теперь, не успев их съесть, держали тяжелые грозди в зубах.

    Русская колонна не понесла от этого огня серьезных потерь и все же, невольно или повинуясь чьей-то команде, вновь отступила на прежнюю позицию у подножия Большого редута. Казалось, английских солдат мало волновало наступление и отступление русской колонны. Они продолжали невозмутимо наступать наверх. Ряды наступающих крепли по мере того, как к ним присоединялись все новые и новые товарищи.

    Сначала их было немного. На левом фланге находились 19-й полк бригады генерала Булл ера, часть стрелковой бригады полковника Лоуренса, которая снова заблудилась, а также большая часть валлийских стрелков бригады Кодрингтона. 33-й полк той же бригады располагался в центре, а несколько рот 95-го полка смешались с частями 2-й дивизии и с королевскими стрелками полковника Лейси Йе. Впереди левого фланга для прикрытия выдвинулись четыре роты стрелковой бригады под командованием майора Норкотта.

    Англичане прошли несколько сот метров. При этом пушки Большого редута молчали. При свете солнца было видно, как они дымятся. Пехота по обе стороны редута стояла неподвижно. Подойдя ближе, англичане уже могли разглядеть толстые тяжелые шинели, бледные лица солдат, защитные каски с поблескивающими на солнце медными орлами.

    Затем, видимо получив команду, пушки вновь открыли огонь. На какое-то мгновение ряды атакующих остановились в замешательстве. Однако вскоре они вновь двинулись вперед. К ним присоединялись все новые и новые солдаты, успевшие взобраться на берег, понукаемые командами офицеров, которые стремились во что бы то ни стало навести порядок в рядах наступающих. Некоторые были вновь сметены в реку артиллерийским огнем. Другие спешно перестраивались в боевой порядок. Третьи под командой полковника Йе продолжали упорно двигаться вперед.

    Артиллерийские выстрелы расстраивали ряды атакующей пехоты. Солдатам приходилось идти вперед под нарастающий грохот разрывов, визг картечи и осколков, свист пуль. Многие погибли, и в рядах атакующих появились широкие бреши. Но и это не останавливало упрямых британцев. На правом фланге полковник Йе был ранен пулей, попавшей в пряжку его ремня. «Проклятье! – прокричал он другому офицеру, которому пуля попала в ногу. – Почему не продолжаете наступать? У меня пуля в кишках, но я все равно иду вперед!» Вскоре остатки его полка вышли к одной из колонн русской пехоты, стоящей около Большого редута. Начался героический бой, который длился почти столько же, сколько вся битва.

    Над редутом блестела веселыми красками икона святого Сергия, которую благословил сам митрополит Московский. Артиллеристы обращались с пушками с мастерством, свидетельствовавшим о долгой практике: заряжали, стреляли, чистили ствол и снова заряжали. Все происходило быстро и без лишней суеты. Однако, как бы хорошо они ни прицеливались, огонь артиллерии не причинял растянутым линиям боевых порядков атакующих существенного вреда.

    Внезапно атакующие, находившиеся ближе к пушкам, сквозь грохот стрельбы различили посторонние звуки: команды, отдаваемые расчетам, а затем и скрип колес. Кто-то закричал: «Они отводят свои орудия!» Через мгновение раздался мощный одновременный залп всех пушек батареи, причинивший наступавшим особенно большой урон. Затем стрельба вдруг прекратилась. Русские свято выполняли ставший почти легендарным приказ самого царя, согласно которому ни под каким видом нельзя было оставлять свои орудия врагу. Сейчас, когда создался риск потерять пушки, они предпочли их отвести. Уцелевшие после последнего залпа англичане бросились на штурм валов редута.

    Молодой, мальчишеского вида офицер валлийских стрелков первым водрузил над валами редута знамя своего полка. Едва он это сделал и оглянулся с гордой улыбкой победителя, как был убит ружейным выстрелом в грудь. Знамя покачнулось и упало, укрыв героя, подобно алому савану. Древко тут же подхватил сержант, который уже не выпускал его из рук, несмотря на то что был ранен.

    Большой редут тут же заполнили возбужденные и радостные английские солдаты. Одни пытались записать свои имена и номера полков на стволе оставленной русскими гаубицы; другие использовали минуты относительной безопасности для того, чтобы перевести дыхание.

    Большой редут был захвачен. Однако, несмотря на то что Кодрингтон и Браун сразу же занялись организацией его обороны, шансов удержать его без подкрепления было немного. И, как бы подтверждая мысль о том, что доставшаяся такой тяжелой ценой победа не была окончательной, с соседних холмов раздался душераздирающий вопль русских солдат, внушающий опасение английским командирам.

    IV

    На направлениях, с которых войскам, взявшим редут, могла прийти помощь, было пусто. Были видны только раненые, медленно ковылявшие с поля битвы.

    Слева генерал Буллер видел успех бригады Кодрингтона. Он понимал, что должен помочь коллеге. Он приказал 77-му полку под командованием полковника Эгертона отправиться на помощь Кодрингтону. Позже он собирался сам присоединиться к Кодрингтону с 88-м полком. К сожалению, полковник Эгертон был невысокого мнения о способностях своего командира. Увидев перед своим фронтом русские батальоны с приданной, как он считал, им кавалерией, полковник решил не выполнять приказ и оставаться на месте.

    Генерал Буллер страдал той же болезнью, что и командир бригады генерал Кодрингтон и командир дивизии Джордж Браун. Он был очень близорук и, как все близорукие люди, считал, что люди с нормальным зрением не только лучше видят, но и способны лучше оценить обстановку в целом. Поэтому Буллер не только не рассердился на полковника Эгертона, отказавшегося выполнить его приказ, но, подумав, решил и сам остаться на месте вместе с 88-м полком. Он настолько безоговорочно поверил полковнику, что приказал построить пехоту в каре для отражения атаки русской кавалерии, которой на самом деле там не было и в помине.

    Поддержать войска, закрепившиеся в редуте, могли бы и полки 1-й дивизии. Но к тому времени ни бригада шотландских горцев, ни гвардия еще не форсировали реку.

    Герцог Кембриджский действовал очень медленно и осторожно. Указания, полученные им от Раглана, не несли в себе конкретной информации. Он получил приказ выступить в поддержку легкой дивизии. Однако этим приказ исчерпывался. Что имел в виду командующий? Герцог никогда не отличался инициативностью. Получи он распоряжения с учетом конкретной обстановки, от этого было бы гораздо больше толку, поскольку никто не мог бы отказать генералу в уме. Однако его постоянно преследовал страх ошибиться, поэтому, как и генерал Буллер, герцог решил оставаться на месте. Он прискакал к Буллеру посоветоваться, как поступить дальше. Буллер воздержался от советов его высочеству под предлогом неясности обстановки.

    В это время 1-я дивизия находилась на краю виноградника. Примчавшийся сюда генерал Эйри нашел командира в тяжких размышлениях относительно дальнейших действий. Тоном, не допускавшим возражений, Эйри заявил его высочеству, что лорд Раглан считает необходимым немедленно направить 1-ю дивизию в поддержку легкой дивизии. После этого 1-я дивизия возобновила наступление. Но, попав в виноградниках под артиллерийский огонь, она снова остановилась. Через несколько минут прискакал посыльный от генерала Лэси Ивэнса и передал приказ продолжать движение. Так наступала первая дивизия, имевшая на левом фланге бригаду шотландских горцев, а на правом – гвардию.

    Дивизия двигалась в строгом порядке. Семь офицеров гренадерского полка служили раньше в адъютантах. Они строго следили за тем, чтобы движение осуществлялось в полном соответствии с уставами. В таком же великолепном порядке дивизия вошла в реку. Солдаты шли так, будто просто собирались перейти дорогу. Ни у кого и мысли не возникало, что можно сместиться хотя бы на один ярд правее или левее. Одни легко перешли реку, другие попали на более глубокие участки, третьим пришлось плыть. При этом тяжелые медвежьи шкуры тянули солдат ко дну. При переправе один или два солдата утонули.

    Только когда передовые части 1-й дивизии перешли на противоположный берег реки Альмы, командиры поняли, что слишком долго выжидали. Войска, захватившие Большой редут, находились под ураганным огнем русской артиллерии с Курганного холма. Солдаты выпрыгивали с бывшей позиции русской батареи и отказывались идти вперед за Кодрингтоном, который верхом на своей серой лошади пытался вновь поднять их в атаку. Трудно было винить солдат. Вокруг был сущий ад, и самое лучшее, что они могли сделать, – это рассредоточиться и занять круговую оборону. К тому же англичанам теперь грозила новая опасность. Справа на них надвигались плотные массы русской пехоты. Самих пехотинцев, скрытых в низине, еще не было видно, однако хорошо просматривался вздымавшийся над ней лес тускло поблескивающих штыков. Затем появились каски русских, их бледные лица, и, наконец, стал виден первый ряд наступающих в полном молчании русских. Пехота ощетинилась штыками в сторону защитников Большого редута. Вдруг кто-то из англичан закричал: «Это французы! Не стреляйте, ребята! Бога ради, не стреляйте!»

    Приказ не открывать огня передавался по цепочке от солдата к солдату, от подразделения к подразделению. И, несмотря на все усилия офицеров, которые пытались объяснить своим подчиненным, что это ошибка и наступавшая колонна не французская, а русская, он был выполнен. Командир 23-го полка полковник Честер поскакал к солдатам с приказом немедленно открыть огонь по врагу, но не успел спешиться, как был убит двумя выстрелами в грудь. Прибывший следом за ним другой верховой приказал горнисту 19-го полка трубить сигнал «Прекратить огонь». Позже никто не мог вспомнить, из какого полка был этот второй офицер, приказ которого конечно же был выполнен. Позже, возможно, тот же офицер отдал приказ другому горнисту трубить сигнал к отходу. Горнисты соседних подразделений, услышав сигнал, повторили его. Однако к этому времени вокруг позиций англичан уже свистели ружейные пули, поэтому солдаты оставались на месте, не рискуя покидать укрытия.

    В обстановке противоречивших друг другу сигналов, криков и отсутствия четких приказов младшие офицеры, в основном 23-го полка, собрались вместе, чтобы решить, что делать дальше. Вместо того чтобы собраться в относительной безопасности за валами редута, они стояли на виду у неприятеля, который не замедлил этим воспользоваться, уничтожив большинство из них ружейным огнем. Уцелевшие решили, что будут удерживать позицию до конца.

    Но к этому времени не многие были согласны с таким решением. Один из сержантов, встав, заявил, что следует немедленно выполнять команды сигналом горна. Как и его полковник, он сразу же был убит.

    Теперь каждый был предоставлен самому себе. Склоны холмов были усеяны телами убитых и раненых, которых насчитывалось до 900 человек. Уцелевшие понимали, что без подкрепления они не смогут остановить наступавшие массы пехоты противника. Воспользовавшись тем, что вражеский огонь ослабел, англичане бросились обратно к реке, оставляя с таким трудом завоеванные позиции.

    Русская пехота медленно подошла к редуту и остановилась, дожидаясь подхода с соседнего склона второй наступающей колонны. Но как только две контратакующие колонны сблизились, князь Горчаков и генерал Кветцинский увидели нечто, заставившее их отказаться от преследования англичан. Беспокоясь за судьбу князя Меншикова, они смотрели в сторону холмов у моря, куда тот отправился и откуда должен был вот-вот вернуться. Но на расположенном рядом с Телеграфным столбом холме они увидели не Меншикова, а группу офицеров, спокойно осматривавших окрестности. Эти офицеры, находившиеся далеко в тылу русских войск, носили головные уборы с белыми перьями, то есть принадлежали к британскому генеральному штабу.

    V

    Отдав командирам дивизий краткие приказы, лорд Раглан решил проехать вперед, чтобы лучше видеть поле битвы. В сопровождении штабных офицеров он опередил наступавшую армию и переправился через реку ниже по течению пылавшего поселка Бурлюк. Опытный путешественник, Раглан быстро нашел брод и вскоре уже находился в рядах французских стрелков – авангард наступающей на левом фланге дивизии под командованием принца Наполеона.

    Французы удивленно смотрели на необычного английского генерала, одетого в синий сюртук, белую рубашку и черный галстук. Он походил на сельского джентльмена, выехавшего прогуляться по своим владениям. Увидев генерала, стрелки переставали заряжать ружья. Шомпола замирали в стволах винтовок. Солдаты недоумевали, зачем этот человек рискует, приближаясь к вражеским позициям.

    Ехавший рядом с Рагланом офицер штаба был ранен выстрелом в плечо. Затем был выбит из седла другой офицер. Но оставшиеся продолжали мчаться вверх по склону холма. Раглану едва удалось успокоить возбужденного коня на вершине. Сам он настолько устал, что с трудом мог пользоваться подзорной трубой своей единственной рукой.

    Открывшийся перед офицерами вид был прекрасен и величествен. Слева Раглан видел батареи на равнине и на Курганном холме, разрушенные позиции на Большом редуте. Справа и чуть сзади были видны отведенные в резерв колонны русской пехоты. Еще несколько часов назад один из русских батальонов располагался почти рядом с холмом, на котором стоял Раглан. Теперь вблизи совсем не было неприятельских войск, артиллерийские снаряды тоже не долетали до вершины. Здесь было чудесное место для управления войсками. Сразу же оценив преимущества новой позиции, лорд Раглан отправил генерала Эйри с приказом подтянуть сюда бригаду генерала Адамса из 2-й дивизии генерала Лэси Ивэнса. «Уже самим фактом своего присутствия здесь мы создаем русским угрозу. Если бы у нас была хотя бы пара орудий...»

    Услышав его слова, прикомандированный к штабу в качестве переводчика полковник Диксон и артиллерийский капитан Ади, не дожидаясь дополнительных распоряжений, повернули коней в сторону реки. Раглан ждал их возвращения с характерным для него спокойствием и выдержкой. Он обсуждал с подчиненными своего коня так, как будто его поведение занимало Раглана больше, чем битва. Затем внимание командующего привлекли солдаты бригады Кодрингтона, захватившие редут, выбитые оттуда и теперь возвращавшиеся к реке. Раглан понимал, что неудача Кодрингтона вызвана тем, что тот не получил поддержки, однако ничего не мог сделать для солдат, находясь так далеко от них.

    Диксон и Ади вернулись быстрее, чем этого можно было ожидать. Вскоре два орудия уже начали обстрел русских батарей, расположенных в низине. Два первых выстрела легли в стороне от русских позиций, третий попал в повозку позади русских пушек, четвертый – точно на позиции русской батареи. Внезапно один из офицеров штаба закричал: «Смотрите! Они убирают свои пушки».

    Две 9-фунтовые пушки теперь перенесли огонь на оставленные в резерве пехотные батальоны русских. И снова англичанам понадобилось всего два пристрелочных выстрела, прежде чем они смогли правильно определить дистанцию. Следующие снаряды взрывались прямо в плотных рядах русской пехоты, пробивая в них широкие бреши. Теперь отступала и пехота.

    Пушки снова поменяли цель. Хотя они и не могли достать атакующую Большой редут русскую пехоту, генерал Кветцинский решил не рисковать и приказал прекратить преследование разбитой бригады Кодрингтона.

    Так несколько выстрелов удачно расположенных 9-фунтовых орудий дали англичанам короткую передышку и обеспечили на некоторое время преимущество над противником.

    VI

    Дела у французов шли далеко не так блестяще. Изолированные на холмах войска Боске ждали подкреплений. Канробер, переправив через реку, ждал подхода артиллерии. Принц Наполеон оставался на прежних позициях – на виноградниках.

    Растеряв более четверти своих войск, Наполеон попал в чрезвычайно затруднительное положение. Его лучший 2-й полк зуавов, решив, что не может больше выжидать, переправился через реку и соединился с 1-м зуавским полком дивизии Канробера. Но это было лишь частью проблемы. Узкий проход перед его войсками был занят резервной бригадой, которую Сент-Арно отправил на помощь Канроберу. Резерв, не оказывая Канроберу никакого содействия, в то же время являлся помехой для войск Наполеона. Канробер понимал, что без артиллерии он не сможет противостоять возможной контратаке русских, даже имея в резерве целую бригаду.

    Такая контратака не заставила себя ждать. Возвратившись с Курганного холма, князь Меншиков сначала решил возглавить ее лично, однако передумал, посчитав, что проблема Большого редута более важная для него задача. Он поручил командование генералу Кирьякову, который, по всей видимости, считал, что одной его бригады достаточно для того, чтобы справиться с двумя вражескими дивизиями. Теперь 8 батальонов Кирьякова перестраивались для атаки перед позициями принца Наполеона, точнее, перед скоплением резервной бригады. Канробер, как и ожидалось, отошел.

    Вид этих 8 батальонов был настолько угрожающим, что принц Наполеон и сам Сент-Арно, обеспокоившись, отправили адъютанта к англичанам с просьбой о срочной помощи. По мнению французов, англичане до сих пор не сделали ничего для того, чтобы помочь союзникам. Адъютант прискакал к высоте, на которой расположился английский штаб, спешился, решив, что не сможет подняться на холм верхом, и, потеряв шляпу, вскоре предстал перед Рагланом настолько взволнованным и запыхавшимся, что едва мог говорить. Лорд Раглан относился к числу людей, которые, переживая за смутившегося собеседника, начинали волноваться сами, поэтому лицо английского командующего покрылось красными пятнами. Французский офицер сбивчиво передал просьбу Сент-Арно о помощи. Раглан спокойно обещал отправить на помощь французам один из двух полков бригады Адамса. Удивленный невозмутимостью англичан, адъютант повез новость маршалу Сент-Арно. Но к тому времени, когда он вернулся в свой штаб, генерал Канробер уже отступил, и для того, чтобы помочь французам, британцам пришлось собрать все имевшиеся у них батальоны.

    VII

    В это время единственным британским батальоном, участвовавшим в битве, был батальон королевских стрелков под командованием полковника Лейси Йе. Ему противостоял почти вдвое превосходивший его по численности полк великого князя Михаила. Батальон терял людей и через некоторое время отступил.

    Сам Йе, такой же богохульник и сквернослов, как и большинство его сержантов, в эти минуты с руганью и проклятиями перемещался взад-вперед по позициям, изыскивал последние резервы, собирая отставших, и вновь посылал своих солдат в бой. Похоже, он получал от битвы такое же удовольствие, как в далеком детстве от драки стенка на стенку в родном Итоне.

    Ненавидевшие своего командира в мирное время за жестокость, солдаты не могли не восхищаться им сейчас. Полковник постоянно находился на виду у русских стрелков, ближайшие из которых находились менее чем в 50 метрах от него. Пули свистели вокруг него, к счастью не причиняя вреда, за исключением одной, срезавшей у полковника ус. Спасенный одним из капралов, которому удалось подстрелить очередного предполагаемого убийцу Йе, тот, повернувшись к нему в седле, сказал с неожиданной для себя мягкостью: «Спасибо, мой мальчик. Если я переживу все это, к вечеру ты будешь сержантом».

    Зараженные безрассудным героизмом командира, солдаты, как одержимые, кидались в самое пекло кипящего боя. «Вперед, восьмая рота!» – прокричал один из офицеров и отчаянно кинулся в самую гущу дерущихся. Он успел зарубить саблей одного русского, сбить с ног ударом кулака второго, пока выстрел третьего не убил его самого.

    Среди русских тоже был офицер, который, подобно полковнику Йе, воодушевлял солдат собственным примером. То, что это был офицер, можно было предположить только по его поведению, поскольку все русские пехотинцы были одеты в одинаковые длинные серые шинели. Он был необычно высокого роста; над рядами русских пехотинцев возвышались его голова и плечи. Своим поведением он сумел снискать уважение не только собственных солдат, но и противника. Английские стрелки, казалось, не хотели убивать его. Вражеский офицер был убит только после того, как полковник лично приказал одному из своих людей сделать это. К этому времени русские тоже потеряли многих офицеров. Князь Горчаков прибыл на этот участок, чтобы лично поднять людей в решительную штыковую атаку. Князь видел, что и англичане находятся на грани катастрофы. Было убито и ранено 12 офицеров и более 200 солдат. Они бы не смогли выдержать штыковой атаки. Но уже через несколько минут князю пришлось отказаться от своих намерений, поскольку ситуация резко изменилась.

    Лэси Ивэнсу с двумя полками бригады Пеннифасера и одним полком бригады Адамса наконец удалось переправиться через реку. Как только два орудия по распоряжению Раглана открыли огонь по расположенным в низине русским батареям и вынудили их прекратить огонь и отойти, Лэси Ивэнс воспользовался положением. Генерал Ричард Ингленд, 3-я дивизия которого находилась в резерве, предложил передать ему всю артиллерию. Таким образом, переправу трех батальонов поддерживали огнем несколько орудий.

    В распоряжении Ивэнса и Ингленда было 30 орудий. Однако некоторые расчеты не смогли переправить пушки через реку. По меньшей мере два орудия увязли в реке при переправе. Остальные, получив множество самых противоречивых указаний, предпочитали выжидать, ничего не предпринимая. Адъютант 3-й дивизии по артиллерии капитан Биддульф, умнейший офицер, был вне себя от злости на «эту истеричную старуху» генерала Ричарда Ингленда, отдававшего такие нелепые неконкретные приказы. В письме к отцу он сообщал:

    «Мы оказались в весьма сложном положении. Нам приказывали двигаться туда-то и туда-то, примерно указав направление, но забыв назначить участок на местности, выбранный в качестве позиции. Думаю, что, если бы я не взялся контролировать наши батареи, мы потеряли бы всю нашу артиллерию. Случалось так, что, прибыв на назначенный нам участок, мы не находили в боевых порядках мест, пригодных для развертывания артиллерийских позиций. Или бывало так, что наши войска недостаточно продвинулись вперед, и со своими 9-фунтовыми орудиями мы не могли открыть огонь против 18– или 24-фунтовых пушек противника. Как-то нас обстреляла вражеская тяжелая артиллерия. Один снаряд, как молния, пролетел под животом моей лошади, второй – прямо перед моим носом, третий снаряд оторвал голову одному из артиллеристов, еще один – пробил насквозь лошадь».

    Два орудия с грохотом покатились назад. Было приказано отвести их, поскольку становилось слишком горячо. Биддульф, обратившись к полковнику, заявил, что стыдно и преступно держать батарею под таким огнем, не имея возможности ничего предпринять в ответ.

    Когда батарея, казалось, была на грани катастрофы, прибыл 55-й пехотный полк под командованием полковника Уоррена, чтобы поддержать королевских стрелков огнем против левого фланга наступающей русской пехоты. Полк открыл плотный огонь, и наступающая колонна сразу же дрогнула. Офицеры с обнаженными саблями пытались криками, угрозами и даже мольбами заставить солдат идти вперед. Однако было слишком поздно. Пехота стала медленно отходить.

    Наконец подошла гвардия. Майор королевских стрелков Томас Троубридж прискакал в расположение стоящих за позициями его батальона гренадеров. Он прокричал, что, хотя русские отступают, его полк не имеет сил их преследовать. Гренадеры согласились сменить на позициях королевских стрелков и преследовать русских.

    Однако полк великого князя Михаила уже перестраивался в линию в районе Большого редута. Его поддерживали многочисленные пехотные батальоны. Большинство русских пехотинцев, которых там было около 15 тысяч, еще практически не участвовали в боях. Гвардейская бригада, уверенно двигаясь вверх по склонам Курганного холма, выступила против них.

    VIII

    Даже под ураганным огнем гренадеры не нарушали того безупречного порядка, в каком недавно переходили реку. Они прошли сквозь позиции королевских стрелков и пропустили через свои ряды отступавших от Большого редута солдат 95-го полка. По словам полковника Худа, гренадеры шли спокойно и уверенно, как в Гайд-парке. Еще немного, и они встретились с основными силами отступавших от Большого редута валлийских стрелков. Их осталось около 300 человек. Кодрингтон пытался вновь построить их под знаменем полка. Посчитав подход гвардейских гренадеров хорошей возможностью для продолжения наступления, Кодрингтон расположил остатки своего полка на левом фланге. Однако, сам будучи гвардейцем и хорошо зная правила протокола, Кодрингтон понимал, что гренадерам может не понравиться соседство слева простого линейного полка. Поэтому он осведомился у гвардейских офицеров, не будут ли те возражать против совместного наступления? Конечно, будут, последовал высокомерный ответ, и гренадеры продолжали наступление в одиночестве.

    Однако не все гвардейцы были столь щепетильны. Когда майор Хьюм из 95-го полка попросил для себя и восьми своих подчиненных разрешения участвовать в наступлении гвардейцев, командовавший левым флангом полковник Фредерик Гамильтон согласился. Позже он говорил, что следовало принять и предложение Кодрингтона, поскольку его группа могла бы значительно усилить левое крыло наступавших, где атакующие гвардейские шотландские стрелки встретили ожесточенное сопротивление русских.

    Сначала наступление, несмотря на сильный ружейный огонь русских, проходило в идеальном порядке. Но, двигаясь вверх по склону, гвардейцы должны были пройти через позиции валлийских стрелков, которые, сосредоточившись, пытались удержать участок территории близ Большого редута. Шотландские гвардейцы подошли к их позиции как раз в то момент, когда после мощного залпа превосходящих сил русской пехоты валлийские стрелки стали отступать так поспешно, что опрокидывали шотландцев. При этом у одного из шотландцев были сломаны ребра. Четкая линия наступающих стала ломаной и неровной. Хью Эннсли, как и другие его офицеры, кричал: «Вперед, гвардейцы! Вперед, гвардейцы!» – пока ружейная пуля не попала ему в рот, оторвав часть языка и выбив зубы. Роберт Линдси со знаменем полка оказался далеко впереди своих наступающих товарищей. Линия шотландцев постепенно превратилась в подобие наконечника стрелы, нацеленной в самый центр Большого редута. На острие наконечника шел Линдси.

    Под плотным ружейным огнем солдаты падали и падали, но места убитых быстро занимали их товарищи. Гвардейцы подошли к редуту на расстояние около 40 метров, когда неожиданно из-за валов стали выпрыгивать русские пехотинцы, изготовившись встретить врага в штыки. Надеясь, что еще не поздно предотвратить кровавую мясорубку, генерал Бентинк приказал своим солдатам отходить. Капитан Хью Драммонд, прокричав команду «Батальон, отходить!», выстрелил из пистолета и бросился на передний край. Но батальон медлил. Выполнив команду, первые линии батальона рисковали попасть под русские штыки, прежде чем им удастся отойти в более уплотненные боевые порядки сзади. «Батальон, отходить!» – повторил команду капитан Драммонд, а затем в отчаянии прокричал ее в третий раз. Выполняя приказ, шотландцы наконец повернули назад. Но русские подошли уже так близко, что многие шотландцы, не успев спуститься по склону, были заколоты штыками в спину. Они не останавливались до тех пор, пока не вернулись к реке. Там русские прекратили преследование, и гвардия получила возможность перестроиться. Это было очень унизительно. В бою были убиты или ранены 171 человек, в том числе 11 офицеров. На центральном участке гвардейской бригады образовалась огромная брешь.

    Князь Горчаков не замедлил воспользоваться сложившимся положением. Он лично повел в штыковую атаку два русских батальона, которые ударили во фланг гренадерам и в стык между гвардейской бригадой и полком «Голдстрим». Полковник Худ повел свой полк навстречу, пытаясь остановить неприятеля. Полк «Голдстрим» находился слишком далеко и не мог прийти на помощь гвардейцам. Полковник собирался отдать своим солдатам последние распоряжения для подготовки к штыковому бою, когда вдруг неизвестно откуда появился таинственный верховой офицер, который выкрикнул ошеломляющий приказ: «Отходить!»

    – Отходить! – крикнул полковник Генри Перси, командовавший одной из рот на левом фланге, и недоуменно повторил: – Отходить? Какого дьявола это значит?

    Незнакомый офицер поехал в соседние подразделения и не мог ответить на этот вопрос.

    – Думаю, – решил полковник Перси, – они хотели сказать «сомкнуть ряды».

    В соответствии с такой вольной трактовкой приказа левое крыло батальона подалось назад и образовало прямой угол с гвардейскими гренадерами. Как только они выполнили этот маневр, гренадеры открыли огонь по наступавшим в направлении бреши русским. Одной из первых же пуль под князем Горчаковым убило лошадь. Сам князь, упав, сильно ударился о землю головой, поэтому оставил за себя командиром генерала Кветцинского и, шатаясь, пошел пешком обратно в сторону холма. Точный огонь на левом фланге послужил примером солдатам в центре и на правом фланге. Эффект был ошеломляющим. Полковник Худ заявил, что «русские на собственном опыте испытали, что такое фланговый огонь и что представляет собой винтовка Минье в умелых руках». Видя то опустошение, которое сеет в плотных рядах врага их оружие, гренадеры стали кричать от радости. Так с криками они стреляли несколько минут, после чего русские остановились в замешательстве. Полковник Худ понял, что у него появился шанс. Он отдал приказ центральным линиям стрелков идти вперед, не прекращая стрельбы. Позже он написал домой о том, «какой эффект дало сочетание огня и маневра линиями против колонн». Худ с гордостью вспоминал «своих ребят, которые так хорошо показали себя в том бою... Русские колонны через пять минут дрогнули, затем повернули и, наконец, побежали».

    Под генералом Кветцинским тоже была убита лошадь. Потом он сам получил рану в ногу, затем в другую ногу и в бок. Пока его на носилках несли в тыл, он продолжал руководить отступавшими солдатами, воодушевляя их. На них наступали гренадеры и «Голдстрим», а также сумевшие быстро восстановить строй шотландские стрелки.

    Когда герцог Кембриджский вновь занял Большой редут, там не было никого, кроме стонавших и истекавших кровью на вспаханной взрывами земле раненых.

    IX

    Гвардейцы прорвали оборону русских на правом фланге, но на левом фланге у противника было еще 12 свежих батальонов. А англичане могли противопоставить им только 3 своих полка. Но «Горцы Камерона», 93-й полк горцев и «Черные часовые» были тремя лучшими полками во всей армии. А командир бригады, несомненно, был самым опытным из военачальников, находившихся в тот момент на поле боя. Колин Кемпбелл служил под началом Мура и Веллингтона. Он воевал по всему свету: в Испании, в Америке, в Китае, был четырежды ранен. Он был одновременно смелым и талантливым. Дважды он командовал дивизией в Индии. Но сэр Колин не был богат и не имел связей, поэтому, когда началась война с Россией, он, после сорока четырех лет безупречной службы, был всего лишь полковником. Ни один другой командир бригады не пользовался таким авторитетом и уважением, как полковник Кемпбелл.

    Перед тем как повести солдат в бой, он обратился к ним со словами:

    – Ребята, сейчас вы пойдете в бой. Запомните: кто бы ни был ранен, независимо от звания, пусть остается на месте и ждет, когда придут оркестранты и позаботятся о нем. Солдаты не должны заниматься эвакуацией раненых. Если кто-либо из солдат будет замечен за таким занятием, пусть пеняет на себя. Не спешите стрелять. Ваши офицеры подскажут, когда придет время открывать огонь. Будьте внимательны. Не шумите и не кричите. Прицеливайтесь тщательно.

    Бригада, построившись, двинулась вперед. Впереди справа шел полк «Черные часовые», в середине – 93-й полк, «Горцы Камерона» сместились влево. Как и многие другие офицеры горцев, сэр Колин относился к солдатам и офицерам других полков снисходительно, почти с пренебрежением. Проходя мимо 88-го полка, который до сих пор стоял в каре, готовясь отразить атаку мифической кавалерии, полковник сердито посоветовал солдатам перестроиться в линию.

    – Пусть себе шотландцы идут дальше, – цинично заметил один из солдат 88-го полка, – они сделают за нас всю работу.

    Когда полковнику рассказали, как гвардия была вынуждена отступить, чтобы не погибнуть под ураганным огнем врага, он повернулся в седле и яростно выкрикнул:

    – Каждый солдат гвардии ее величества должен предпочесть лежать мертвым на поле боя, чем показать врагу спину!

    Он был уверен, что его солдаты никогда так не поступят. Они умрут, но не отступят. Шотландцы шли, огибая холм, на котором раньше располагались батареи Большого редута, под плотным ружейным огнем. Падали убитые, но солдаты продолжали держать строй. Сам полковник ехал верхом в боевых порядках «Черных часовых». Он отдал своим людям приказ вести ответный огонь на ходу, что требовало от солдат значительного мастерства. Ведь в отличие от огня с места здесь всегда существует риск попасть в своих. Полк показал себя с лучшей стороны. Наступавший левее и чуть сзади 93-й полк двигался слишком быстро, расстраивая ряды, и полковнику пришлось вернуться, чтобы проконтролировать порядок движения. Он остановил полк, выровнял строй под огнем противника и только после этого дал команду продолжить движение. В это время лошади полковника, уже дважды раненной, пуля попала в сердце и она стала медленно оседать на землю. Пока Кемпбелл пересаживался на лошадь адъютанта, откуда-то со стороны фронта появился его слуга-англичанин. Приложив руку к шляпе жестом, далеким от военного приветствия, он заявил, что, поскольку ружейный огонь русских сильнее с тыла, ближе к передовой у лошади полковника было бы больше шансов уцелеть. Выслушав слугу, полковник сменил лошадь и молча поскакал вперед. За ним двинулся 93-й полк.

    Наступление необычно обмундированных рослых молчаливых солдат подействовало на русских ошеломляюще. Взятые в плен раненными, русские солдаты признавались, что противники показались им какими-то неземными пришельцами. Сопротивление таким воинам виделось просто немыслимым. Линии наступавших шотландцев протянулись по фронту более чем на милю. Казалось, число атакующих огромно. Вряд ли кто-то мог вообразить, что боевой порядок шотландцев составлял всего две линии в глубину.

    В полном молчании они в окружении клубов дыма бросались на русские позиции. Слышался только лязг винтовок. Странные солдаты носили темные клетчатые юбки и необычной формы шапочки с длинными перьями. Густой дым делал незнакомцев еще более таинственными. Он полностью скрывал ноги наступавших и давал волю фантазиям оборонявшихся, одни из которых считали, что имеют дело с всадниками, а другие и вовсе были уверены, что на них движутся не люди, а самые настоящие призраки.

    Русские еще продолжали стрелять, однако страх все больше овладевал ими. Офицеры снова пытались навести порядок в рядах оборонявшихся. Сверкали на солнце их обнаженные сабли. Там, где появлялись офицеры, более плотным становился огонь шотландских винтовок.

    Вскоре в рядах русских вновь раздался странный вопль, похожий на стон умирающего животного. Однако теперь в нем слышалась уже не угроза, а скорее отчаяние. Звук вскоре замолк, колонны русских расстроились, и оборонявшиеся побежали. Полковник Кемпбелл взметнул вверх шляпу, и горцы, находившиеся вокруг него, закричали во всю мощь своих легких так, что их можно было услышать на две мили вокруг. Кемпбелл решил лично доложить о своем успехе Раглану. Он пошел пешком, поскольку его гнедая лошадь была убита. Когда он нашел Раглана, на его лице были слезы. В знак признания заслуг горцев он попросил Раглана разрешить надеть национальную шотландскую шапочку. Командующий улыбнулся и кивнул в знак согласия.

    На поле, где еще совсем недавно шел бой, солдаты поздравляли друг друга. Как вспоминал Сомерсет Калторп, «каждому хотелось пожать кому-нибудь руку; в горле стоял удушающий ком, хотелось плакать от радости». Полковник Лейси Йе рыдал. Напряжение боя прошло, и можно было дать волю эмоциям. «Мы потеряли знамя, – плакал он, как ребенок, заламывая руки, – и где теперь мои бедные стрелки? О боже, боже».

    X

    Князь Меншиков вернулся как раз тогда, когда войскам грозила катастрофа. Двигаясь по долине в сторону Курганного холма, в том месте, где недавно располагались резервы русских, он встретил князя Горчакова, буквально ошеломленного случившимся. Меншиков обрушил на Горчакова град сердитых вопросов:

    – Что случилось? Почему вы пешком? Почему один?

    Горчаков устало ответил:

    – Лошадь была убита у реки. Я один, потому что все адъютанты и все офицеры штаба были убиты или ранены. В меня самого, – добавил он, демонстрируя изорванную в лохмотья шинель, – попали шесть раз.

    Пока генералы разговаривали, два английских орудия, установленных на господствующей над местностью высоте, вели огонь по беспорядочно отступавшей пехоте русских.

    Не пытаясь прекратить отступление, превращавшееся в бегство, Меншиков поскакал в сторону ближайшего холма. Минуту или две он и его сопровождающие ехали в молчании. Затем Меншиков зло и отчаянно выкрикнул:

    – Для русского солдата отступление – позор!

    Ближайший офицер сердито возразил:

    – Если бы вы приказали им держаться, они не оставили бы своей земли врагу.

    Теперь было слишком поздно. Позади них, на холмах, были видны ровные ряды английских войск, установленные в долине тяжелые орудия методично расстреливали отступавших русских солдат.

    Разместив на холмах два батальона Адамса и выдвинув вперед артиллерию, Раглан поскакал в сторону Большого редута на встречу с герцогом Кембриджским. Оттуда он увидел, что граф Лекэн выдвинул артиллерию на правый фланг бригады горцев, откуда она обстреливала отступавшего неприятеля.

    Лекэн и Кардиган с нетерпением ждали приказа бросить кавалерию преследовать врага. Но лорд Раглан, обеспокоенный малочисленностью своей кавалерии, решил, по его собственному выражению, «придержать ее про запас», не рискуя ради нескольких пленных или орудий. Поэтому он отправил к Лекэну своего старшего адъютанта с приказом продолжать прикрывать движение артиллерии. Видя неудовольствие на лице Лекэна, генерал Эсткорт добавил от себя лично:

    – Кавалерия здесь не для того, чтобы атаковать.

    Не получив разрешения преследовать противника, кавалеристы, тем не менее, не могли отказать себе в удовольствии вырваться галопом вперед пушек и захватить нескольких заблудившихся русских солдат. Дважды Раглан снисходительно наблюдал за этими маневрами, а затем вновь отправил к Лекэну адъютанта, который повторил ему приказ вернуться к функциям охраны и прикрытия. В ответ Лекэн разочарованно кивнул и велел отпустить пленных.

    Справа генерал Кирьяков отступал под огнем пушек Канробера, которые, наконец, были переправлены через реку. Какое-то время его войска еще держались в районе Телеграфного столба, несмотря на огонь артиллерии союзников. Но его восемь потрепанных в боях батальонов не могли противостоять все возрастающей мощи французской армии. Он присоединился к общему отступлению, и вскоре зуавы уже прокладывали себе путь к вершине Телеграфного столба, безжалостно закалывая штыками немногочисленных русских солдат, оставленных на холме либо по ошибке, либо в качестве жалкого арьергарда. Маршал Сент-Арно, уверенный, что в окрестностях холма только что закончился жестокий бой, лично прибыл поприветствовать своих солдат.

    – Спасибо вам. Спасибо вам, мои зуавы!

    Маршал был непревзойденным мастером даже самые простые фразы произносить с драматической интонацией. Он был уверен, что битва подошла к концу. Было половина пятого пополудни, а он с самого раннего утра не сходил с седла. Возбуждение дня наполнило умирающее тело нервной энергией, но теперь давала себя знать смертельная усталость. Когда Раглан предложил ему вместе с англичанами преследовать врага, старый маршал отказался. Раглану ответили, что «французы не могут идти дальше». Ранцы солдат остались далеко позади, и теперь нужно было вернуться за ними.

    Сначала Раглан хотел сам вместе с 3-й дивизией генерала Ингленда, кавалерией и артиллерией на конной тяге преследовать противника. Но, подумав, решил, что без французов преследование теряет всякий смысл. Поэтому войскам был отдан приказ стать лагерем на ночь.

    Разочарованный и опечаленный отказом французского командования от сотрудничества, он через расположение своей армии отправился обратно к реке. Солдаты дружно приветствовали своего командующего. Даже раненые пытались вставать с носилок. Раглан был настолько расстроен, что почти не обращал внимания на приветствия солдат, которые прежде всегда приводили его в волнение. Он направился обратно в Бурлюк, где в дымящихся обугленных зданиях хирурги спасали жизни раненых. В течение часа он переходил из одного здания в другое, беседуя с лежащими в ряд на полу людьми. Сопровождавший Раглана адъютант позже с ужасом писал домой «о хирургах с руками в крови, о сложенных на соломе только что ампутированных руках и ногах, о полах, скользких от крови». Раненые лежали на склонах холмов перед поселком и на равнине за ним. Они стонали, кричали, жалобно просили воды. Хирурги, в полной униформе и с перекинутыми через плечо сумками с инструментом, при свете угасающего дня передвигались от одного раненого к другому, делая операции прямо на земле или на дверях, оторванных от домов и бань. «Нас слишком мало, – заявил доктор Скелтон, – лично я проводил операции независимо от того, был раненый русским или англичанином». Казалось, раненым нет числа. Раненые и мертвые, англичане и русские лежали вместе. «На одном из таких пятачков лежали 5 офицеров 23-го полка, в том числе 1 полковник, – все мертвые. Их раны были ужасны».

    В отличие от англичан русские артиллеристы при стрельбе выдерживали очень низкий прицел. Большинство ранений, полученных при такой стрельбе в живот, в нижнюю часть легких, оказывались тяжелыми и болезненными. Вскоре после шести стемнело, и хирургам пришлось продолжать работать в темноте. В домах не осталось места. В мерцающем свете фонарей фигуры врачей склонялись над телами покалеченных людей. Не хватало фонарей, инструментов, почти не было лекарств. Всю ночь из темноты слышались стоны и крики, мольбы принести воды. Иногда слышались выстрелы русских ружей. Было непонятно, стреляют ли это английские солдаты, которые используют оружие врага для разведения костров, чтобы согреться, или раненые русские в английских солдат, которые по ошибке пытались ползти в их сторону. Русские не делали разницы в выборе целей и стреляли даже во врачей, в солдат, которые всю ночь поили раненых, своих и чужих, водой, в таких же раненых англичан, лежащих около них. «Как-то я стал свидетелем отвратительного случая, – вспоминал Тимоти Гоуинг, – молодой офицер дал русскому раненому немного бренди из своей фляжки, а когда он повернулся, чтобы идти дальше, тот парень спокойно застрелил его». На берегу раненый русский застрелил в спину сержанта в тот момент, когда тот склонился к его товарищу, чтобы напоить водой.

    Было еще несколько подобных безобразных случаев. «Русские офицеры вели себя как джентльмены, но их солдаты были настоящими негодяями».

    Впрочем, такие чувства были взаимными. «Мы ожидали, что будем воевать с солдатами, – заявил взятый в плен адъютант одного из русских генералов, – а не с дьяволами в красных мундирах. Исчезли надежды, что война будет вестись цивилизованно. Уже сейчас каждая сторона думает о противнике со злобой и горечью. За ранеными пленными почти нет ухода. Иногда под угрозой удара штыком их заставляют повторять оскорбления в адрес царя».

    Французы обирали тела убитых и умерших донага. Огрубевшие на войне с дикарями в Алжире, зуавы привыкли к страданиям и смерти. Они могли спокойно веселиться или принимать пищу в окружении раненых и трупов. Французские похоронные команды работали неохотно и демонстрировали ужасающий юмор. Гардемарин Вуд рассказывал, как на его глазах какой-то зуав бросил в могилу чей-то безногий труп, а затем приладил трупу чью-то оторванную ногу.

    Каффир, слуга капитана Клиффорда, с жуткой непосредственностью рассказывал, что самое большое удовольствие получает от прогулок по полю боя и вида безруких и безногих трупов вражеских солдат, которые выглядят как «яблоки в саду». Как-то он вернулся, нагруженный русскими саблями и касками, приговаривая: «Как хорошо! Столько убитых. Повсюду руки и ноги. Это все враги господина».

    Английские похоронные команды тоже не особенно церемонились, озабоченные лишь тем, чтобы поместить как можно больше трупов в специально выкопанные большие ямы. Выкапывался ров шириной 6 футов и длиной несколько футов. Трупы сначала складывали вдоль рва, а затем 50 – 60 из них рядами плотно, в несколько слоев, укладывали на дно и засыпали землей. По крайней мере, теперь мертвые не становились добычей стервятников. Как бы скверно ни складывались дела на берегу, на кораблях положение было еще более устрашающим. На одних судах-госпиталях в роли единственного медицинского персонала выступали жены солдат. На других хирурги не могли буквально шагу ступить, не споткнувшись о тело раненого или больного. Воздух был пропитан запахом гниения, палубы и одежду мертвых и умирающих покрывали грязь, испражнения и вши. Здесь же роились бесчисленные мухи и жуки, откладывающие личинки в гноящиеся раны людей. Главный хирург, прибыв на борт одного из таких судов, обнаружил там около 400 раненых и больных холерой и дизентерией при полном отсутствии каких-либо средств для их лечения. Команда была занята тем, что принимала на борт новые партии раненых и больных и отправляла в море тела умерших. Когда пароход направился в Скутари, на его борту было около 430 человек. В пути более четверти из них умерли, так и не добравшись до госпиталя. Так начались ужасы и лишения войны, которые даже сегодня вызывают на глазах слезы сожаления и скорби.

    Два дня армия собирала раненых и хоронила мертвых. Команды моряков и морских пехотинцев совершили бесконечное количество рейсов между лагерем и устьем реки, перевозя на импровизированных носилках, сделанных из куска брезента, натянутого между двумя деревянными шестами, больных и искалеченных. На вершинах близлежащих холмов солдаты находили сотни ранцев, чтобы, открыв их, разочарованно обнаружить внутри несколько кусков черного хлеба и раскрошенное печенье. Их более удачливым товарищам посчастливилось находить корзины для пикника, внутри которых могли лежать полдюжины холодных жареных цыплят и пара бутылок шампанского. Здесь же в беспорядке были разбросаны дамские платки, зонтики и «очень милые шляпки». На специально построенной площадке приглашенные князем Меншиковым русские дамы собирались через театральные бинокли смотреть на разгром вторгшегося врага.