2.

Мерцающая надежда.

Дни, последовавшие за моим приездом в Прагу, оказались сильным испытанием на человеческую выносливость. Я восхищался, как Бенеш и Ян переносили трудности: то, что для меня было напряжением воли, для них являлось повседневной рутиной.

Уже самый первый день задал неослабевающий темп. Одевшись в свои лучшие летние костюмы, мы с Яном отравились на встречу с Бенешем, намеченную на девять утра в Пражском Замке http://en.wikipedia.org/wiki/File:Hradschin_Prag.jpg . Мы опоздали на две минуты. Президент и мадам Бенеш уже ждали нас в дверях. Бенеш слегка постарел и немного поседел, но выглядел подтянуто и очень элегантно в лёгком летнем костюме. Мадам Бенеш как всегда была спокойна и мила. Нас пригласили в ожидавшие машины: Бенешу предстояло посетить Продовольственную Выставку. Вдоль улиц, по которым мы проезжали, выстроились ликующие толпы женщин и детей. Покупатели и продавцы бросали прилавки, а механики выбегали из гаражей, чтобы поприветствовать Бенеша и Пани Хану, как в Чехословакии называли мадам Бенеш http://en.wikipedia.org/wiki/File:Edvard_Bene%C5%A1_with_wife.jpg . Радостными возгласами встречали и Яна. Надо отдать ему должное: он прекрасно держался на публике, хотя в частной жизни производил впечатление уставшего от забот и подавленного человека. Я сидел рядом с Яном во второй машине и видел, как он посылал воздушные поцелуи девушкам, подшучивал над мужчинами и, вообще, вызывал улыбки и радостные возгласы. Приветствия явно были искренними и не готовились заранее. Наши машины не сопровождались ни охранниками, ни полицией.

Осмотр выставки занял около двух с половиной часов. Мне никогда не доводилось видеть такого разнообразия еды. Бенешу пришлось перепробовать всё. Он отнёсся к этой нелёгкой обязанности с юмором, но совершенно отказался от алкоголя, представленного широким ассортиментом чешского пива, разными сортами вин и бренди. Ян немедленно отреагировал: «Президент совершенно не пьёт. А наш старый друг Локкарт не откажется!». Мне пришлось подчиниться, хотя к тому времени я уже успел наесться шоколадом, ветчиной, сыром, сосисками, пирожными, выпил бутылку пива и стакан молока, не говоря уже о полднике, когда мне пришлось поглотить тарелку супа.

Я шёл в самом конце длинной цепи сопровождающих Бенеша лиц, рядом со мной оказался высокопоставленный чиновник высокого роста и объёмной комплекции. В нестерпимой духоте он сильно потел и выглядел просто ужасно. «Я уже три ночи не сплю, - пожаловался он, - а ведь это может плохо отразиться на сердце». Зная по личному опыту, что такое бессонница, я искренне посочувствовал ему. Тогда он наклонился ко мне и зашептал с жаром: «Пан Локкарт ещё любил цыганские песни и вино. Я три ночи подряд слушал русских цыган». Несомненно, цыгане по-прежнему оставались в моде, даже если теперь это были советские цыгане.

Меня спасла мадам Бенеш, пригласившая на экспозицию, демонстрировавшую, что UNRRA (United Nation Relief and Rehabilitation Administration - организация по оказанию помощи (еврейским) репатриантам и беженцам) сделала для Чехословакии, и что, в свою очередь, Чехословакия стала производить из предоставленного материала. Мадам Бенеш переполняли чувства благодарности. Без этой помощи, поделилась она со мной, Чехословакия незамедлительно попала бы под влияние коммунистов, и её муж сейчас не был бы Президентом.

Тем временем, Ян, который не касался ни еды и ни вина, вовсю веселил народ. У Словацкого павильона возвышалась высокая пирамида из красного сладкого перца. Ян купил пакет это перца и, повысив голос, чтобы его хорошо слышали, произнёс: «Копеки, Копеки, сюда, сюда! Твой любимый красный цвет!». Ян Копеки (Jan Kopecky) тогда был – и до сих пор является – коммунистическим Министром Информации, и по этой причине не пользовался популярностью. Он засеменил, как испуганный школьник, и Ян с напыщенной серьёзностью протянул ему этот пакет. Лицо Копеки стало пунцовым, но он достойно принял «подарок». Толпа прыснула со смеху, и я слышал, как кто-то заметил: «Наш Ян сегодня в ударе!».

Он приступил ко второму действию в павильоне, где демонстрировалась модель детских яслей. Здесь имелось множество безопасных приспособлений и привлекательных игрушек для развлечения малышей. Мы столпились в огромном павильоне, и Ян, взяв на руки маленькую девочку, присел на краешек детского стульчика. Засверкали вспышки фотокамер. Дети развеселились и захлопали в ладоши. Затем Ян поднялся, поцеловал малышку и протянул её маме.

Если это и было шутовством, то чехам оно понравилось. Яну одному удалось превратить сухой официальный визит в интересное развлечение и поднять настроение народа. На обратном пути нашим машинам пришлось пробираться сквозь ликующую толпу народа. Яну и мне оставалось совсем немного времени, чтобы переодеться и опять вернуться в Замок на торжественный обед с Президентом и мадам Бенеш.

Обед оказался для Бенеша удобным поводом блеснуть предо мной своей эрудицией. Мы как будто перенеслись в Aston Abbots, его дом в Букингемшире во время войны (Бенеш жил в Англии). Я всегда умел внимательно слушать собеседника, тем более что, буквально объевшись на Выставке, я не мог смотреть на еду. Во время трапезы Бенеш говорил медленно, не так как раньше, и казался уставшим. Но когда обед окончился, он снова стал самим собой и почти на протяжении двух часов рассуждал о политике. Приведу его мысли вкратце.

Сразу же после освобождения в мае 1945 года русские и чехословацкие коммунисты сошлись на том, что есть возможность установить коммунистический режим в Чехословакии без кровопролития, мирным путём. Они не только были уверены в этом, но и серьёзно нацелились осуществить это намерение. Его, Бенеша, наметили использовать на первое время. Потом, если он откажется плясать под дудку из Москвы, его просто уберут. Бенеш заметил, что чехи – люди западного склада. Их не надо погонять, как восточные народы. Пришлось преодолеть много трудностей. Проблем хватает и теперь, но коммунисты теряют почву под ногами, и сегодня, подчеркнул Бенеш, Чехословакия вне опасности. На этом месте мы с Яном непроизвольно поплевали через плечо, а Бенеш продолжал. Коммунисты, признал он, были самой организованной партией. Ему пришлось серьёзно считаться с ними, но сегодня они поняли, что не способны достигнуть своих целей без жёстких мер, а он, Бенеш, уверен, что Советское правительство не допустит крайностей. Он дал высокую оценку некоторым чехословацким коммунистам, особенно Готвальду, являвшимся тогда Премьер-министром http://en.wikipedia.org/wiki/Klement_Gottwald , Нозеку и Доланскому (Всё это чешские криптоевреи. Прим. ред.), которые, отметил Бенеш, не чуждаются чехословацкого национализма и являются патриотами своей родины.

Давая оценку международной ситуации, он подчеркнул неимоверные трудности, которые приходится переживать маленьким нациям, пока Советский Союз и Соединённые Штаты не договорятся между собой. По его мнению, Сталин пребывал в уверенности, что в течение одного года, самое большое – полутора лет, Соединённые Штаты захлестнёт внутренний кризис, который парализует их внешнюю политику. С другой стороны, США уверены, что война измотала и ослабила Советский Союз, и его больше не следует рассматривать в качестве мощной военной силы. Таким образом, обе стороны настроены агрессивно. Благодаря своему географическому положению, Чехословакия больше других пострадает в этой напряжённой обстановке.

Я спросил Бенеша, что бы он предпринял для достижения советско-американского взаимопонимания, если бы он находился на месте господина Эрнеста Бевина (прим. Британский профсоюзный лидер и государственный деятель). На этот раз логика Бенеша удивила меня. Он пустился в головоломные рассуждения, и мне понадобилось какое-то время, чтобы понять, что он иронизировал.

- Между ситуацией после Первой Мировой войны и сегодняшним днём существует

большая разница, – пояснил Бенеш. – Демократия (В смысле англоязычный ампериализм. Прим. ред.) достигла значительного прогресса.

И затем последовал ошеломляющий удар.

- Мы настолько продвинулись по пути демократического правления, что сегодня две

силы, Соединённые Штаты и Советский Союз, принимают все решения. Малочисленные нации в расчёт не принимаются. Их мнения не спрашивают. Вчера мы подписали договор с Польшей. Но это не наш договор. Меня не устраивает его содержание. Это был Советский договор, и именно по этой причине нас заставили его подписать.

Затем дошла очередь и до американцев. У них, заметил он, имелись самые хорошие намерения, но они не понимали Европу. Их политика сводилась к тому, чтобы предложить финансовую помощь государствам, которым грозила вероятность встать на путь коммунистических преобразований, и тем самым воспрепятствовать этому. Деньги выделялись при одном условии: государство, принимавшее такую помощь, обязывалось изгнать всех министров-коммунистов из своего правительства. Это условие оказалось неприемлемым для Чехословакии, где установилось хрупкое равновесие в правящей верхушке. Если бы американцы оказались умнее, то они бы сообразили, что самым надёжным способом защиты от коммунизма было бы выдача займа правительствам таких стран, как Чехословакия, где коммунисты, хотя и имели влияние, но не составляли большинства. Благодаря полученной помощи, Чехословакия могла начать быстро развиваться, и через год или два коммунисты утратили бы свою значимость. (Замечу, что пять дней спустя господин Лоренс Стейнхардт (Laurence Steinhardt), американский посол в Праге, в разговоре со мной подтвердил своё согласие с мнением Бенеша на заём и рассказал, что попытался убедить своё правительство в правильности принятия такого решения). Русские наделали много ошибок в Чехословакии. Жестокость советских войск охладила энтузиазм чехов по отношению к своим «освободителям». В то же время, это не означало, что американская политика была хорошо продуманной.

Бенеш так и не ответил на мой вопрос о путях достижения взаимопонимания между СССР и США. Я осмелился прервать стремительный поток его мыслей новым вопросом: могла бы ситуация оказаться другой, если бы генералу Патону дали возможность освободить Прагу?

За всё время нашего знакомства мне никогда не приходилось видеть Бенеша в таком возбуждении: его лицо раскраснелось, и с каждым произнесённым словом он энергично жестикулировал руками. Вопрос привёл его в замешательство. Да, решение отказаться от наступления обернулось большой трагедией. Бенеш был уверен, что освободительное движение будет нарастать по мере приближения англичан и американцев. Он буквально решился речи, когда в самый критический момент осознал, что сделать ничего нельзя. Бенеш так и не понял, почему было принято такое решение.

Президент мог бы проговорить ещё один час, но Ян заметил ему, что нам пора торопиться на другую встречу. На самом деле, он просто хотел, чтобы Бенеш передохнул перед следующей аудиенцией, до начала которой оставалось меньше часа. Бенеш согласился, но, провожая нас по длинному коридору, продолжал рассуждать и перечислял свои доводы, загибая пальцы на руке.

Вернувшись в Чернин Дворец, Ян пошёл отдыхать, а я отправился на прогулку по городу. Мне хотелось купить кое-какие книги и своими глазами увидеть разрушения на старинной Староместской ратуше, около которого погибло много чехов в последние дни восстания, когда генералу Патону не разрешили прийти им на помощь. Повреждения оказались весьма значительными, а знаменитые Староместские куранты были так искорёжены, что починить их было уже невозможно. За исключением этого уголка Праги, город мало изменился со времени моего последнего визита в 1936 году. Мой шофёр рассказал, что в 1945 году всё было увешано флагами с серпом и молотом. Сейчас их место заняли флаги Чехословакии.

Затем я поехал в наше английское посольство, расположенное в бывшем Тун-Хохенштейн Дворце http://praguegallery.net/gallery/nerudova/thun-hohenstein-palace.html . Ничто не изменилось, и, проходя под сводами огромных ворот, я вспомнил Плачи, старого седого швейцара, которого мне часто приходилось будить в неурочный час. Он появлялся из-за маленькой двери, протирая глаза ото сна, и вежливо говорил: «Опять припозднились, пан Локкарт. Опять припозднились». Плачи умер несколько лет назад, и я не ожидал увидеть никого из знакомых, поскольку господин Филип Николс, наш посол, которого я знал много лет, находился в отъезде. Когда в октябре 1941 года его назначили Министром в Чехословацкое Правительство в Лондоне, он принял этот пост с неохотой. Но более близкое знакомство с чехами вызвало у него чувства взаимопонимания и уважения, и Фил со своей женой научились говорить по-чешски ещё до приезда в Прагу. Они пользовались такой же популярностью у чехов, как в наше время – господин Георг Клерк (George Clerk).

Робко, как школьник, я спросил у незнакомого мне швейцара, можно ли видеть Поверенного в делах. К моему удивлению, им оказался Бил Баркер, сын господина Эрнеста Баркера (Sir Ernest Barker). Бил – прекрасный лингвист, учившийся в Пражском университете. Никто из англичан не знает так чешский и русский языки, как он. Я встречался с ним во время войны, когда он был приписан к Чехословацкой Армии в Англии.

У Била оказался для меня сюрприз. «Здесь находится кое-кто из ваших старых знакомых, и они хотят с вами встретиться», - заявил он, нажимая кнопку звонка. Первым появился Розенберг, дворецкий господина Георга Клерка. После стольких лет он мало изменился. Он смутил меня не только тем, что припомнил некоторые эпизоды из моего прошлого, но и стал говорить со мной по-чешски в присутствии такого знатока как Баркер. Потом пришёл Олмер, старый слуга, сражавшийся в Британской Армии ещё во время Первой Мировой войны. К счастью, он говорил по-английски, и я перестал волноваться. Мне хотелось задержаться подольше и обойти всё здание, но неотложные дела заставили вернуться в Чернин Дворец. Я остался доволен. Хотя я всегда высоко ценю уровень современной американской дипломатии, но тогда я подумал, что с господином Филипом Николсом и Вильямом Баркером наше посольство было самым информированным в Праге. И, действительно, такую точку зрения высказывали Ян Масарик и другие важные лица в Чехословакии.

В семь часов вместе с Яном мы были в Национальном Театре на премьере оперы Леоша Яначека «Катя Кабанова». Мы сидели в отдельной ложе, и я видел, что Бенеш и его жена занимали Президентскую ложу.

Зал был забит до отказа, стояла духота, и опера казалась длинной и скучной. Когда после последнего акта занавес, наконец, опустилась, я машинально повернулся в сторону двери, но Ян шёпотом заставил меня вернуться. Он поднялся в полный рост, захлопал в ладоши и энергично прокричал: «Талич, Талич!». Через секунду все присутствующие, включая самого Президента, поднялись со своих мест и последовали примеру Яна.

Ян умел вести за собой людей. Талич был великим чешским дирижером (Чешский криптоеврей: http://en.wikipedia.org/wiki/V%C3%A1clav_Talich ). Коммунисты не могли забыть тот факт, что он выступал перед немцами во время оккупации. Главным образом, благодаря поддержки Яна, и к великой радости антикоммунистов, его восстановили в правах. Сегодняшний вечер – его первое появление на публике в старом качестве. Овации были долгими и горячими. Конечно, эта демонстрация имела политический характер. Если в зале и находились коммунисты, они не стали устраивать контр демонстрацию.

Когда мы вернулись домой к Яну, он пребывал в прекрасном расположении духа. Я воспользовался случаем и расспросил его о состоянии здоровья Бенеша, поскольку этот вопрос вызывал беспокойство у Британского Министерства Иностранных Дел. Ходили слухи, что он серьёзно болен диабетом. Мне так же было хорошо известно мнение господина Филипа Николса, нашего посла в Праге, что судьба и будущее состояние Чехословакии находится в прямой зависимости от состояния здоровья Бенеша.

Ян заверил меня, что история с диабетом – полная выдумка. В детстве Бенеш перенёс лёгкий отит, оказался затронутым вестибулярный аппарат, и сейчас его часто укачивает. В период 1945-1946 годов ему приходилось работать день и ночь. Тогда Бенеш перенапрягся. Во вовремя одного своего выступления у него возник провал в памяти, и ему пришлось сойти с трибуны, не закончив речи. Он воздержан в еде и питье, и если его ограждать от перенапряжения, то Бенеш окажется вполне трудоспособным ещё один десяток лет.

Меня только частично удовлетворили уверения Яна. Для самого Яна этот день был долгим и насыщенным, но для Бенеша этот же день оказался даже длиннее: мы ещё не проснулись, а он совершал обычную часовую прогулку верхом. Я так же уверен, что до этого он успел просмотреть все утренние газеты. Бенеш умел много и целеустремлённо работать. Если не считать двенадцати месячного перерыва после Мюнхена, он занимал ответственные государственные посты разных уровней на протяжении почти тридцати лет. Ничто, никакая умеренность не помогут поддержать этот ритм.