Загрузка...



До призыва в Красную Армию

Итак, утро воскресенья 22 июня 1941 года в Москве. Было ясно, солнечно, обещался жаркий день. Наша семья встала, как всегда в выходной, позднее обычного, где-то около 9–10 часов. Мама пошла на кухню готовить завтрак и обед. Я включил радио-«тарелку» на стене и, слушая передачу, сделал физзарядку. Потом подошел к окну, выходящему на юго-запад нашего 7-го этажа дома 51 на Арбате. Как всегда, окинул бесконечную панораму крыш. Хорошо на улице! Привычный и такой родной, неназойливый, чем-то даже успокаивающий шум проснувшегося города. Я оторвался от окна и прислушался к «тарелке». Заканчивалась очередная передача, потом начались «последние известия». Традиционные сообщения об успехах в колхозах, на заводах и фабриках. Затем сообщения с фронтов войны, разразившейся в Европе в сентябре 1939 года! Правда, сообщения однобокие, только по германским данным (!), типа: «Берлин. По сообщению газеты „Фелькишер Беобахтер“, немецкая авиация нанесла бомбовые удары по городам (следует перечень) Великобритании и где-то в Африке или на Ближнем Востоке. Потери составили 2–3 самолета (или вообще без потерь), сбито столько-то самолетов противника… В Африке успешное наступление… Японские войска опять продвинулись в глубь Китая, правда незначительно, но они подбираются в район Сингапура и, кажется, нацеливаются на Бирму и Индию — основные колонии Англии». Еще какие-то незначительные события. Больше ничего существенного. После пакта 1939 года с Германией (пакт Молотова — Риббентропа) о нейтралитете и последующего договора «о дружбе» в печати и по радио приводились данные только из германских и итальянских источников. Сообщений из Англии, Америки ни-ни или совсем урезанные новости. Прошедший год, и особенно последние месяцы после захвата Германией почти всей Европы, многих, и меня в частности, все сильнее мучила мысль: кто следующая жертва? Англия или наша страна?

С этими мыслями я сел завтракать. Обычное меню: каша, кажется манная, чай с сахаром, батон, на который намазывалось повидло. Но в честь выходного еще понемногу очень вкусного творога, который мама изредка приносила с продовольственной базы (продбазы в просторечии), где она работала счетоводом или помощником бухгалтера.

За завтраком решили пойти в кино в «свой» кинотеатр «АРС», что в нашем доме, вход рядом с подъездом. Вдруг прервалась очередная передача и голос, кажется Левитана, сообщил: «Внимание, внимание, в 12 часов будет важное сообщение!» На мгновение мы замерли.

— Что это? Неужели…? — неуверенно произнесла мама, не говоря слова «война».

— Скорее всего, наверное, это так, — ответил я, также не говоря «война», а в душе уже появилась уверенность, что это так, что все прошлое рухнуло, и, как слабая соломинка, маячило сомнение: «Может, обойдется».

Передача было возобновилась, но вскоре опять прервалась, и в 12 часов голос диктора сообщил: «Внимание! Внимание! Работают все радиостанции Советского Союза… сейчас выступит Председатель Совнаркома В. М. Молотов…» И вот мы услышали его знакомый, слегка заикающийся голос:

«Сегодня в 6 часов утра германские войска… нарушив договор… коварно… без объявления войны напали на нашу страну… бомбили Киев, Одессу, другие города… Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» Однако ощущение от речи у меня было двоякое. Правильные, четкие слова, но некоторая растерянность в голосе. Или показалось?

После выступления Молотова нормальная трансляция прекратилась и по радио пошли марши, один за другим, которые чередовались с потоком указов и распоряжений о мобилизации в армию, о введении военного положения и еще, и еще, и еще… Пока никаких сообщений о положении на границе. С этого часа мы больше не выключали радио-«тарелку», если кто-то был дома, жадно, с тревогой ждали сообщений.

Так кончилась, оборвалась мирная жизнь, жизнь «до» войны и началась новая, неизвестная, как вскоре оказалось, тяжелая, временами страшная, жизнь «после» начала войны.

Было ли начало войны неожиданным и внезапным? Неожиданным — нет, а внезапным — как посмотреть. Все сознательное детство я, как и большинство моего окружения, жил в ожидании войны. Об этом говорила наша пропаганда, утверждавшая неизбежность новой мировой войны в окружающем нас капиталистическом мире. Реально складывающаяся обстановка в мире полностью подтверждала эти тезисы. По существу, в конце 30-х годов война уже начиналась. На Востоке Япония захватила Корею и попробовала «крепость» нашей страны на Дальнем Востоке (события на озере Хасан, где наша Красная Армия с трудом одолела японцев). Затем была попытка захватить дружественную нам Монголию. Здесь, в отличие от хасанских событий, японцы были полностью разгромлены Красной Армией. На Западе, в Италии и Германии, к власти пришли фашисты, начавшие захваты чужих территорий. Они помогли Франко разгромить республиканцев в Испании и установить там фашистский режим. Итальянские фашисты напали на Абиссинию (Эфиопию) и Албанию. Немецкие фашисты присоединили Австрию, затем аннексировали Судетскую область Чехословакии при попустительстве главных тогда держав, Англии и Франции. Затем гитлеровцы оккупировали всю Чехословакию, «уделив» за поддержку часть земли фашиствующим режимам Польши и Венгрии. Война представлялась неизбежной.

У нас в стране шла непрерывная подготовка к вероятному нападению. Модернизировалась армия. На оборону шла львиная часть бюджета. Главным и наиболее опасным противником считалась фашистская Германия. Летом 1939 года назрел конфликт Германии с Польшей, имевший целью захват Германией ее территории. Вот-вот начнется вторжение в Польшу. Война, как и предсказывалось нашей пропагандой, приближалась к границам СССР. Была объявлена частичная мобилизация, и в августе 1939 года Красная Армия сосредоточилась у польской границы. Вот-вот начнется. И началось, но как!

Казалось, столкновение с немецко-фашистскими войсками неизбежно, хотя в войну не хотелось верить. Но вдруг произошло необъяснимое. Был заключен договор с фашистской Германией, главной силой империализма, нашим «трижды заклятым» врагом! Сам Сталин присутствует при подписании договора. Он рядом с Риббентропом! Договор с фашистами, который, как все мыслящие люди считали, они способны разорвать в любой подходящий для них момент. Немыслимо! Что это? Большая война временно откладывается? Нет, она началась 1 сентября 1939 г., но без нас, если не считать «освободительный» поход в Западную Украину и Белоруссию, находившихся в составе Польши после проигранной польской кампании в конце Гражданской войны. Вскоре, по договорам, наши войска разместились в Прибалтике, а в 1940-м прибалтийские республики вошли в состав СССР. Да, пожалуй, мы получили передышку, отодвинули границу на запад, но столкновение с фашистской Германией все равно неизбежно. Так думал я, так думали многие. Ну, а немалая часть населения не задумывалась, избежали войны, и слава богу, можно спокойно жить дальше.

Настал 1940 год. Немцы быстро захватили почти всю Европу. Сначала Норвегию, Данию, Голландию, разорвав, как пустые бумажки, договоры о ненападении. Затем на континенте, на всеобщее удивление, легко вдребезги разбили Францию и Англию. Итальянцы, хотя и с трудом, добивают противника в Албании. В Румынии и Венгрии профашистские режимы диктаторов Антонеску и Хорти соответственно. Обе страны — союзники Германии. Вскоре Германия оккупировала Грецию и Югославию и уже бьет англичан в Северной Африке. Японские войска продвигаются в глубь Китая и угрожают английским колониям. В общем, фашистская ось Рим — Берлин — Токио торжествует, а значит, эта дьявольская ось способна на новые захваты, и мы, наша страна, естественный объект нападения.

С другой стороны, после присоединения (официально — «освобождения») Западной Белоруссии и Украины и включения Прибалтики и Молдавии в состав СССР, после тяжелой позорной финской кампании (выиграть-то выиграли, но какой ценой!) прошли кадровые перемены в армии. Заменили наркома Ворошилова (главного, по официальной версии, героя Гражданской войны!) на малоизвестного широкой публике Тимошенко. Изменили подготовку в армии. Началась интенсивная подготовка к войне, усилившаяся весной 1941 года. Шло массовое сооружение бомбоубежищ. Ввели на всех предприятиях номенклатуру и технологию производства военной продукции на случай военного положения. Увеличили выпуск военной продукции. В 1940 году резко поднялись цены на промтовары и продукты, помнится, на 50–100 %!!! В результате исчезли очереди за продуктами, более того, самих продуктов стало больше, и расширился их ассортимент. Ввели плату за учебу в институте и даже в школе для 8–10-х классов. Большинству стало туговато жить. Все на оборону! Таков был негласный, точнее, полугласный лозунг. Но зато почти исчез дефицит и ночные очереди за промтоварами. Стало возможным купить почти все, что тебе по карману. Поэтому в войну и первое время после многие вспоминали это время как «золотое».

Весной, где-то в апреле — мае 1941 года, в нашем доме собрали жильцов на субботник. Задача: очистить подвал — бывшую котельную, переоборудовав ее под бомбоубежище. Мы, подростки, и часть взрослых таскали мусор. Остальные взрослые забивали узкие окна, готовили простенькие лавки. Такие же бомбоубежища сооружали в подвалах всех многоэтажных домов. В школе из старшеклассников (8–10-е классы) организовали санитарную и противопожарную дружины, увеличили часы военной подготовки. Участились учебные воздушные тревоги с занавеской окон и синими лампами дома и на лестнице. 15 июня было тревожное сообщение ТАСС, что участились случаи нарушения границы самолетами германских ВВС, переброшено большое число войск в Польшу к нашим границам. Требовали разъяснений от германской стороны, но пока ничего не слышно. Вот и моя школьная подружка, Неля, сообщила, что услышала от отца (скорее подслушала), а он ответственный работник ЦК (недаром же они живут в отдельной квартире нового «цэковского» дома в Староконюшенном переулке), что в ЦК только и разговоров о скорой войне с Германией! Она очень тревожится. Неужели правда? Может, слухи? Немецкие рабочие не захотят воевать с единственной страной рабочих и крестьян! Да и наша Красная Армия сильна! Это будет конец фашизму! Так нас учили, так писали в газетах, так я и многие думали или хотели думать в то время, так я и написал ей в ответном письме.

Так что неожиданной войны с фашистской Германией не было!

Вернусь к повествованию. Прослушав Молотова и не дождавшись хотя бы какой-либо сводки о положении на границе, мы задумались: что надо делать? Мать сказала: «Немедленно за продуктами, я знаю, сейчас начнется паника, и надо запастись, так, на всякий случай!» Впрочем, весь предшествовавший опыт говорил: запасайся! Мама сразу подсчитала деньги, а их было, как всегда, немного, и я пошел купить муки, какой-то крупы и соли. Вот большой гастроном № 2 на углу Арбата и Смоленской площади, где мы в основном делали покупки. Это второй по значимости и «крупности» магазин Москвы после 1-го, по-старому Елисеевского, магазина на улице Горького (теперь улица вновь переименована на прежнее название — Тверская). Вхожу в бакалейный отдел. Обычно в нем мало покупателей, а сейчас уже огромная очередь. Значит, все кинулись в магазины запастись на неопределенное будущее. А ведь и часа не прошло! Встал в хвост. Народ все прибывает и прибывает. Довольно просторное помещение набивается до отказа. Я оказываюсь уже посередине очереди. Берут все и помногу, некоторые покупатели набирают столько, сколько могут унести. Сдержанный шум, говорят вполголоса, в основном молчат. Вышел заведующий и с укоризной произнес:

— Ну что вы паникуете? Товара много, стыдно все хватать, идите домой, всем все достанется, продуктов много, запасы большие и т. д. и т. п.

Очередь не откликается, никто не уходит. Словам не верят.

Простояв минут 40, покупаю 2 или 3 пачки соли и 3–4 кг муки, немного крупы, больше нет денег. Возвращаюсь домой и — к «тарелке». Передают указы о мобилизации и различные приказы, в промежутке музыка, все те же бодрые марши. По-прежнему ни слова, что на границе.

Вечером, часов в 10, завыли сирены воздушной тревоги. Затарахтело множество зениток со всех сторон Москвы. Грохот невероятный. Забегали по небу прожектора, хотя было еще светло. Неужели большой налет? Многие бросились в метро и в уже готовые бомбоубежища в подвалах больших домов. Мы остались дома, хотя подготовились к спуску в бомбоубежище (узелок с хлебом и еще чем-то, подстилка, если придется прилечь, документы). Бомбоубежище было рядом, в подвале нашего подъезда.

Однако тревога оказалась «учебной», о чем вскоре сообщили по радио. Шла пристрелка зон ответственности средствами противовоздушной обороны (ПВО) после их размещения на заранее отведенных позициях. Это зенитные орудия — «зенитки» разного калибра, зенитные пулеметы, прожектора, слуховые устройства, засекающие приближение самолетов (радаров еще не было), позднее появились аэростаты воздушного заграждения. Напротив наших окон, прямо на плоской крыше недавно построенной гостиницы «Интурист» (сейчас это крыло МИДа, выходящее на Арбат), расположились две или три зенитки (очевидно, батарея). В окно хорошо видно, как суетятся, что-то делают расчеты. Однако еще целый месяц до 22 июля были только учебные или «ложные» тревоги («ложные» — это подлет одиночных немецких самолетов к Москве, случайно или с целью разведки). Только ровно через месяц, 22 июля, когда фронт здорово приблизился (уже были захвачены Минск, Смоленск, вся Белоруссия, вся Прибалтика, Западная Украина с Молдавией, часть Центральной Украины), начались настоящие ежедневные бомбежки.

С мыслями о войне я лег спать. Что теперь делать? Конечно, вся обстановка говорила о неизбежности войны, но все равно как-то внезапно получилось. Во вторник пойду в школу, узнаю, чем можно помочь. Ведь нас только что учили противовоздушной защите, и я в противопожарной дружине. Завтра поеду в Кратово к подружке по классу Неле и обсудим с ней этот вопрос.

Утром 23 июня встал довольно рано, тут же включил радио и, наконец, услышал первую сводку Главного командования. Короткая сводка, в которой сообщалось, что немцы заняли незначительную часть территории, но регулярные части подтянуты к границе и вошли в соприкосновение с противником, отбивают атаки, с большими для него потерями, сбито около 20 самолетов. Все! Странно как-то! Даже сводки с Западного фронта были много подробнее. А тут такая громада навалилась, и ничтожная информация. Как-то тревожно. Тогда мы еще не знали о неразберихе первых дней, но уже вскоре стали подозревать неладное.

Быстро позавтракав, я поехал на Казанский вокзал и сел в электричку. Народу совсем мало, наверно на работе или призываются. Только отъехали, как навстречу появился воинский эшелон, за ним другой и еще, еще, почти впритык! И так до моей станции Кратово. Сплошной поток товарных составов, изредка прерывавшийся электричками. На платформах орудия, разные машины, повозки, тачанки и еще всякая всячина. В товарняках спокойные, даже веселые красноармейцы, лошади, кухни. Техника, накрытая и не накрытая брезентом, прикрыта сверху ветками. «Для маскировки», — догадался я. «Вот какая силища сразу двинулась! Значит, мы были готовы, только ждали команды, сейчас как двинут по этим фашистам!» — думал я, да и многие так считали. Однако очень скоро мы увидели, что изгнание фашистов не получается, наших бьют, и крепко.

Вот и Кратово. Сошел с электрички и зашагал вдоль дачных заборов, с удовольствием вдыхая теплый хвойный дух и наслаждаясь ясным теплым днем, наступившей тишиной и каким-то покоем вокруг (только слышался несильный гул от потока эшелонов, затухающий по мере удаления от станции). Как хорошо! И настроение поднялось. Навстречу никто не попадался, да и на участках тихо, только изредка тявкнет собака и вскрикнет кто-то из ребятни. Здесь еще мир. Вот и дача. Сразу же заговорили с подружкой о войне и гадали, что теперь предпринять. Я сказал, что завтра же иду в школу, надо помочь в противовоздушной обороне и, вообще, понять, что делать. День прошел тихо и мирно. Вечерело. Надо успеть домой, вдруг будет налет немецкой авиации. Подружка проводила меня до станции. Опять шли по пропитанным теплым июньским воздухом, сосновым ароматом улочкам поселка, было хорошо и о войне не думалось. Это было последнее мирное настроение. У станции договорились о встрече в школе, я сел на электричку, и вновь нахлынуло ощущение чего-то безвозвратно теряемого. Это ощущение тревоги, смешанной с тоской по мирной жизни, то усиливаясь, то уходя куда-то вглубь, больше меня не покидало.

Доехал быстро, несмотря на непрерывный поток воинских эшелонов. Воздушной тревоги не было. Пришла мама, поужинали, поговорили о событиях, все время прислушиваясь к «тарелке» репродуктора, и легли спать. Мама сказала, что всех детей до 10–12 лет собираются отправить в деревни к родственникам или в подмосковные лагеря подальше от возможных бомбежек и моего младшего братишку надо тоже отправить. Работать теперь придется по 10–12 часов без выходных, так как много мужчин (почти все здоровые до 40 или 45 лет) ушли в армию. Вскоре братика отправили в пионерлагерь «Дорохово» по Белорусской дороге от Наркомзема. Провожали его я и мама. Помню толпу провожающих у входа в наркомат, гору вещей, плачущих малышей, утешающих их родителей. Брат был немного взвинчен, но не хныкал, пожалуй, ему это было интересно. Вскоре детвору увезли и я вернулся домой, а мама на работу.

Утром после Кратово, на 3-й день войны, я отправился в школу. Там уже собралась группа ребят из нашего 8-го «А» класса, теперь мы уже девятиклассники! Вот Дима Шибаев, Валя Митрофанов, Харин, вечный хулиган и полудвоечник, кто-то из девчонок. Завтра придут еще и из 8-го «Б». Все жаждали что-то делать. Военкоматы полны добровольцев. Такая была атмосфера! Вскоре появился директор и сказал, что все окончившие 9-й и 10-й класс не придут. Их кого уже призвали в армию, кого в училища, кто пошел добровольцем. Поэтому «вся надежда по защите школы от налетов на вас, восьмиклассниках, и больше некому. Возможно, и меня призовут или уйду добровольцем… Так что вы теперь здесь хозяева… В школу регулярно будет приходить наша уборщица, все вопросы к ней, а в первую очередь надо занести на крышу и на этажи песок, который уже свален у школы, подвезут еще и обязательно поставить бочки с водой… Песок и вода для тушения зажигалок (зажигательных бомб)…» Он отдал нам ключи от школы и всех классов, дал несколько советов, свой телефон, списки учащихся за 7–8-й класс, телефоны пожарных и «Скорой помощи». Мы восприняли все это с энтузиазмом, тут же организовались в дружину, выбрали штаб (вошел я и мои товарищи), обменялись телефонами и наметили план действий:

— обзвонить всех 8- и 7-классников и пригласить в дружину;

— организовать круглосуточное дневное и ночное дежурство; тут же составили список дежурств, начиная с этого часа;

— немедленно разнести песок и бочки на чердак и на этажи;

— наполнить бочки водой для тушения зажигалок;

— еще что-то.

С этой минуты мы почувствовали себя хозяевами и защитниками школы! Появился небывалый прилив сил. Сразу же закипела работа.

Нашлось несколько лопат, совков, щипцов для захвата упавшей «зажигалки», просто кусков фанеры и кровельного железа, и мы стали грузить песок в школьные деревянные урны из-под мусора, таскать эти урны на чердак и этажи. Обедать ходили домой по очереди. От непривычки скоро устали, но каждый прекращал работу только, когда совсем обессилевал. Отдохнув, опять таскали урны (на чердак вдвоем). В перерыве я зашел в свой класс. В окна било яркое солнце. Взгляд останавливался на всем таком знакомом и близком, на слегка покоробленной и потертой коричневой доске, на тряпке с мелом, на исцарапанных партах, своей и товарищей, на трещинах деревянного пола, стенах с картами и портретами. Все такое родное и уже бесконечно далекое. Прощай, детство! Больше не видать ни класса, возможно, и школы. Защемило и стало как-то тяжело на сердце. Я вышел и больше в класс не заходил. К вечеру натаскали много песка, установили бочки с водой, организовали дежурство по 3–5 человек, порядок смены, завели журнал, куда заносили все подряд (почти дневник). Штаб разместили в учительской у телефона, там же был диванчик для отдыха. Поздно вечером, где-то около 23 часов, все, кроме дежурных, разошлись по домам. Так продолжалось еще 2–3 дня, но уже стало легче, поскольку пришло еще несколько ребят, да и все емкости заполнились. Всего наша самостийная дружина насчитывала 15–20 человек. В перерывах обсуждали ситуацию. Ежедневные сводки с фронта были неутешительными. Вначале вообще трудно было понять, что происходит. 23 июня уже сообщалось, что оставлен Брест и еще несколько пунктов, «уточнялось» число сбитых за 1-й день самолетов противника (30 вместо 20). О наших потерях — ничего. О положении на разных участках или ничего, или неубедительными обрывками.

Позднее сводки «упорядочились»: кратко о неудачах и много об успехах. Никогда в ту осень мало-мальски полной или хотя бы достоверной информации почти не было, за исключением сводки за 15 октября 1941 г., но об этом позже. Очень быстро мы научились читать между строк. Плюс рассказы беженцев. Все сводки (вначале «Главного командования», а затем «От советского информбюро») делились на две неравные части. Первая, короткая, об общей ситуации и вторая, в несколько раз длиннее, о подвигах отдельных частей и лиц. По существу, главное было в 1-й части сводки.

Общая часть обычно начиналась со слов: «В течение прошедшего дня наши войска вели… бои…» и далее перечислялись направления. В содержании прилагательного к словам вели… бои… и названиях направления содержалась основная информация. Например:

Фраза «…наши войска вели упорные бои на Смоленском направлении…» означала, что немцы атакуют, но пока их сдерживают, однако Смоленск уже захвачен.

Фраза «…наши войска вели тяжелые бои…» означала, что немцы наступают.

Фраза «…наши войска вели ожесточенные бои…» говорила, что немцы ведут крупное наступление и прорвали нашу оборону, возможно, разбили и окружили наши части. Теперь жди появления «нового», более восточного направления.

Фраза «…наши войска вели бои местного значения…» означала, что там временное затишье.

Вернемся к школе. На 3-й или 4-й день войны пришел военрук, вручил мне и еще кому-то все снаряжение своей комнаты (учебный карабин с разрезом, противогазы, учебные плакаты, еще что-то) и поручил сдать все это на склад. Он дал адрес, где-то в районе ул. Герцена (теперь вернули старое название: Большая Никитская). Пошли пешком от школы, через Арбат, Арбатскую площадь, переулками к ул. Герцена. Везде заклеенные бумажным крестом витрины магазинов, необычно мало транспорта, озабоченные лица прохожих. Вот и склад во дворе. Сдали вещи, получили расписку и пошли в центр посмотреть на маскировку, благо близко. Вся Манежная площадь, Красная площадь и прилегающие к Кремлю улицы расписаны под крыши домов. Неужели это маскировка для самолетов и они примут роспись за настоящие крыши и не опознают Красную, Театральную и Манежную площади, Кремль? Не верится. Тут же понаблюдали за подъемом аэростатов воздушного заграждения. Позднее на Театральной площади разместили для всеобщего обозрения изрядно помятый фюзеляж сбитого немецкого бомбардировщика.

На 3-й или 4-й день войны поступило распоряжение всем сдать радиоприемники для армии! За нарушение — наказание, кажется трибунал. На самом деле приказали сдавать, чтобы не слушали зарубежные передачи. В Германии было аналогичное распоряжение. Причем там только за прослушивание «вражеских» передач сажали в тюрьму. У нас было что-то похожее. Поскольку мы не имели приемника, подробности я не помню. Помню только, что снес чей-то приемник на почту, которая была напротив нашего дома, получил расписку и был удивлен множеству сданных приемников. Просто завал, сотни аппаратов лежали в огромной куче. А приемники тогда имели единицы!

Огромное впечатление на всех произвела песня Александрова «Священная война», исполненная на Белорусском вокзале при отправке частей на фронт. До сих пор она вызывает какой-то трепет, а тогда это был мощный набат, поднимающий людей, вселяющий надежду и уверенность в победе. Уж больно точные слова, музыка, ритм, прямо в сердце!

Общий подъем на борьбу с фашистами был колоссальный! Очереди добровольцев в военкоматах, быстрый переход всех предприятий на военную продукцию. Наплыв неработающих женщин, а позднее и подростков на предприятия. Как-то, идя в школу на дежурство, повстречал наших 10-классников, в основном активных комсомольцев. Все в новенькой военной форме, торопились забежать домой и потом обратно на курсы, кажется младших командиров. Сказали, что скоро идут на фронт, дадим прикурить фашистам, еще что-то бодрое и убежали. Больше их не видел, почти все вскоре погибли.

С первых дней войны возник вопрос: а где Сталин, почему молчит? Негоже так поступать вождю! Должен же выступить и разъяснить: почему отступаем и что делать дальше. У меня и у некоторых друзей даже появилось ощущение, что здесь что-то неладно, не растерялся ли он, может, допустил серьезный просчет? Впрочем, свалившиеся заботы отодвинули эти мысли на второй план. Следует отметить, что после 22 июня, через день или через несколько дней, по радио и в «Правде» сообщили, что выступил премьер Великобритании Черчилль и предложил нам всяческую поддержку, в том числе военную. Это выступление Черчилля, которого все время поносили, как «злейшего врага советской власти» (так, впрочем, оно и было), вселили надежду, что мы не одиноки, что нам помогут, что объективно мы наверняка станем союзниками (общий враг!), а это уже шаг к победе. Вот Черчилль выступил, а наш Сталин молчит! Наконец, 3 июля он произнес свою прочувствованную и, как всегда, ясную и деловую речь, отметив коварство, неспровоцированность и внезапность нападения. Потребовал организации «на временно оставляемой территории» поголовной эвакуации предприятий, оборудования, транспорта, скота… Призвал к политике «выжженной земли» при отступлении, организации партизанского движения… Стало понятно, сколько мы потеряли территории, но появилась уверенность, что скоро наступит перелом. Правда, точил меня и многих червячок: что-то вы, Правители, прошляпили, какая внезапность? Все говорило, что война не за горами, а коварство у фашистов в крови! Как они захватывали малые страны Данию, Норвегию и другие, нарушив все договоренности и обещания, не говоря уже о нарушении Мюнхенских соглашений по Чехословакии. Однако дальнейшие события заглушили эти мысли, не до них тогда было.

Через неделю или чуть больше, придя в школу, мы обнаружили, что она отдана под госпиталь и нам там делать нечего. На этом наше «управление» школой закончилось. Но нас поджидали из райкома ВЛКСМ и предложили пойти на призывной пункт в одну из школ на Дорогомиловке в качестве помощников, точнее рассыльных.

Утро. Собрались мы в райкоме комсомола и командой человек 10 (из наших Неля, Валька Митрофанов, Шибаев, еще кто-то; остальные из других школ). Пошли на призывной пункт в одной из школ, где-то в переулках у Дорогомиловской улицы. Перед школой уже толпа провожающих. Подходят призывники с котомками, чемоданчиками, рюкзаками, прощаются с провожающими и исчезают в дверях школы, многие навсегда, хотя это «навсегда» еще плохо осознается. Тревожные лица женщин, немного детишек. Все смотрят в окна. Оттуда машут и что-то кричат. Кому-то отвечают из толпы. Никто из провожающих не расходится, несмотря на увещевания комендантской команды. Все ждут, когда выйдет маршевая команда и еще раз можно увидеть и проводить родных или близких. Ведущий нашей команды предъявил бумажки, и часовой пропустил нас в школу, теперь здесь призывной пункт. Распределили по бывшим классам, где формировались маршевые команды в армию. Каждому дали № команды. Наша задача передавать записки и передачи призывникам от провожающих и обратно. Вышли на улицу и стали принимать записки и передачи в «свою» команду. Нам называют фамилии, приметы. Тщательно записываем и бегом в школу. В классах вынесена вся мебель, несколько лавок, на полу бумажки и обрывки газет. Из «моего» класса команда только что ушла, а новая еще не сформировалась. Только один мужчина, лет 30–35, задержался и спешно упаковывает вещмешок. Кому передать записку и передачу? Обратился к мужчине. Он машет рукой «это не мне» и выбегает догонять команду, которая уже построилась во дворе школы. Я за ним и кому-то в строю все отдал. Раздалась команда, открылись ворота, и строй двинулся на улицу. Провожающая толпа кинулась к строю. Окликают своих, последние напутствия, кто-то навзрыд плачет. Вернулся в школу. Там царит порядок. Динамики почти непрерывно извещают призывников, где можно срочно починить обувь, подлатать одежду, побриться, навести справки, зарегистрироваться. Передаются различные объявления. Играет музыка, в основном марши. Прибывают новые призывники, быстро формируются команды и вскоре уходят в части. Большинство призывников озабоченно-бодрые. Обстановка уверенности, что все идет правильно. Панических настроений нет. В перерыв мы собрались перекусить в одной из комнат. К вечеру уходим усталые, но довольные, что чем-то помогли в общем деле.

Дома поговорили, что надо искать работу. Уже ввели карточки на продукты (заверения завмага в первый день войны не сбылись!): больше рабочим, поменьше служащим и еще меньше иждивенцам.

Утром я поехал устраиваться на авиационный завод на Большой Дорогомиловской улице (сейчас Кутузовский проспект, около метро «Кутузовская»). В отделе кадров очередь женщин перед окошком. Мужчин, в основном пожилых, единицы. Подошел к окошку, подал справку об окончании 8 классов, комсомольский билет, т. е. все мои наличные документы на тот час. Спросили паспорт. «Я еще не получал, мне нет еще 16, только в сентябре получу». Из окошка ответ: «Иди, парень, домой, пока без паспорта не принимаем». Уговоры не помогли, и я вернулся домой. Тогда мама, придя с работы, позвонила своему брату — моему дяде. Он обещал все устроить. Через пару дней дядя сообщил, что договорился через знакомого о приеме меня учеником слесаря на фабрику звукозаписи. Она недалеко от дома, на Малой Никитской улице, можно ходить пешком. «Получишь рабочую карточку! Вот тебе телефон…», и он назвал, кому и когда звонить.

На другой день утром я взял справку из домоуправления, комсомольский билет, аттестат за 7-й класс, справку об окончании 8-го класса, бутерброды на обед и пошел на фабрику.

20–25 минут ходу по так мне знакомым переулкам между Арбатом и Малой Никитской, и я уже у новенького, недавно построенного 7-этажного здания фабрики. Удобный маршрут! Да и фабрика не походила на скучное производственное здание. Подъезд и небольшой холл на входе с барьером вместо проходной скорее напоминали вход в кинотеатр, а вахтерша — билетершу.

Позвонил из проходной, и вскоре ко мне вышел кругленький, приветливый, веселый человек. Это был Годик. Он много что сделал для меня: помог заполнить анкету и заявление о приеме на работу в качестве подсобного рабочего, отнес документы в отдел кадров и все оформил. Объяснил мне, что фактически я буду учеником слесаря или токаря, а должность будет подсобного рабочего для большей зарплаты. Это 400 руб. против 150 или 200 руб. для ученика, да еще рабочая карточка вместо иждивенческой. Я был очень доволен, так как моя мать получала 600 рублей на троих и мы еле сводили концы с концами. Теперь наше материальное положение должно существенно улучшиться.

Возвращался я домой около 12 ночи. Шел по знакомым абсолютно темным и тихим переулкам, почти на ощупь. Ведь в Москве было полное затемнение и всякий огонь вызывал подозрение у патрулей. За свет в окнах ночью строго наказывали. Патрули мне не попались, я почти добежал до дому и, наскоро поев, свалился спать, ведь вставать рано.

Впоследствии я часто поднимался на верхние этажи фабрики и «обследовал помещения». Мне было все в новинку и интересно, не хотелось уходить вниз в нашу полуподвальную мастерскую. Вообще, Дом звукозаписи мало походил на фабрику. Все этажи с паркетными коридорами и массой дверей налево и направо с табличками и без, за которыми производственные помещения.

В жизни семьи наступила некоторая стабильность, даже относительное благополучие. Из-за моих заработков и рабочей карточки стало хватать на пропитание, исчезло ощущение постоянной стесненности в средствах, тем более что потребности сводились к пропитанию, а на будущее не загадывали, жили одним днем.

Шли военные будни. Вставал в 7 часов вместе с мамой, слушал новую сводку с фронтов, обычно неутешительную. Затем завтракал (каша манная или пшенная, чай с куском сахара и хлеба), готовил бутерброды на работу (по куску черного и белого хлеба с чем-то, приготовленным из продуктов, которые давали по карточкам: яйцом, селедкой, отварным мясом, повидлом, редко маслом). Заворачивал их в газету или грубую бумагу, бросал в «авоську» и выскакивал на Арбат. Дальше шел через Спасопесковский переулок пешочком по знакомым переулкам на Малую Никитскую в Дом звукозаписи. Погода в то лето стояла теплая, солнечная, дождей было мало, и эта утренняя прогулка была приятна. После работы возвращался тем же путем. Дома ужинал (опять каша, реже картофель в мундирах с селедкой или маслом, чай с куском сахара или ломтиком хлеба с повидлом), слушал радио, переваривал информацию и разные пересуды о войне на моей и маминой работе, соседей и рассуждения, что дальше будет. Звонил своей школьной подружке Неле, тете или ее дочери. Кроме своих новостей и забот все сводилось к войне, к непрерывному отступлению наших войск, к тревоге за родственников, попавших под оккупацию, к непредсказуемости дальнейших событий.

Плохие сводки с фронта, где почти всегда говорилось про упорное сопротивление, значит, наши отступают, или ожесточенные бои — значит, немцы прорвали оборону. Каждые 3–5 дней появлялись новые «направления», все ближе, ближе к Москве, к Киеву, к Ленинграду, плодились слухи о шпионах. Из Москвы выселили (интернировали) всех немцев. В соседней квартире забрали и увезли старушку — немку около 70 лет. Ну какая она шпионка! А в голове одна и та же мысль: когда же наступит хоть какой-нибудь успех на фронте?! И так каждый день.

Где-то в середине июля началась частичная эвакуация из Москвы, сначала малозаметная. Вывозили в основном детей и престарелых родителей к родственникам в глубокий тыл (Северный Кавказ, Закавказье, Заволжье, Урал, Сибирь, Средняя Азия). Мои дяди и тети отправили своих детей к родственникам в семью Доценко, которая жила в комфортных по тем временам условиях в центре Уфы в просторной 2- или 3-комнатной квартире хорошего дома. Так что принять эвакуированных на время было куда. Семья Доценко состояла из 4 человек: отец, мать и двое мальчишек. Отец, Петр Доценко, командир полка (позднее дивизии), был известным и уважаемым в Уфе красным командиром, награжденным в Гражданскую войну редким тогда высшим(!) орденом Красного Знамени. Кстати, это было одной из причин, по которой он получил отдельную квартиру. В июле его полк в составе одной из дивизий уже был на фронте.

22 июля исполнился месяц, как началась война, как перевернулась вся жизнь. В этот день вечером я прощался с моей школьной подружкой, которая, по настоянию родителей, эвакуировалась в Куйбышев (Самару). Где-то в 7–8 вечера я, по договоренности со старшим мастером, раньше обычного ушел с работы. Был чудесный, ясный и теплый июльский вечер. Я шел по своему обычному маршруту по милым арбатским переулкам и как-то по-особому чувствовал полноту жизни, хотя уже месяц шла война и вести с фронта было неутешительными. Молодость брала свое. Я работаю на фронт, нужды не испытываем, жизнь размеренная, все уже перестроено на военный лад, откуда-то появилось ощущение, что положение улучшится (вот уже договорились с англичанами и американцами о помощи, теперь мы не одни, а весь мир смотрит на нас: выстоим или нет), а о будущем не хотелось думать. Просто было хорошее настроение. Вот скверик у мрачновато темно-серого здания церкви в Спасопесковском переулке, выход на Арбат, ярко освещенный вечерним солнцем и потому кажущийся нарядным, редкие троллейбусы, мало прохожих. Вот и мой солидный многоэтажный дом № 51. У подъезда меня уже ждет Неля, вся встревоженная предстоящим отъездом. Прошлись по Арбату. Поговорили о положении на фронтах. Свернув в Калошин переулок, прошли мимо нашей 58-й школы, вспомнили класс, учителей, уроки, далекие теперь школьные события. Вот уже Староконюшенный переулок. Только дошли до Нелиного подъезда, как внезапно, истошно с характерным завыванием, заревели сирены воздушной тревоги и почти следом раздались хлопки зениток. Опять учебная? Что-то не похоже, при всех предыдущих учебных зенитки начинали стрелять позже и не так все сразу. Было около 10 вечера. Быстро попрощался с Нелей. Она вбежала в подъезд, а я что было духу помчался домой. Только бы успеть, чтобы не схватил патруль или дежурные и не запихнули в ближайшее бомбоубежище (при тревогах никого не пускали на улицу, так как помимо бомб сверху сыпались осколки зенитных снарядов и была велика вероятность получить осколком по голове). Пробежал Сивцев Вражек, при повороте с которого на Плотников переулок выскочивший дежурный с криком «стой» пытался схватить меня, но я увернулся. Грохот зениток усиливался, сыпались осколки. Вот угол Плотникова и Арбата, до дома несколько шагов, всего один дом, но не вышло! Бдительные дежурные, тетка и двое с повязками, схватили меня и с криком «Куда несешься, ненормальный!» втолкнули мимо дежурившего у входа милиционера в подвал этого дома, переоборудованный под бомбоубежище. Как я ни умолял пропустить меня: вот мой дом рядом, я должен там дежурить (соврал, конечно), дружинники меня не пустили. На предложение помочь ответили: «Еще успеешь, нам ты не нужен, своих хватает». Еще несколько мужчин просили пустить их к ближним домам, но тщетно. Пришлось спуститься в подвал. Он был плотно набит стариками, женщинами с детьми, школьниками, в основном младших классов, немногими мужчинами и женщинами более молодого возраста. Все сидели на простых лавках и ящиках с маленькими и большими узелками или чемоданчиками. Было здесь 3–4 ряда лавок в середине и остальные вдоль стен. Часть людей стояли, прислонившись к стенам. Все говорили мало, вполголоса, в основном прислушивались: что там, наверху. Большинство лиц было напряженно ожидающими. А там, наверху, вдруг стихло, только отдаленно звучали редкие залпы, приглушенные толщей подвала, вход в который закрыли.

Я прошел вглубь к крепко забитому окну (мелькнуло: значит, это не подвал, а полуподвал!), пристроился у торчащего тут деревянного столба и с досадой огляделся. Страха не было, хотя я представлял, что все очень серьезно (уже потом я хорошо усвоил, что «представлять» и «знать» — совершенно разные вещи). Рядом оказались две девушки примерно моего возраста с футлярами музыкальных инструментов. Разговорились. Они шли с занятий и так же, как и я, не дошли до дома. Нашу беседу прервал нарастающий гул зениток. Все ближе, ближе, как нарастающая волна. Раздавались удары все мощнее и мощнее. Все поняли, что это бомбы, и как-то напряглись. Вот яростно застучали зенитки и следом оглушительный удар, стены и пол встряхнулись, просыпалось немного штукатурки, закачались потолочные лампочки, почти все зачем-то отхлынули от стен, охнули взрослые, заплакали дети. Рвануло где-то рядом. Через несколько дней я проходил зачем-то по Сивцеву Вражку и обнаружил, что недалеко от моего 1-го бомбоубежища на углу со Староконюшенным переулком та жуткая бомба (говорили, 250- или 500-килограммовая) прошила все 8 этажей одной секции недавно построенного дома и разорвалась на первом этаже или чуть глубже, в подвале. Весь первый, второй и частично третий этажи секции были разворочены с полностью выбитыми рамами и пустотой внутри, заполненной внизу грудой камней. Остался один каркас. Менее разрушены были верхние этажи, на восьмом кое-где даже сохранились окна с частично разбитыми стеклами. Неужели там можно было сохраниться? И сколько погибло?

Было еще 2–3 волны налета, но не такие страшные, рвало где-то в стороне. В этот первый день налета я еще не почувствовал страха, он пришел позже. Но вот прозвучал сигнал отбоя. Это был короткий, непрерывный звук сирены и объявление по радио: «Граждане, воздушная тревога окончена, отбой!» Сигнал отбоя стал потом надолго таким желанным! Мы вышли. Было 3 или 4 часа, уже рассветало. Пришел домой, а мама с Феликсом волнуются, куда я пропал! Быстро разъяснил и спать! В 7 вставать и на работу.

Утром по радио сообщили, что в этом первом налете участвовало около 300 самолетов, несколько сбито, большинство рассеяно, прорвались одиночки, ущерб незначителен. Правда, никаких данных о «незначительном ущербе». Была и сохранялась долгие годы установка «не пугать народ!». Но мы уже привыкли, что правды, тем более плохой, не сообщают или очень дозируют. Научились извлекать эту правду из официальных сообщений по разного рода признакам, рассказам очевидцев, друзей, сослуживцев, которым доверяли. Конечно, возникали ошибочные представления, но, в общем, удавалось понять объективную реальность.

На работе, сопоставив наблюдения каждого, пришли к выводу, что серьезных разрушений не было, противовоздушная оборона Москвы оказалась эффективной. Этот вывод в глазах граждан сохранился до конца войны, включая наиболее тяжелый период, когда немцы прорвались до ближних подступов к столицы. Хотя были весьма драматические и трагические случаи. Бомбы угодили в Большой театр, Театр Вахтангова, даже пробили тоннель метро между Смоленской и Арбатской. Был и еще ряд разрушений, но нарушений жизни города от бомбежек не произошло.

Теперь ночные налеты стали почти ежедневными, и мы постепенно к ним приспособились.

23 июля, в первый день после бомбежки, я после работы поехал к тете, Р. Расовской, на Каретный Ряд за собранными ею для нас продуктами с мясокомбината Микояна. Там работал ветврачом ее муж, В. Чернин, который время от времени получал за небольшую цену набор мясопродуктов, как правило, вторичных (кости, ножки свиные и говяжьи, иногда печень, легкие и другие субпродукты). Это было хорошим подспорьем к карточкам. Уже начало темнеть, тетя спешно все собрала, и я, почти не поговорив, направился к двери, чтобы до темноты вернуться домой. Но тут заревели сирены, по радио, прервав передачу, неоднократно раздалось: «Граждане, воздушная тревога! Граждане, воздушная тревога!..» Тетя остановила меня: «Скорей в убежище!» Захватив сумку с пожитками (наверно, документы, сверток с едой, лекарства, бутылочка с водой), какую-то подстилку, мы сбежали с 3-го этажа и под вой сирен, пристрелку зениток, вспыхнувших и бегающих по небу лучей прожекторов быстро прошли в Лихов переулок к 8-этажному дому, подвал которого был бомбоубежищем.

К убежищу быстро шли и бежали с узелками и свертками много людей из соседних малоэтажных домов (здесь защищает высота и толща дома!). Вот и вход в бомбоубежище в подъезде у лестницы. У входа дежурная с красными повязками. Все стремительно сбегают вниз. Дежурная тщетно взывает к пробегающим: «Мужчины! Давайте на дежурство! Ну, не стыдно разве? Кто будет тушить зажигалки? Что же это такое… все трусят!» — и еще что-то в этом роде. Никто не откликается. Я отстал от тети и к дежурной: «Я подежурю, дайте повязку и куда идти?» Она с сомнением посмотрела, ведь щуплый мальчишка! Куда ему! С колебанием дала мне повязку и еще подвернувшемуся юноше 17–18 лет. Затем сказала, чтобы поднимались на чердак, там «старший» укажет, что делать. Добавила еще что-то о здоровенных лбах и трусах, которые бегут и бегут вниз в бомбоубежище. Что мной двигало? Тут и любопытство (все увижу сам, как выглядит налет…), и сочувствие, точнее согласие с дежурной, и смутное ощущение долга, и, конечно, отсутствие страха на тот момент. Страх пришел, но позже, когда я увидел, почувствовал запах смерти от свистящих бомб, летящих с бомбовозов.

Еле поспевая за напарником, запыхавшись, влетел на площадку 8-го этажа, где на ступеньках сидела девушка (или двое, не помню) с повязками и санитарной сумкой. Я еще подумал: зачем здесь сумка? Они (она) дали нам рукавицы, примитивные длинные (около полуметра) щипцы для захвата зажигалок и указали на последний марш, за которым была крохотная площадка и дверь, открытая на чердак. При подъеме я заметил, что почти на всех площадках стояли ящики с песком и кое-где бочки с водой. Такие же ящики и бочки с водой были на чердаке. Там нас встретил «старший» и пояснил, что и как делать, предупредил, что при подлете самолетов заработают зенитки и из-за осколков снарядов надо сидеть и наблюдать из чердачного окна и только при падении зажигалки выскочить, тут же хватать ее щипцами и бросить в бочки с водой или ящики с песком.

Вдруг замолчали зенитки и сирены, стало тихо, и мы вылезли из чердачного окна на крышу. Прилегли на теплую кровлю. Стало уже темно, только слабые остатки вечерней зари. Почти не чувствовался легкий теплый ветерок, небо было чистое, с редкими облачками, и было очень далеко видно, так как дом возвышался над окружающими домами. Тепло, тихо, ни одного огонька, хорошая, чем-то уютная, июльская ночь. Начали высыпать звезды. Но вот вдалеке появились вспышки, подобные зарнице. Они все расширялись и приближались, сначала беззвучно, затем донеслось все усиливавшееся тарахтение зениток, мелькающие разрывы снарядов и отдельные вспышки на земле от рвущихся с характерным звуком бомб. Лучи множества прожекторов шарили, перекрещиваясь, по небу: туда-сюда. Иногда их перекрестия останавливались — значит, захватили цель. Сначала вдалеке, потом все ближе вспыхивали, разрастаясь, отдельные очаги пожаров. Мы насторожились и впервые почувствовали: вот оно, приближается! Заработали ближайшие зенитки, грохот стал оглушительным, посыпались осколки. Мы ретировались в чердачное окно и стали напряженно прислушиваться и вглядываться. Сквозь непрерывный грохот послышался нарастающий гул приближающегося бомбардировщика, затем свист падающих бомб и взрывы, взрывы! Гул, свист и взрывы все ближе и ближе. Тогда я впервые испытал страх, замер и, кажется, судорожно вцепился в край чердачного окна. Появилось ощущение полной беззащитности. Вой самолета был, казалось, над самой головой. Раздался короткий свист и страшный грохот разрыва. Здание содрогнулось, но нет, это не на нас, а где-то рядом. Вскоре там начался пожар, затем рев пожарных машин и «Скорой помощи». Оказалось, что бомба угодила в одно из зданий Оружейного переулка. На нас упало несколько зажигалок, но все они полетели во двор. Сверху видно было, как там, внизу, кто-то хватал разгорающиеся зажигалки и бросал в бочку или песок, одну за другой. Самолет пролетел, и ближние зенитки стихли. Затем все повторилось вновь и так, волна за волной, больше часа или двух. При каждом приближении очередной волны все внутри напрягалось и хотелось сжаться и куда-то забиться. Но вот частота волн уменьшилась и как-то внезапно все прекратилось. Только вдалеке были отдельные всполохи. На наш участок крыши не угодила ни одна зажигалка, только сыпались осколки зенитных снарядов. Налет кончился. Мы вылезли на крышу. На фоне сплошь темных домов и кварталов то там то сям ярко светились очаги пожаров, но их было немного. Некоторое время ожидания, и раздался сигнал отбоя. Я скатился вниз к входным дверям и стал высматривать среди покидающих убежище тетю с дядей. Вот появились и они. «Куда ты делся, мы же волновались?» — с укором и облегчением твердила тетя. Я объяснил, что дежурил, но всю дорогу до дому она упрекала, что мне надо было их предупредить. А я как-то оправдывался, хотя в душе думал: ну да, так бы вы меня и отпустили! Пришли в квартиру, было около 3 или 4 ночи, позвонили домой на Арбат, сообщили, что все в порядке, мама сказала, что у нее тоже нормально. Коротко поговорив о распорядке на день, я, не раздеваясь, лег поспать. Радио не выключали. Рано утром, наскоро перекусив, я захватил авоську со свертком продуктов и поехал на работу. Остановка автобуса и троллейбуса («Б» или 10) на Садовом кольце была недалеко от Оружейного переулка. Там еще работали пожарные, но дыма не было. По дороге до площади Восстания (теперь Кудринской), где я слез, вертел головой, отыскивая следы налета, но никаких признаков не обнаружил.

На работе вновь обменивались новостями и слухами о прошедшем налете, положении на фронтах и пришли к выводу: разрушений мало, но налеты теперь будут, очевидно, каждую ночь. Так оно и случилось! Встал к станку, растачивал знакомые мне теперь фланцы, проверяя каждый фланец на допуск, выбрасывал бракованные (с каждым днем их становилось меньше и меньше, вскоре портил 1–2 заготовки за 3–5 дней), относил их контролеру, сдавал, брал новые заготовки. Все, как обычно, кроме усилившейся тревоги из-за приближения фронта. По окончании работы быстро собирался (мылся в душе и переодевал рабочую одежду) и почти бежал домой по своим переулочкам, чтобы засветло успеть поесть и поспать до тревоги. Разрушений по дороге не заметил. Быстро поужинав, я заваливался спать.

Около 10 вечера 24 июля вновь завыли сирены. Настал 3-й подряд вечер бомбежек. Мама, брат Феликс, которого тогда еще не отправили за город, и я быстро собрались и спустились вниз. Там мама с Феликсом вместе с другими жильцами спустились в подвальное помещение — домовый клуб, переоборудованный в бомбоубежище, а я остался дежурить в подъезде, но уже без прежнего энтузиазма. Опять был грохот пристрелки зениток и затем тишина. Вместе с другим дежурным я получил рукавицы и вышел из подъезда. Задача та же — хватать зажигалки и в бочку или ящик с песком. Прислушались. Вот, как и в прошлую ночь, раздались всеприближающиеся залпы зениток и одиночные разрывы падающих бомб. Ближе, ближе. Вот послышались усиливающиеся завывания бомбардировщика, грохот зениток стал оглушающим, по асфальту забарабанили осколки снарядов. Сжалось сердце, и все внутри напряглось. Мы ретировались в подъезд и прижались к стене. Где-то в стороне грохнули разрывы бомб. Гул самолета стал удаляться. Пронесло! Но вот загрохотало вновь, опять заунывный и теперь такой устрашающий вой очередного бомбардировщика. Я присел на лавочку у лифта, и тут раздался короткий свист и страшный грохот взрыва, от которого заложило уши. Зазвенели и вылетели стекла нашего парадного, двери распахнулись от взрывной волны, которая внесла в подъезд пыль улицы и какой-то смрад. Стены и пол задрожали. Казалось, сейчас все рухнет. Из подвала бомбоубежища раздался вой голосов и плач детишек. Они подумал, что рвануло в доме и их засыпало. Выждав несколько секунд, мы выскочили на улицу и увидели оседающее облако темной пыли и разгорающееся пламя пожара. Где? Куда попало? Из облака пыли вынырнул милиционер или кто-то из дежурных, который крикнул, что попало в Театр Вахтангова, рядом все разрушено. Позднее узнали, что туда угодила 500- или 1000-килограммовая бомба (тогда самая мощная). Недалеко разгорались зажигалки, но почти сразу были потушены дежурными. Пожар в театре и около быстро ликвидировали дружинники и прибывшие пожарные. Было еще несколько волн налета, но рвало вдали. Через час или два наступил отбой, и все поплелись в свои квартиры, переживая случившееся и надеясь, что сегодня днем налета больше не будет.

Теперь налеты совершались почти ежедневно и начинались с немецкой педантичностью около 10 вечера. Бомбился в основном центр Москвы, промышленные зоны и густонаселенные кварталы. По ежедневным сводкам, в налетах участвовало от 200 до 300 самолетов, но прорывались одиночки, остальные «рассеивались» или сбивались (5–20 ежедневно). Сообщалось о нескольких таранах вражеских «юнкерсов» нашими ночными истребителями (Талалихиным и другими), их наградили орденами, но главное, они были настоящими героями в глазах москвичей. Успешные отражения налетов породили робкое ощущение, что не за горами перелом в войне. Разрушения и жертвы были, но не массовые, как в Киеве или Ленинграде. Помнится, что обычно сообщалось о жертвах, но не больше двух десятков. В эти цифры не особо верили, как и во все официальные сообщения потерь и наших (конечно, преуменьшены!), и немецких (ну, эти преувеличены!). Одна бомба (говорили, 250 кг) попала в Большой театр, другая пробила тоннель метро между Смоленской и Арбатской станциями. Воронка от последней оказалась на моем пути на работу, в скверике Спасопесковского переулка. Так себе ямка, 3–4 м в диаметре. Ее быстро заделали, метро заработало в обычном режиме, и больше попаданий в метро не было. Этот случай послужил одним из оснований параллельного строительства в конце войны нынешней глубокой линии от площади Революции до Киевского вокзала. В целом мощная противовоздушная оборона Москвы оказалась достаточно эффективной, чего не скажешь об оборонительных боях первых месяцев войны на фронте.

К ежедневным бомбежкам привыкли, т. е. каждый выработал свой режим, когда собираться в бомбоубежище, когда оставаться дома. Число последних неуклонно увеличивалось из-за малой вероятности попадания бомбы и притупления страха. Помню толпы женщин с детьми, стариков с узелками, собиравшихся около 9 вечера у станций метро глубокого залегания (там, где были эскалаторы) и ожидавших сигнала тревоги, после которого их пускали в вестибюль и вниз на платформу.

Я тоже иногда «пропускал» бомбежки из-за желания как-то выспаться перед работой. Тем более что мы вскоре временно переехали на окраину Москвы в квартиру другого моего дяди, Э. Расовского, который эвакуировался вместе с институтом в Кзыл-Орду (Казахстан). Квартира располагалась на 1-м этаже 7-этажного дома на Красностуденческом проезде в малонаселенном тогда районе около опытного поля и большого дендрария (лесного массива) Тимирязевской академии. Там было значительно спокойнее, бомбы падали совсем редко и где-то в стороне (зачем бомбить пустое место!), и надобность в бомбоубежище, расположенном в подвале, прямо под квартирой, представлялась не обязательной. Далеко было ездить на работу (почти час на трамвае, хорошо, что без пересадки!), но это компенсировалось более спокойным сном. Там мы пробыли до октября месяца.

Сводки с фронта и рассказы очевидцев были по-прежнему неважные (немцы у Киева и под Смоленском; Ленинград, кажется, вот-вот будет окружен), но мы ждали, надеялись на перелом, верили в него. И дождались! В начале сентября сводки сообщили о крупном успехе под Ельней (юг Смоленской области) и применении там нового, все сметающего оружия (это были первые «катюши»). В сводках стало меньше сообщений о тяжелых, упорных боях на других направлениях, увеличилось количество сообщений о «боях местного значения» или сообщений, что «существенных изменений не произошло». Отлегло немного от сердца, первый успех! Хотя по всему мы понимали, что пока это местные, не радикальные успехи (впоследствии не раз убеждался, что субъективное представление редко было ошибочным). Продолжалась эвакуация детей, институтов, отдельных предприятий, а это не к добру!

Радость была кратковременна, Ельнинская операция (30.08–06.09) не получила развития. С середины сентября вновь появились фразы об упорных, тяжелых, даже ожесточенных боях на Украине (вскоре был сдан Киев, и немцы продвинулись аж до Донбасса и далее до Ростова), ухудшилось положение под Ленинградом. Его почти окружили, перерезав все сухопутные пути. Осталась только связь по воде Ладожского озера. Почти каждый день сообщалось, что после упорных боев наши войска оставили очередной крупный город (мелкие города даже не назывались). А в начале октября пошли сообщения об упорных, напряженных, тяжелых, ожесточенных боях на Смоленском направлении. Значит, опять немцы наступают, а наши бегут! Почему опять? Ведь нет внезапности, как вначале! Резко усилилась эвакуация детей, части предприятий. До 14–16 октября мы не знали, что произошла катастрофа. Только в 90–2000-х годах были приведены цифры катастрофы: 5 армий и ряд частей еще 3 армий были окружены под Вязьмой и вскоре полностью разбиты, 300–500 тысяч пленных, потери около 1 миллиона. Почти вдвое больше, чем под Сталинградом!

Участились бомбежки Москвы, хотя их эффективность не увеличилась. К ним привыкли и приспособились. Пока мы были в дядиной квартире, то почти не ходили в бомбоубежище. Я обычно спал, просыпался при близком грохоте зениток, прислушивался и, когда он стихал, вновь засыпал.

В конце сентября или начале октября нескольких молодых ребят из нашей мастерской отправили с одной из команд на сооружение оборонительных рубежей под Москвой (рыть окопы, противотанковые рвы, ставить ряды «ежей» против танков). Тогда отправили много народу от каждого учреждения и предприятия. Все поняли, что на фронте плохо, опасность приближается. Меня не трогали, так как мал, только-только оформляю паспорт.

Паспорт я получил 26 сентября, а вот прописаться не успел. Пришел в милицию на прописку где-то в начале октября (раньше не получалось, то по работе, то по домашним делам), а ведавший этим пожилой, довольно упитанный капитан или майор с каким-то очень тревожно-печальным лицом повертел его в руках и сказал: «Не до прописки сейчас, видишь, какая обстановка, погоди 1–2 недели, пока все прояснится». Он, наверно, уже знал о разгроме наших войск под Вязьмой. Но через неделю я был уже далеко от Москвы. Однако все по порядку.

10–15 октября шла массовая, еще неплохо организованная, эвакуация детей. Моего братика Феликса определили в одну из партий эвакуируемых, и я, для проводов, договорился на работе перевести меня во 2-ю смену. Собрав чемодан вещей и сверток с продуктами, с тяжелым сердцем мы с мамой повезли его рано утром на Речной вокзал. Был пасмурный, холодный осенний день 15 октября. Временами падали снежинки. Всю дорогу в метро мы как-то утешали Феликса, напутствовали, как себя вести, и неоднократно повторяли, чтобы сразу по приезде на место написал, где и как устроился и немедленно сообщил адрес. А Феликс в свои 11 лет не грустил, хотя и был возбужден. Ему было интересно это «приключение».

У пристани шикарного по тем временам Речного вокзала стояли тоже шикарные, красивые, чистенькие теплоходы, предназначенные теперь для эвакуации детей. У нас приняли документы, дав взамен справку об эвакуации, зачислили брата в одну из групп и назвали № каюты. На вопрос, куда их повезут, ответили, что сами не знают, поэтому не могут дать адреса (подозреваю, что было указание «не говорить», то ли из-за незнания точного места прибытия, то ли из-за соблюдения «тайны», что тогда широко практиковалось, где надо и где не надо).

Нам позволили проводить Феликса в каюту. Шли по слегка и как-то успокаивающе покачивающейся палубе, по устланному ковром, очень чистенькому коридору, и вот тоже чистенькая, уютная, кажется, 2-местная каюта. Расположились на мягких кожаных диванах, опять пошли напутствия и утешения, которые Феликс слушал невнимательно, его возбудила и заинтересовала вся эта новая обстановка. Вскоре появился сосед его возраста, тоже с родителями. Раззнакомились. Заглянули еще несколько ребят, с которыми Феликс быстро нашел общий язык (он был очень компанейский) и перестал обращать на нас внимание. Слез не было. Взрослые понимали трагизм положения и необходимость эвакуации, старались держаться бодро. А ребята не чувствовали этого трагизма и просто были возбуждены и даже воспринимали все с повышенным интересом: первый раз на таком теплоходе, который они видели только в кино или на плакатах! Не помню, сколько мы так просидели, поговорили с воспитателем, с другими родителями, но вот раздался гудок и через пароходные динамики провожающих попросили удалиться. Попрощались, немного постояли у пристани, наблюдая, как теплоход отшвартовался и стал медленно удаляться. На палубе стояли дети, махали нам, а мы им. Было как-то тревожно-грустно. Что ждет их впереди, а что нас, когда и как увидимся?

Возвращались с мамой прямо на работу, каждый на свою. Вначале был обычный рабочий ритм, каждый занимался своим делом. Я растачивал и складывал в лоток свои фланцы. Начало темнеть. Вдруг в мастерскую с тревожно-растерянным видом с дорожным вещмешком за плечами вошел один из наших ребят, отправленных на рытье укреплений. Он прошел прямо к начальнику мастерской, сбросил рюкзак и стал рассказывать, что с ним и остальными приключилось. Все, кто был в мастерской, поняли, что произошло что-то скверное, и сбежались послушать. Вот краткое, по памяти, изложение его рассказа:

«Я только что с поезда. Все дни по прибытии на место под Можайском мы рыли противотанковый ров, днем и ночью с перерывами на отдых и на жратву прямо на месте, народу было уйма, мужиков побольше, баб поменьше, и ров рос прямо на глазах. Последние дни нас часто бомбили и обстреливали, прятались во рву, никого вроде не убило, говорили, что есть раненые, я не видел. Сегодня утром послышалась редкая стрельба, и вдруг сообщили, что всем немедленно надо уходить, недалеко немцы сбросили десант или появилась какая-то прорвавшаяся группа. Все схватили свои пожитки, и кто куда. Я помчался на станцию в Можайске и еле успел на последний поезд, уже набитый людьми. В пути несколько раз нас обстреливали с самолетов, но обошлось, поезд не останавливался и прибыл на Белорусский вокзал. Я сразу сюда, узнать, что теперь делать…» Пока наш начальник куда-то звонил, паренька засыпали вопросами. Но вот он оторвался от телефона и распорядился, чтобы все и паренек отправились поскорей по домам, пока нет бомбежки. Я почти бежал по уже темным переулкам к себе на Арбат, а в голове стучала мысль: Можайск рядом, неужели все так плохо? Мама была уже дома, но она ничего не знала и не слышала. По радио тоже ничего нового не сообщалось, повторение утренней сводки об ожесточенных боях на Вяземском направлении, успехах под Таганрогом, всяких эпизодах. В доме не топили, в комнате было холодно, хотя мы завесили наши 2 окна одеялами. Поговорили, как там наш Феликс едет, скоро должен выбраться в безопасное место! Надо скорей спать, наверно, будет тревога! Быстро сбросил ботинки и одетым, на случай тревоги, забрался под одеяло. За окном выл ветер и временами продолжал идти мелкий снежок. Но в эту ночь, впервые за последние недели, не было налета, и я, также впервые за много дней, крепко выспался.

Утром, 16 октября, как всегда, заговорило радио, и сразу необычайно краткое, почти паническое сообщение, единственное по своему безнадежному содержанию за всю войну(!), которое ударило как обухом по голове и потому, наверное, запомнилось почти дословно: «В течение 15 октября положение на Западном фронте ухудшилось. Превосходящим силам противника удалось прорвать нашу оборону… Наши войска ведут ожесточенные бои на ближних подступах к Москве». Все! Ни слова о других фронтах и направлениях, ни обычного в каждой сводке перечня отдельных боевых эпизодов. Сразу за сводкой заиграли марши, один за другим, и никаких передач! Ничего подобного больше никогда не было. Сразу вспомнился вчерашний разговор на работе. Мы с мамой быстро умылись и позавтракали и все прислушивались к «тарелке» репродуктора: ну, скажите еще что-то, что нам делать? Бежать или ждать разъяснений? Что предпринимает власть? Из репродуктора по-прежнему никаких сообщений, только марши, один за другим. Мама звонила сестре, чтобы обсудить создавшееся положение, а я поспешил на работу, захватив хлебные карточки, чтобы отоварить дневной паек на обратном пути.

На улице было еще мало народу, а те, кто попадался, быстро шли куда-то с озабоченными лицами. Было пасмурно, временами шел снег в виде крупы. Весь мой маршрут пролегал по переулкам, на которых располагался ряд посольств и разные иностранные представительства. Во дворе каждого из них, начиная с резиденции посла США в Спасопесковском переулке, стояли машины, в них что-то спешно грузили, кое-где во дворах жгли бумаги. Кругом машин было сильно намусорено, бумагами, папками, какими-то обрывками. Ветер разносил этот мусор по переулкам. Нагруженные легковые и грузовые машины тут же уезжали. Чувствовалась торопливость и спешка. Эвакуация, к тому же спешная! — понял я. Вот и Дом звукозаписи. Спускаюсь в мастерскую. Тихо, станки не работают. Все, кто пришел, читают вывешенный приказ, тихо обмениваются новостями. В приказе сказано, что все(!) сотрудники с сегодняшнего дня увольняются с выплатой 2-месячного содержания. Остается небольшая группа по охране и эвакуации оборудования, им выплачивается 3-месячное содержание. Прилагался список остающихся, остальным предлагается срочно эвакуироваться своим ходом.

В этот день уволили всю Москву! Закрылось метро (говорили, что перевозят раненых), к полудню перестал работать наземный транспорт, троллейбусы замерли там, где их бросили водители. Я с напарником поднялся на крышу и стал прислушиваться, не слышно ли канонады. Но нет, тихо. Изредка в разных концах города стреляют зенитки, тревоги не объявляют. По Садовой торопливо идут прохожие, мимо планетария прошла большая колонна грузовиков без кузовов, это едут с ЗИСа (сейчас ЗИЛ). Похоже, все, что может само двигаться, уезжает — предположили мы.

Спустились вниз, всем выдали трудовые книжки с пометкой об увольнении, ждем расчета по зарплате. Час, другой, кассира нет. По радио марши, но вот диктор сообщил, что сейчас выступит председатель Моссовета Попов, и опять бодрые марши и никаких сообщений. Наконец нам говорят, что в банке жуткая очередь и вряд ли сегодня удастся рассчитаться, кто может, ждите. Я не стал ждать и пошел домой. В переулках усилилась суета; грузятся и тут же отъезжают машины, оставляя за собой ворох бумаг, разносимых ветром. Идут группами и поодиночке люди с чемоданами, баулами, узлами. Вот и Арбат. Мой магазин «ХЛЕБ» стоит с настежь распахнутой дверью, внутри пусто — и за прилавками, и в подсобках, и никого нет. Кинулся на Смоленскую площадь в большой гастроном № 2 на углу площади. Перед ним сиротливо стоит покинутый пустой троллейбус. Увы, та же картина: распахнутые двери, пустота, только обрывки бумаг, картонок, тряпья. «Все уже растащили, опоздал… Паника… Все магазины открыты, бери что и сколько можешь…» — говорил случайный прохожий. Я понял, что отовариться не придется. Но то, что я увидел на Смоленской площади, меня поразило и удручило. Нескончаемой лентой с Бородинского моста, а значит, с Можайского шоссе, двигалась необычная, нескончаемая колонна телег, повозок на конной тяге, между которых гнали отары овец, стада коров, свиней. Часть животных лежала на соломе на подводах, вперемежку с домашним скарбом и птицей в корзинках (очевидно, не выдержали дороги, подумал я), на некоторых телегах сидели и лежали ребятишки и женщины. Колонна заворачивала на Садовое кольцо к Крымскому мосту, и ни начала, ни конца этой колонны не было видно. Прохожие и я засыпали сопровождающих мужиков вопросами: «Откуда, далеко ли немцы, что там делается…» Отвечали устало, часто с какой то безнадежностью: «Мы из-под Можайска… от Кубинки (еще откуда-то), все бросили, захватили только то, что успели наспех, с воздуха обстреливали, но обошлось, что дальше будет, не знаем, военные есть, но ничего не поймешь, одни туда, другие сюда…» Немцы рядом, подумал я и побежал домой. Опять затарахтели зенитки, недалеко, низко пролетел самолет (наш, не наш — не поймешь), но никто не обращал внимания. Все магазины распахнуты, в них кто-то копошится, что-то находит и поспешно уходит. Чувствовалось полное отсутствие власти, милиция исчезла, и если что-то делалось, то стихийно. Вот навстречу молча беспорядочным строем прошла довольно жалкая группа в гражданской форме, часть которой была с винтовками (ополченцы!). Шли на Бородинский мост, навстречу беженцам, и растворились во встречной толпе. Что они могут сделать? Где войска, артиллерия и прочее, куда все подевалось? Где власть, наш вождь Сталин, наконец? Возникло ощущение вселенской катастрофы.

Мама была на месте и лихорадочно собирала вещи, продукты, что достались с ее продбазы. «Уезжаем с эшелоном, что идет с Микояновского мясокомбината, где работает дядя, собирайся. Они позвонят, когда и куда ехать…» Я тоже стал собираться. Взял несколько книжек, в т. ч. Л. Фейербаха, философия которого меня тогда интересовала, собрал свои скудные личные вещи (2 пары белья, 2–3 пары чулок (носки тогда не носили), 1 или 2 рубашки, байковые лыжные брюки, еще что-то) и уложил их в потрепанный, но вместительный чемодан с постельным бельем. Затем собрал и сжег, чтобы ненароком не достались немцам, карты Москвы, доставшиеся от отца и служившие мне для пометок о моих «походах» по Москве. Глупость, о которой я потом страшно жалел (подробные были карты и интересные). Всего набралось: чемодан с моими и мамиными вещами, узел, кажется, с одеялами, вещмешок с продуктами и самой необходимой утварью (ложки, вилки, ножи, туалетные принадлежности…), пара сумок. Свои основные документы (паспорт, комсомольский билет, трудовую книжку) я разместил в сшитом мешочке и, как было принято, всю дорогу носил мешочек, не снимая, подвешенным за шнурок на шее, под рубашкой, на груди.

Все квартиранты (3 семьи), кроме нас, уже уехали, заперев комнаты и отдав ключи Елизавете Петровне Зауэр (Е.П.) — дореволюционной хозяйке всей квартиры. «Куда мне, старухе, ехать, будь что будет, а я все поберегу, не волнуйтесь, никого не пущу, если все обойдется», — говорила она и сдержала слово, хотя были попытки пошарить в наших комнатах и помародерствовать. В частности, приходила наша бывшая домработница Зина со своим хахалем и требовала от нее ключи от комнаты, якобы поискать свои вещи. Е.П. резко отказала и потребовала, чтобы они удалились, а то вызовет милицию или дружинников. С ними шутки плохи, сразу под трибунал!

Наша радиотарелка в перерывах между маршами опять несколько раз сообщала, что сейчас выступит председатель Моссовета Попов, но вновь и вновь шли бодрые марши. Почему молчит власть? Растерялась? Ведь нельзя бросить всех на произвол! Наконец, уже к вечеру вместо выступления Попова передали Постановление Моссовета, в котором говорилось о недопустимости паники, остановки транспорта, грабежей и предупреждалось, что все нарушения будут строго наказаны (вплоть до расстрела за мародерство), назывались ответственные. Слегка отлегло на сердце, появилась надежда, что установится порядок. Действительно, с утра 17-го заработал, хотя и плохо, транспорт, а к вечеру установился относительный порядок, но магазины на Арбате были пусты или закрыты.

Вечером 16-го мама созвонилась с тетей и получила указание, когда и куда завтра приезжать. Встречаться наметили у мясокомбината имени Микояна, где работал дядя и где на товарной станции Бойня формировался эшелон для эвакуации.

Спали не раздеваясь, тем более что стало совсем холодно (не топили!), а на улице уже ниже нуля градусов. Утром мы встали, наскоро поели, оделись потеплее (я, кажется, натянул 2 рубахи, двое кальсон и еще что-то), прослушали сводку. Она была уже близкой к обычному стилю. Сообщалось, что наши войска ведут упорные (или ожесточенные) бои на ближних подступах к Москве, на Волоколамском, Нарофоминском и Можайском направлениях. Значит, города уже сданы, а это совсем близко — рукой подать! Забрали документы и вещи, закрыли дверь. Все! Вернемся ли и когда? Отдали ключи Е.П., попрощались с ней, и она осталась опять единовластной хозяйкой квартиры.

Тоскливо было покидать свой дом, уезжать в неизвестность! Вот спустились по такой родной лестнице, вышли на улицу, немного прошли по Арбату к Смоленской площади, пересекли ее, вышли на Плющиху к трамвайной остановке и стали ждать трамвая. Нашего маршрута, № 15, долго на было. Было пасмурно, хмуро, временами стреляли зенитки, то ближе, то дальше. Тревоги не объявляли. У меня даже закралась мысль, что трамвая не будет и мы вернемся в свою квартиру. Ни тогда, ни тем более позднее я не верил, что немцы возьмут Москву (была какая-то внутренняя уверенность, что Москву ни за что не сдадут!). Но вот подошел, наконец, наш трамвай, мы сели и долго ехали до ближайшей к мясокомбинату имени Микояна остановки. Потом шли по переулкам, встретили в условленном месте тетю и уже с ней пошли дальше, по каким-то задворкам, потом по железнодорожным путям и в конце концов вышли к товарному эшелону. Вот и наша теплушка, где дядя уже разместил свои вещи. Теплушка была обычным товарным вагоном, в котором возили скот на бойню. Вагон вымыли внутри, соорудили полати по обе сторону от двери, установили буржуйку с трубой, выходящей в дверь, уже запасли сколько-то угля. По тому времени это были шикарные условия. Помимо нас и еще одной родственницы в теплушке размещалось еще 3 или 4 семьи сослуживцев дяди. Раззнакомились, делились новостями, слухами.

Из этих разговоров и позже, от очевидцев, я узнал, что творилось в Москве 16–17 октября. С полудня 16 октября вся площадь трех вокзалов, Казанского, Ленинградского и Ярославского, была запружена людьми, яблоку упасть негде. Поезда брали с бою, использовали даже электрички, прицепив впереди паровоз. Служащие вокзалов и милиция с трудом сдерживали этот, временами прорывающийся, поток беженцев. В самом городе все (или почти все) продовольственные склады были раскрыты. Якобы было указание открыть склады для населения. Все, кто узнал это, услышал, увидел, ближайшие жители бросились на склады. Оттуда мешками тащили муку, крупы, сахар, ящики с провизией, связки колбас, кому что досталось. Вакханалия кончилась только 17-го к вечеру. Многих директоров потом засадили, расстреляли, так говорили, хотя в печати об этом ни слова! Тетя потом рассказывала, что у них на работе, в ветеринарной лаборатории Асколи, позавчера (перед паникой), поздно вечером 15-го, собрали актив на партсобрание и сообщили, что немцы прорвались к Москве, положение неясное, всем надо эвакуироваться, захватив, кто может, часть оборудования лаборатории. Тете под расписку выдали микроскоп, который впоследствии очень пригодился в ветлечебнице. Такие собрания были на всех предприятиях и в учреждениях. Всех уволили. Там, где был хоть какой-либо транспорт, его использовали для эвакуации людей и оборудования. Оснований для паники было хоть отбавляй!

Пока устраивались, стемнело, наступил вечер. Только перекусили всухомятку, запивая чаем, приготовленным на буржуйке, как раздался знакомый и, увы, ожидаемый вой сирен воздушной тревоги. Большинство народу залезло в теплушки, часть расположилась у вагонов, тревожно наблюдая за небом, готовая нырнуть под вагоны, если рванет рядом. Кругом пути, пути и пути, спрятаться больше негде. Зато обзор отличный и слабая надежда: сюда вряд ли сбросят, кругом пустошь, только линии и линии да одинокие вагоны на путях. Я вылез из теплушки и стал наблюдать. Заполыхало небо, сначала отдаленно, потом ближе, ближе, лучи прожекторов непрерывно шарили в небе. Грохот зениток приближался. «Смотри, поймали!» — закричали несколько голосов. В перекрестии двух, а затем нескольких прожекторов, на фоне абсолютно черного ночного неба, довольно высоко медленно, словно сонная муха, двигался бомбовоз, вокруг которого вспыхивали пучки разрывов, все гуще и гуще. Казалось, что он неуязвим. Грохотали зенитки, сыпались осколки, а бомбовоз все двигался и двигался. На земле вспыхивали, правда редко, разрывы бомб и то тут, то там, разгорались пожары от зажигалок, которые в большинстве вскоре после падения были погашены (противопожарная служба, добровольная и профессиональная, работала хорошо). И тут раздался крик: «Сбили, сбили!» Действительно, самолет накренился и, все ускоряясь, полетел к земле, упав где-то вдалеке, в районе ВДНХ. Вскоре все стихло, налет кончился, прозвучал сигнал отбоя. Я забрался на 2-ю полку теплушки около окошка и задремал. Кажется, была еще 1 или 2 тревоги, но я не вылезал больше. Проснулся от толчка вагона. Прицепили паровоз. Начало светать. Толчок, еще толчок, и мы поехали все быстрее и быстрее. В окошке замелькали знакомые места. Вот платформа Люберцы. Значит, едем по Рязанской дороге! Дальше знакомые остановки: Малаховка, Кратово, Раменское. В окошко видно, как по дороге прочь от Москвы идут небольшие группки и одиночки, все с рюкзаками и вещмешками. Едут редкие машины. Беженцы! Дожили! За Раменским пошли незнакомые мне места, все дальше и дальше от дома! Было пасмурно, к счастью, висела низкая облачность, и вероятность налета на эшелон была минимальна. По дороге, правда редко, попадались сожженные остовы вагонов, уже сброшенные аварийными бригадами в кювет, а под вечер мы остановились прямо напротив длинного состава, стоявшего на соседнем пути и состоявшего из пустых полу- и полностью сгоревших остовов вагонов и платформ. Вот кому досталось! Тихо. Кругом кусты и лесок. Спрыгнул на землю. Из других вагонов тоже попрыгали люди, кто поразмяться, кто в кусты. Впереди под длинным колпаком ярко горел красный свет светофора. Вспомнил коридор в Доме звукозаписи и наши испытания… Зажегся желтый, затем зеленый свет, кто-то крикнул «По вагонам!», паровоз загудел, все попрыгали в свои теплушки, и состав двинулся дальше.

На следующий день следов бомбежек уже не попадалось, напряженное ожидание беды ушло, тоска по оставленному дому усилилась. Навстречу все чаще и чаще стали попадаться эшелоны с войсками и техникой. Шли подкрепления, говорили, что из Сибири и Дальнего Востока. На одной из остановок из соседнего эшелона заглянули бойцы с наивным вопросом: далеко ли немцы? И, выслушав нас, бодро добавили: «Не горюйте, сейчас двинем их, скоро вернетесь». Нет, Москву не сдадут, подумал я в очередной раз, да и многие так считали. Через несколько дней доехали до Сызрани на Волге, долго стояли и затем, переехав длиннющий мост через Волгу, прибыли в Куйбышев (раньше и теперь Самара). Теперь здесь столица! Разгрузились и покинули наш товарный эшелон. Приехали к каким-то родственникам в центре города, там с удовольствием помылись с дороги, перекусили и отдохнули, подстелив пальто на полу, кто в комнате, кто в коридоре. Прослушали сводку с фронта боев. Под Москвой по-прежнему ожесточенные бои на Нарофоминском, Можайском, Волоколамском направлениях, под Калинином (Тверью). Но чувствуется, что немцев задерживают, нет, не видать им Москвы! Взрослые хлопотали о дальнейшем житье-бытье, долго, горячо и помногу что-то обсуждали с хозяевами, а я пошел посмотреть город, набережную, Волгу. Мирно, необычно, ходили трамваи, сновали по своим делам люди. На огромном песчаном пляже за набережной было пусто, никого, и неприятно намусорено. Холодный ветер носил множество обрывков бумаги и какого-то тряпья. Было неуютно, ощущение чужого города, своей ненужности здесь, и я вернулся в дом, где мы остановились. Здесь уже все решилось: мы едем дальше в Уфу, в семью Доценко, к Евгении Захаровне (тете Жене), сестре жены моего 2-го дяди, туда, где сейчас живет в эвакуации дочь моей московской тети. Билеты уже куплены, утром посадка на поезд «Куйбышев — Уфа». Переночевали и рано утром, как мне показалось, к облегчению хозяев, поехали на вокзал.

Перроны были буквально забиты эвакуированными. «Как они и мы поместимся в поезд? Как бы не остаться!» — подумал я. Подали состав на Ташкент. Толпа ринулась к вагонам. Крики, толчея, пробки на площадках, вещи засовывают в окна. Где-то разбили стекло. Но вот набитый людьми и вещами поезд отошел, на перроне стало свободней, хотя не всем удалось сесть. Вот подают и наш состав. Опять суета, крики, все стремятся к еще двигающейся площадке вагона. Мама впереди, я впритык за ней с чемоданом и сумкой в руках, за спиной вещмешок с продуктами (буханки хлеба, банка меду, крупа, еще что-то). Толчея жуткая, но вот мама уже на ступеньках, я за ней, ухватившись за поручни. Лезу, меня толкают, и чувствую, что сзади взрезают и лезут в мешок. Оглянутся невозможно. Дергаю плечами, бью чемоданом в кого-то сзади, рывком вваливаюсь на площадку и в вагон. Все места уже заняты? Удается плюхнуться на боковое место рядом с мамой, чемодан поставил между ног, вещмешок на колени. Дядя с тетей умудрились занять нормальное место. Хватаюсь за мешок, вот дырка, вытащили банку с медом! Первая потеря. Досадно, продукты на вес золота, но в такой толчее и так, слава богу, обошлось, основное в мешке осталось! Пассажиры все прибывают, заполняя собой и вещами все проходы, становится совсем тесно. «Счастливчики» залезли на 3-ю, вещевую полку и там блаженно развалились.

Кондукторша пытается остановить лезущих в вагон. Кричит: «Некуда, некуда, все забито!..» Пытается перегородить вход. Но куда там! Никто не слушает, ее оттеснили в вагон и набились в тамбур. Все! Коробочка переполнилась. Кто-то хнычет на ступеньках вагона, но влезть некуда. Раздался гудок паровоза, и мы тронулись. Постепенно все утряслось и стало свободнее, можно повернуться и пристроиться поудобнее. Я наспех зашил прореху в мешке предусмотрительно захваченной иголкой с ниткой (всегда хранилась в шапке) и затем перекусил всухомятку куском черного хлеба с кусочком колбасы. Под стук колес, обняв вещмешок, я заснул, просыпаясь от сильных толчков и неудобного положения. Утром прибыли в Уфу.

Захватив вещи, мы вышли на пристанционную площадь Уфы к трамвайной остановке. Ждали довольно долго, но вот пришел трамвай, такой же, как московский, сели и медленно поползли в гору к центру города. Площадь в центре, где мы слезли, была завалена множеством ткацких станков, эвакуированных с фабрики, кажется, из Белоруссии. Они лежали довольно долго, 1 или 2 месяца, пока им подготовили помещение. Дом, в котором жила семья Доценко, оказался недалеко, и вскоре мы были уже у них на квартире. Обычная при приезде суета, расспросы, знакомства прошли быстро. Мы с облегчением свалили вещи в довольно большом коридоре, помылись, поели (каша, хлеб, чай) и расположились отдохнуть. Уже в товарном эшелоне я начал испытывать скудость пищи, еще не голод, но частое желание еще бы поесть, которое глушил кружкой воды. Но, когда меня спрашивали, наелся ли я, всегда отвечал «да, да», «конечно» и т. п., понимал, что при скудном карточном пайке рассчитывать на большее неприлично. Слегка позавидовал своей двоюродной сестре, которая жила здесь с июля и уже ходила в школу (вот бы мне снова сесть за парту, пусть и не в своей школе!).

Надо было определяться с устройством на новом месте (работа, жилье, карточки на продукты!), и тетя с дядей уже на другой день приезда пошли в республиканское Земельное управление для трудоустройства. Я также отправился на поиски (ведь токарные и слесарные навыки получил!). Поблизости обустраивался цех какого-то эвакуированного авиационного завода. Мне сказали, что меня могут взять попозже, но общежития пока нет, и этот вариант отпал. Недалеко я обнаружил авиационный техникум. Там давали небольшую стипендию, рабочую(!) карточку и возможность подработать, но опять: «пока» нет общежития. Тогда я просто побродил, как в Москве, по городу и ни с чем вернулся домой. Там мама с тетей Женей готовили обед и что-то обсуждали.

После скудноватого обеда я задумался: что дальше делать? На душе было тоскливо, очень хотелось домой, в Москву.

В один из дней поиска работы я, никому ничего не сказав, пошел в военкомат и попытался записаться в добровольцы. С начала войны это было довольно массовым явлением, хотя к осени стало затихать, так как все уже как-то определились. В военкомате было много народу, но они толпились только у определенных дверей. Чувствовалась какая-то казенная атмосфера, и было ощущение, что ты лишний. Я не захотел никого расспрашивать и выбрал кабинет, около которого никого не было, постучал и вошел. За столом сидел пожилой военный, и я протянул ему паспорт с комсомольским билетом и довольно сбивчиво стал излагать свою просьбу. Сказал, что попал с мамой в эвакуацию (надо было ее вывезти), а теперь хочу на фронт под Москву. Он посмотрел документы, задал несколько вопросов, затем встал и стал расхаживать по кабинету, о чем-то думая. Потом резко повернулся ко мне, отдал документы и заявил, что я еще не дорос, что еще успею, а пока «иди, береги маму и ищи брата». Я с непонятным облегчением покинул военкомат.

Через день или два, придя домой, я увидел, что все: мама, тетя Женя и ее ребятишки — были радостно возбуждены — только что получили письмо от мужа и папы (дяди Пети), он жив и здоров, его полк уже на фронте, и все нормально! Гадали, где они: под Москвой или в ином месте, обсудили новости с фронта. Там все еще шли тяжелые бои под Москвой. Ленинград окружен, но вроде немцы дальше продвинуться не могут. Может, намечается такой желанный перелом? Строили прогнозы.

Через несколько дней, вернувшись после очередных поисков работы, тетя с дядей сказали, что в Уфе есть работа, но нет жилья и им предложили любой ближайший к Уфе район. Они остановили свой выбор на Чишминском районе (ближайший к Уфе, удобное сообщение): тете быть главным врачом районной ветлечебницы, дяде тоже ветврачом в том же районе в «Кумыспроме» — совхозе недалеко от райцентра Чишмы. Завтра же мы (я с тетей) рано утром едем в Чишмы, осмотреться и определиться.

Поездка на пригородном поезде «Уфа — Чишмы» заняла два или три часа. В дальнейшем я не реже раза в месяц совершал этот маршрут: туда — сюда, поскольку Чишмы явились последним пунктом нашей эвакуации, где я прожил полтора года до призыва в армию, а все остальные прожили до возвращения в Москву.

Летом 1943-го сводки с фронта опять становились все тревожнее и тревожнее. В мае, впервые не зимой, было наше наступление под Харьковом. Вначале сообщали о больших успехах, прорвали фронт… продвинулись до 100 км… освобождены десятки населенных пунктов… много пленных и вражеской техники… Потом сводки стали скупыми: идут упорные бои… противник контратакует… И вдруг странное сообщение: операция закончилась… наши потери 10 или 20 тысяч убитых и, впервые в сводке, примерно столько же «пропавших без вести», т. е. пленных(!). У немцев (по сводке) наши потери, конечно, больше. Мы поняли, что операция провалилась, у нас большие потери и назревает немецкое наступление (в действительности их наступление уже началось). Опять разгромив Южный фронт, немцы ринулись на Воронеж, Ростов и дальше, дальше на Кавказ и по степи на Волгу к Сталинграду. Отрезают Кавказ с его нефтью от остальной России. Почти каждый день новые направления, как в прошлом, 1941 году. В чем дело? Опять просчитались?

Эти события не увязывались со слухами и письмами от дяди Пети, в которых говорилось, что у них скопилось много войск и техники и скоро немцам дадут прикурить. Правда, по намекам и косвенным признакам эти войска были под Москвой, на Центральном и Калининском фронтах. Уже много после войны мы узнали, что был просчет, ожидали удар немцев здесь, а не на юге, где оказалось преступно мало сил для отражения мощного удара немцев.

Слабым утешением было только то, что уже нет наступления немцев по всему фронту, как в прошлом году. Значит, есть надежда, что положение может исправиться.

Этой же весной появился с искалеченной рукой сын нашего бухгалтера Виктор Палей. На него смотрели, как на героя. Особенно гордились родители. Мы быстро сдружились, и все с жадностью слушали неприкрашенные рассказы Виктора о битве под Москвой. Помнится, он участвовал в наступлении на Калининском фронте в пехотной части. В первый же день наступления во время атаки был ранен при минометном обстреле. Вначале кое-как перевязался из индивидуального пакета, потом полз сам, затем его перевязала санитарка, и, уже на телеге, он был отправлен в госпиталь, удачно пережив бомбежку на дороге. Там оперировали, но кисть руки восстановить не удалось, она висит плетью. Теперь инвалид, комиссован, с армией покончено, но главное — остался жив.

Весной и летом начали прибывать из блокады ленинградцы, истощенные, хмурые, неразговорчивые. Им сразу же выдали рабочий паек и кое-что дополнительно. Позднее, придя в себя, они, правда с оглядкой и не всем, рассказывали об ужасах блокады.

В июле и августе, слушая сводки с фронтов, мы поняли, что положение на юге стало совсем скверным. Сообщалось об ожесточенных боях (знаем, что это значит!) под Майкопом и Грозном, о подходе немцев к Сталинграду. Почти весь Северный Кавказ, Калмыкия, большая часть Сталинградской области под немцем! Когда же их остановят? Поползли слухи о заградотрядах, о предательстве, о власовцах, о калмыцких и чеченских отрядах, воюющих на стороне немцев, даже о немыслимом, что часть татар здесь, в глубоком тылу, ждет прихода немцев. Говорили о большом числе дезертиров (даже в нашем районе поймали несколько человек). Конечно, это слухи, но становилось очень тревожно и неуютно. Но вот к октябрю перестали появляться новые направления, хотя сообщения об упорных, тяжелых, ожесточенных боях у Майкопа, Грозного и в Сталинграде продолжались. Значит, большие потери, но немцы выдыхаются, а наши крепнут, и к зиме надо ждать перелома, надеялись мы, и не ошиблись.