Загрузка...



Грандиозное наступление

Полк погрузили в Гомеле в состав, состоящий из платформ под орудия и машины и из уже знакомых теплушек для личного состава. Паровоз свистнул, и мы тронулись в путь. Куда едем? Оказывается, на юг — юго-запад вдоль линии фронта, на левый фланг 1-го Белорусского фронта. Конечно, этого нам никто не говорил (военная тайна), но опытный солдат со средним образованием, да хорошо ориентирующийся в географии, замечающий названия проезжаемых станций, мог вполне догадаться. В дороге, как всегда, пели песни, балагурили, играли в шашки и шахматы, кто может, но карт не было и в помине.

Догадка оказалась правильной. Мы приближались к Ковелю, который был еще занят немцами, а значит, к фронту, и скоро будет выгрузка. Возросло напряжение, опасались, точнее, ждали неизбежных бомбежек. Не могли же немцы не обнаружить череду составов, двигавшихся к фронту. А находиться в составе при бомбежке — гиблое дело. Поэтому все с нетерпением ждали конца пути. Правда, обнадеживали барражировавшие над составами наши истребители. Нам повезло. Доехали до станции Повуров, близ Ковеля, без происшествий, еще затемно, и стали спешно разгружаться. Никого подгонять не приходилось. Погрузились на машины и быстро прочь от станции в недалекий лесной массив. Штаб и взводы управления справились быстро, а вот огневикам пришлось повозиться с разгрузкой наших 76-миллиметровых пушек. Не успели мы обустроиться на новом месте, как в стороне станции раздался грохот зениток, рев самолетов, вой и взрывы сбрасываемых бомб. Правда, зенитчики и наши истребители сработали нормально. В небе хорошо было видно, как наши истребители атакуют вражеские бомбовозы и идут петли воздушного боя с истребителями прикрытия противника — «мессершмиттами». В результате, сбросив кое-как свой бомбовый груз, самолеты противника спешно удалились. Потери были, но небольшие. Пострадал в основном следующий эшелон, на котором ехал другой полк нашей 21-й легкоартиллерийской бригады. Покорежило пару машин с орудиями, несколько человек ранило.

В последующие дни разгрузилась вся наша дивизия. Было еще несколько бомбежек станции, но без больших потерь. Солдатская почта донесла, что были раненые, а убитых почти не было. Несколько пострадала материальная часть других полков. Нас несколько удивляла открытость переброски наших войск. Ехали и разгружались и днем и ночью. Обычно все перемещения совершались в темное время суток и при облачной, дождливой погоде. Позднее мы узнали, что наше перемещение было отвлекающим маневром. Главный удар готовился в центре нашего фронта в направлении Минска. Там все готовилось скрытно, а наше открытое перемещение вдоль(!) фронта должно было создать у немцев впечатление, что главный удар готовиться с южного, левого фланга 1-го Белорусского. Частично этот маневр имел успех.

В лесочке под Повуровом мы быстро соорудили легкие землянки, понимая, что это временное место сосредоточения и скоро, возможно завтра-послезавтра, выдвинемся на позицию. Погода стояла отличная, конец мая — начало июня, тепло. Однако временная стоянка что-то затянулась. Распорядок дня определялся тремя стандартными режимами: караул, наряд на кухню, занятия.

Занятия проводились в рамках дивизиона по группам, сформированным по специальности: огневики, связисты, разведчики-вычислители. Наша группа разведчиков и вычислителей включала несколько человек, плотно контактировавших во всех боевых операциях. Здесь были Кириченко, Шалевич, Хвощинский, Гиянитулов, Орлов (т. е. я) и еще 3–4 бойца из 5-й и 4-й батарей. Проходили занятия, обычно днем по ориентировке на местности и работе с планшетом (нанесение целей на карту по засечкам стереотрубы и реперным точкам), которые вел Кириченко. Изредка занятия проводил начальник штаба нашего 2-го дивизиона капитан Коханов. Высокий, всегда подтянутый военный, он пользовался у солдат авторитетом как справедливый, смелый командир и просто хороший человек, чего не скажешь о ряде других офицеров дивизиона. Он никогда не чинился, относился ко всем офицерам, сержантам и солдатам, как к боевым товарищам.

Поскольку нового на занятиях ничего не было, а опыт подсказывал, что многое не использовалось на практике, Кириченко отводил на занятия половину времени, а потом устраивал отдых. Благо начальства рядом не было. Запомнился один курьезный случай, случившийся незадолго до отправки на позицию. Утром после завтрака наша команда, как всегда, построилась, выслушала задание и наставления капитана Коханова и под водительством Кириченко строем отправилась в глубь леса на полюбившуюся нам полянку. Установили стереотрубу, поработали с планшетом, а потом решили, как всегда, отдохнуть. День был солнечный, очень теплый, и всех разморило. Немного поговорив, улеглись на траве подремать. Я захотел побродить вокруг, посмотреть окрестности. Немного прошелся, как навстречу капитан Коханов. Боже, как он нас нашел? Сейчас застанет всех спящими, и будет скандал. Я громко кашлянул. Безрезультатно. Коханов погрозил мне кулаком и тихо приказал следовать за ним на поляну. Все спали. Схватив приличную ветку, он молча подскочил к Кириченко и хлестнул его по мягкому месту, затем другого, остальные проснулись и вскочили от шума. Обругав всех на чем свет стоит, Коханов нас построил и заставил, в наказание, бежать по кругу, а затем в расположение части.

Вечерами, если не было наряда, отдыхали, читали газеты и популярные брошюры, которые приносил замполит, беседовали с друзьями, пару раз приезжала кинопередвижка. Особенно любили вечерами петь лирические и народные песни, тем более что были среди нас хорошие голоса, прямо заслушаешься.

Почувствовав неладное, немцы каждую ночь бомбили станции, подъездные пути и прифронтовые объекты. Однако в наше расположение они не залетали. Днем самолеты противника летали редко, так как наша авиация уже господствовала в воздухе и они боялись лишних потерь. В конце июня пришло сообщение о весьма успешном наступлении основных сил фронта в районе Минска, и мы поняли, что вот-вот начнется наступление и у нас. Ждать оставалось недолго.

В первых числах июля мы были подняты по тревоге и переброшены к фронту близ Ковеля.

Вначале остановились на промежуточной позиции во 2-м эшелоне, расположившись в небольшой рощице. Кругом непрерывно прибывали все новые и новые части. Становилось буквально тесно от скопления войск и техники. Поступил приказа организовать противотанковую оборону (мы понимали, что это так, на всякий случай). Наступал вечер. Огневики развернули временные противотанковые позиции на поле. Нам также надо было устроиться на ночь. Копать и сооружать блиндаж, даже простейший, не хотелось, так как передовая была еще далеко (2–3 км), в танковую атаку при таком скоплении войск на подходе к передовой никто не верил, а завтра-послезавтра нас все равно переместят на основные позиции. Я, кажется, с Шалевичем или Хвощинским, узнав о приказе, поспешил на поле, где была вырыта траншея, надеясь найти там брошенный блиндаж, пока его не нашли другие. Нам повезло. Недалеко от рощицы мы наткнулись на простенький блиндажик (квадратная яма, накрытая примитивным накатом). Доложив нашему командиру взвода Комарову, что мы нашли пристанище для разведчиков и вычислителей, и получив разрешение там устроиться, мы быстро натаскали соломы и завалились спать. Решили не выставлять караула, кругом свои, опасности нет. Только устроились, как появился дежурный офицер и устроил нам разнос за отсутствие часового. «Вы что, такие-сякие, в „языки“ к немцам записались?!» — кричал он. Пришлось выставить караульного по 1 часу на каждого. Правда, к утру дежурство прекратили, и это нарушение обошлось. Утром, как и думали, отправились готовить основные позиции (сооружать НП, блиндажи на огневой позиции…). Кругом подходила и устраивалась масса войск. Было ясно, что наступление не за горами. В воздухе непрерывно барражировали наши истребители, но немецкие самолеты так и не появились, скорее всего, они были брошены на «затыкание» прорыва на других участках фронта.

При подготовке блиндажа на огневой позиции я обнаружил несколько немецких листовок. В одной из них говорилось, что немцы применили секретное оружие против Англии (это были ракеты ФАУ-2, бомбившие города Англии), там царит паника, большие потери и скоро наступит перелом в войне. Они теперь победят, и в конце листовки стандартный призыв бросать оружие и переходить к ним, чтобы сохранить жизнь (листовка служит пропуском). В другой листовке был призыв ко всем русским отказаться от своего нерусского правительства, которое гонит их на убой. Все очень примитивно и неумно. Слышали бы авторы, как мы смеялись над содержанием и использовали эти листовки для табачных самокруток и других известных нужд!

Перелом действительно наступил, но в обратную сторону. Союзники, наконец, высадились в Нормандии и стали быстро освобождать Францию.

На обратном пути с сооруженного нами НП случилось небольшое ЧП. Наша машина наехала на противотанковую мину, не обнаруженную ранее саперами. Раздался оглушительный взрыв, кузов со снарядами в ящиках, на которых мы сидели, подпрыгнул. Мы в мгновение ока спрыгнули на землю и улеглись в кювете, ожидая взрыва. К счастью, все обошлось, снаряды не взорвались, осколки никого не задели и никто не пострадал, но наш «Студебекер» был здорово покалечен. Пересели на следовавшую за нами машину и всю дорогу обсуждали благополучный исход происшествия. Если бы рванули снаряды, то от нас остались бы одни клочья.

Наше наступление началось 18 июля, уже после соседнего 1-го Украинского фронта, где оно началось 13 июля, и основных сил нашего фронта, т. е. мы были последними, кто принял участие в грандиозном прорыве немецкой обороны пятью фронтами, полностью разрушившем оборону немцев на протяжении более 1000 км! Результатом было окончательное изгнание немецких войск из Белоруссии и Украины. Вначале, как всегда, мощная артподготовка и массовая атака наших «илов» с воздуха. Сопротивление было сломлено в первые же часы. В прорыв устремились танки, а за ними наш полк и вся бригада на «Студебекерах». Одновременно двинулась вся наша артиллерийская 6-я дивизия прорыва РГК. Вот и граница, быстро наведены понтонные мосты через реку Сан, и мы уже в Польше. Вперед, на Люблин! Весь длинный летний солнечный день шло непрерывное авиационное наступление в небе, танковое на земле. Меня особенно поразила наша авиация. Местность была довольно открытая, и, сколько хватал глаз, во все стороны низко над землей непрерывно, волна за волной, шли и шли группы из нескольких звеньев наших штурмовиков, реже бомбардировщиков. Каждую группу прикрывало сверху 2–4 истребителя. Авиационное наступление продолжалось весь день до сумерек. Впереди слышались почти непрерывные звуки бомбежки, стук немецких зениток, стрельба наших танков. Мы то быстрее, то медленнее, изредка и не надолго останавливаясь, двигались за танками. Пехота отстала, а наше вмешательство пока не требовалось. Противник бежал, изредка огрызаясь. Немецкая авиация не показывалась. Подумалось, что так, наверно, было в 41-м с нашей авиацией и нашим отступлением.

Как-то остановились в лесу. Впереди, казалось, недалеко, стучали немецкие зенитки по отбомбившимся и возвращавшимся штурмовикам. Было хорошо видно, как рядом с самолетами вспыхивают облачка разрывов. «Точно бьют, сволочи! Из крупных зениток. Это тебе не тявкалка (крупнокалиберный пулемет)!» — крикнул кто-то. Билась мысль: неужели попадут? И вот на наших глазах один штурмовик разлетелся на куски. Кончено, все погибли. Следом загорелся другой, но из него отделились и стали падать 2 точки — затяжной прыжок экипажа, чтобы не подбили. Недалеко от земли раскрылись парашюты, и тут же немцы открыли по ним стрельбу из пулеметов. Парашюты скрылись за верхушками леса. Стрельба утихла, но не сразу. Живы ли, не попали ли к немцам наши летчики? Эти вопросы остались для нас без ответа. Стоянка на лесной дороге затягивалась. И тут мы обратили внимание, что вся земля под деревьями — это сплошной голубой ковер. Таких зарослей голубики я никогда больше не видел. Соскочили с машин, рвали целые плети голубики, тащили к машинам и, сидя на снарядных ящиках, поглощали крупную спелую ягоду. До чего вкусно! Вскоре двинулись дальше.

Вот и первая деревня Западной Белоруссии, затем вторая, еще и еще. Почти все постройки целые, с жителями и всякой живностью (коровы, свиньи, куры…). Не то что у нас в Восточной Белоруссии, где почти все сожжено, живности нет и в помине, а жители попрятались в лесах. Подумалось, что, наверно, немцы так быстро бежали, что не успели разрушить. Поразили нас, не только меня, добротность и благоустроенность деревень, по сравнению с нашими, российскими тесными избами, сплошь покрытыми соломой. Большие дома, почти все под железной крышей, добротные просторные хозяйственные постройки, отдельные колодцы у каждого хозяина. Вот тебе и забитая Западная Белоруссия, которую мы освобождали от гнета панской Польши! Не впервые закралась мысль, что очень уж врет пропаганда. Жители встречали умеренно приветливо. Чувствовалось, что они очень устали от передряг войны.

Продолжаем двигаться вперед и вперед. Роем противотанковую позицию в чистом поле, снимаемся и двигаемся дальше, опять роем. Я дежурю на телефоне в очередном ровике или яме, то ближе, то дальше от передовой. Изредка чиню (сплетаю) порванный минами провод. И так изо дня в день, почти в непрерывном напряжении. Вот добрались до Люблина. Немцы контратакуют. Бьет их тяжелая артиллерия, но вскоре замолкает. Они опять отступают.

Въезжаем в город уже в сумерках. Останавливаемся на окраине. Прыгаем с машин поразмяться и осмотреться. Интересно, это ведь Польша. Прошлись с Шалевичем по прилегающей площади. На улицах никого. Все дома в темноте, но вот в одном виден слабый отсвет лампадки. Подходим. Дверь приоткрыта. Перед ней паренек с винтовкой. Он приветлив, приглашает зайти. Говорит по-русски прилично, возможно белорус. Разговорились, все время прислушиваясь, не заводят ли машины и не пора ли бежать к своему «Студебекеру». Оказывается, он в вооруженном отряде самообороны. Они следят, чтобы грабежей не было и вообще соблюдался порядок. Здесь у них своего рода караульное помещение. Надо же! Только освободили, а они уже организовались. Настроение у паренька бодрое. Говорит, что теперь Польша войдет, наконец, в состав СССР. Я спрашиваю, многие ли так думают. Отвечает, что многие, особенно белорусы, а поляки не все. Натерпелись тут кошмаров, насилий и унижений, надо присоединиться к России, будет легче жить, надежная защита от немцев… Я внутренне недоумеваю: кто же отказывается от независимости и насколько искренни эти настроения? И что они знают о нашей жизни, о колхозах?

Много позже, после множества контактов с поляками, немцами и другими лицами, угнанными в Германию, уже в мирное время, я понял, что вначале и в Польше, и в Чехословакии действительно господствовали представления, что надо присоединяться. Там и даже во всех европейских странах нас вначале, совершенно справедливо, считали главными освободителями от жуткого фашистского деспотизма, а нашу систему более справедливой. Недаром в Англии, Франции, Италии и других странах сразу после войны к власти пришли просоциалистические партии и высок был авторитет компартий. Только позже появилось сомнение и неприятие многих факторов. Но это позже, и это опять отдельная тема.

Поговорив о жизни, мы вышли из караулки и обошли площадь. В одном месте увидели распахнутую дверь с вывеской над ней. Зашли. Оказалось, это кафе или подобное заведение. Все разгромлено, столы перевернуты, шкафы раскрыты, полки обшарены. Чувствовалось, что здесь хорошо «поработали» или вояки, или местные. В помещении никого не было. На одной из полок в куче развороченной посуды я увидел небольшую коробку с чем-то. Взял, оказалась полная коробка с бисквитами! Вот это подарочек! Настоящий деликатес, как его не заметили! Кроме черняшки, мы давно ничего не видели! Тут же попробовали, и я… выплюнул, хотя был не прочь полакомиться. Дело в том, что я с детства терпеть не мог бисквитов, даже от запаха воротило, и-тут это чувство вернулось! Услышали команду «По машинам!». Заурчали моторы. Мы, захватив коробку, побежали к своему «студеру» и, взобравшись на борт, разделили добычу среди своих разведчиков.

Приехали на новые позиции уже за Люблиным. На следующий день опять двинулись дальше, но вскоре остановились у небольшой рощицы, спрыгнули размяться. Ждем очередной команды «По машинам!» и дальнейшего движения. Но нет. Остановка, отдых на 2–3 дня. Кажется, ждут подвоза горючего для машин. Шум фронта уходит дальше вперед и уже почти не слышен. В один из дней нас выстраивают и раздают награды, офицерам в основном ордена, а бойцам, правда не всем, в основном медали. Мне вручают медаль «За боевые заслуги». Первая награда! Вначале я носил ее на гимнастерке, но вскоре, боясь потерять и загрязнить, завернул в тряпочку, спрятал в «потайном» кармане вместе с комсомольским билетом и не доставал до конца войны.

Вскоре подвезли горючее, подтянулись тылы, и мы, сев на свои машины, двинулись дальше. Как-то днем внезапно остановились, и было приказано немедленно, срочно занять противотанковую оборону, якобы впереди контратакуют немцы. Рассредоточились на просторном хлебном поле с редкими деревцами. Стали быстро копать очередные ровики и окопчики под палящим солнцем. Но в контратаку не верилось. Далеко впереди раздавались одиночные разрывы, и больше ничего. Нет немецкой авиации. Подумалось, что, наверное, впереди была местная неудача и командование решило на всякий случай развернуть запасные позиции. Так оно и оказалось. Только мы кое-как оборудовались, как раздались команды «Отбой!» и «По машинам!». Еще несколько раз останавливались, копали и бросали позиции. Но вот впереди послышалась канонада, усиливающаяся по мере нашего приближения. Вновь выходим на передовую.

Вечерело, стрельба утихла, и мы опять стали оборудовать позиции. Опыт подсказывал, что теперь предстоит настоящий бой. Я теперь уже привычно взвалил катушку на спину и с кем-то из связистов тянул линию от батареи на НП. Вообще, из-за плохого зрения меня пока что чаще использовали как связиста на промежутках, а на НП в пехотные траншеи в качестве наблюдателя-разведчика не брали. Хотя по молодости было обидно ощущать себя на вторых ролях среди разведчиков и вычислителей. Впрочем, вскоре эта относительно более спокойная и безопасная роль кончилась. Но об этом по порядку. Мой промежуток был последним перед НП и располагался на опушке очень редкой, но приятной рощицы. Рядом, замаскировавшись ветками, стояли самоходки и танкетки, которые метко окрестили «Прощай, Родина» из-за тонкой брони, пробиваемой любым, даже мелким, снарядом и из бронебойного ружья. Быстро выкопал маленький ровик в легкой песчаной почве, чтобы при обстреле было куда втиснуться (длина меньше двух метров, ширина около полуметра, а глубина на 3–4 штыка лопаты, т. е. чуть больше полуметра). Закончив копать и проверив связь, я поговорил с танкистами. Москвичей не оказалось, но они рассказали о себе и, в частности, пояснили мне, как уберегаются от противника: наступают только с пехотой, которая их прикрывает от бронебойщиков, при артобстреле непрерывно маневрируют, используют юркость машины и любые складки местности. Однако все равно говорят, что дрянь машина, потери велики, но вот-вот обещают пересадить на «тридцатьчетверки», скорее бы.

Наутро, после традиционной небольшой артподготовки, завязался короткий бой, но обстрела моей позиции почти не было. Повезло. Лупили в основном по первым траншеям, по наступающей пехоте. Досталось и нашим разведчикам, что на НП и продвигались с пехотой. Но потерь в нашем взводе управления, к счастью, не было благодаря нашему комвзвода лейтенанту Комарову, учителю математики до войны. Комаров всегда выполнял приказ по-своему, берег солдат, знал, когда надо, когда не надо лезть под обстрел, когда можно повременить или даже не выполнить приказ, если он глуп или невыполним. Здесь он хорошо разбирался. Недаром он воевал с самого начала!

Вот один характерный эпизод, рассказанный мне разведчиком или связистом (сейчас уже не помню), сопровождавшим Комарова. Комаров с разведчиком и связистом в боевых порядках роты, которую мы поддерживаем. Расположились в ровике. После артподготовки пехота вышла из траншей и пошла броском на немецкие позиции. Но не тут-то было! Немецкая минометная батарея, которую не удалось подавить (ее, очевидно, не выявили), открыла бешеный огонь по наступавшим, и пехота залегла. Кругом рвались мины, но связь еще не была нарушена. Раздался зуммер телефона, и связист передал трубку Комарову. Комбат или комдив, находившиеся сзади с командованием пехоты, приказали немедленно послать разведчика в пехоту и узнать, почему она залегла. У пехотинцев порвалась связь, и они просили уточнить обстановку через наших. Комаров помрачнел, сказал «есть» или «понял», повесил трубку, грубо выругался и произнес, что эти юные сопляки и недоучки (все командиры были значительно моложе) не ведают, что творят, на верную смерть посылают, причем бессмысленно… Обойдутся! Кончится обстрел, тогда и пошлет или сам пойдет. Телефон не включать!.. Только по окончании (или ослаблении) налетов он послал разведчика (или сам сползал) и сообщил о результатах. На замечания (скорее ругань) начальства твердил, что не было возможности или долго искал из-за обстрела… Как правило, спешка была не нужна (при налете никто не двигался) и все обходилось благополучно. Все мы, солдаты и сержанты, верили в его опыт, в его умение понять, когда надо или не надо рисковать, и безоговорочно и точно выполняли команды, которые он отдавал. Больше никто из офицеров не пользовался таким доверием. А офицеры, особенно старшие, недолюбливали его, говорили, что уж очень медленно исполняет команды, а иногда не исполняет или не так исполняет. Но «выполнимые» задания он никогда не игнорировал. При нем редко убивало или ранило солдат, а бессмысленно — никогда! Недаром он — учитель математики, много повидавший!.. Впоследствии я не раз убеждался в мудрости Комарова. Хотя он был любитель хорошо клюкнуть на досуге, что уже в мирной жизни его погубило.

В этот раз наступление прошло успешно и мы никого не потеряли.

А вот другой, противоположный случай. Как-то заняли позицию на краю хлебного поля. Немцы здорово огрызаются. Наступление застопорилось. Мы срочно с ходу роем ровики, так как обстрел усиливается, кругом рвутся мины, горит пшеница, а ямка, пусть неглубокая, — гарантия от осколков и от огня. Страшно только прямое попадание, но оно, даже при сильном обстреле, маловероятно. В воздухе появилась «рама» — немецкий разведчик. Жди бомбежки, и она не задержалась. В воздухе появились «мессеры» и начали утюжить нас из пулеметов и бросать «чемоданы» — контейнеры с мелкими противопехотными бомбами «лягушками», высыпавшими из контейнеров (десятки бомбочек в каждом контейнере). Все попрятались по щелям. «Ложись на меня!» — приказал комдив Козиев своим разведчикам, прыгнув в глубокий ровик на НП. Он считал свою жизнь более ценной — нельзя потерять командира целого дивизиона, кто будет обеспечивать возложенные на него задачи! Остальные — 2-й сорт. Правда, я думал и считаю так сейчас, что тут был элемент страха, который испытывали, конечно, все, даже орденоносные командиры, а он имел уже 2 или 3 высших по статусу ордена Красного Знамени, что было большой редкостью. Его не любили за проявление невнимательности и даже неоправданной жестокости к своим бойцам, но боялись. Этот случай подтвердил в моих глазах оправданность отрицательного отношения к Козиеву со стороны большинства солдат, сержантов и части офицеров.

Вернусь к нашей атаке. Несмотря на сопротивление, немцев быстро подавили, и они вновь побежали прочь с одной мыслью: быстрее бы оторваться от русских и закрепиться на естественном рубеже — полноводной Висле. Это понимали и наши командиры от генералов до лейтенантов, и сами солдатики. Поэтому старались висеть на хвосте противника. Если противник оторвется и успеет закрепиться на Висле, то ох сколько крови будет стоить захват плацдарма по ту сторону реки!

Мы двигались все дальше и дальше в глубь Польши, приближаясь к Висле, ведя короткие бои с арьергардом отступающих войск, и, наконец, остановились на ночевку на окраине села в десятке километров от Вислы. Наш взвод разместился в просторном сарае — хорошем сеновале, приятно пахнущем свежим сеном. Сообщили, что завтра утром будет рывок к переправе на только что захваченный плацдарм под городом Магнушевым, что южнее Варшавы (впоследствии Магнушевский плацдарм). Предстоит нелегкая операция по переправе и поддержке пехоты на том берегу. Впереди последняя спокойная ночь, а завтра неизвестность…

Настало ясное июльское утро. После короткой ночевки на сеновале мы быстро погрузились на свои «Студебекеры» и вскоре подъехали в лесочек у Вислы. Стало ясно: нас переправляют на только что занятый немногочисленными передовыми частями плацдарм! Все напряглись, понимали, что немцы постараются не допустить переправы основных частей, а тех, кто на плацдарме, попытаются сбросить в воду. Предстоит нешуточное действо. Машины и орудия загнали под деревья, замаскировали и стали ждать команду на переправу.

Собственно, ждать не пришлось. Только соскочили с машин и начали маскировку, как услышали стук наших зениток, расположенных где-то впереди, у переправы, услышали и увидели в небе воздушный бой наших истребителей с «мессерами» противника. Вскоре раздался знакомый свист и грохот бомбовых взрывов, один, другой, третий… Бомбили впереди, за лесом, там, где понтонная переправа. По звуку, около одного-полутора километров. Не успела кончиться одна бомбежка, как началась вторая, третья и далее с небольшими перерывами, то ближе, то дальше. Пока что переправу бомбили одиночно прорывавшиеся «мессершмитты». Бывалые старослужащие говорили, что теперь жди бомбардировщиков, они накроют и переправу, и окрестности, лишь бы не допустить на плацдарм подкреплений. Но у нас сейчас господство в воздухе, думали мы, и немцы боятся появляться днем большими группами. Так, поодиночке, подкрадываются только юркие «мессеры».

Однако шло время, а команды на подъезд к переправе не поступало. Неужели переправу разбомбили? Вскоре появились идущие от переправы раненые и страшно испуганный поляк на тележке. От раненых и случайно там оказавшегося поляка узнали, что так оно и есть. Несмотря на довольно плотный огонь зениток и истребителей прикрытия, нескольким одиночным «мессерам» удалось не только разрушить понтонный мост, но и разбить все около переправы. Там воронка на воронке, много убитых… какой-то ад, только несколько машин успели проскочить на тот берег, «мессеры» поодиночке подкрадываются и точно бьют, сволочи, пока другие отвлекают наших «ястребков», говорили раненые. Странно. Только ночью навели понтоны, а уже немцы точно узнали место.

Стоянка затягивалась, а уже подступал вечер. На западе садилось солнце. И тут кто-то зоркий крикнул: «Смотри, летят!» Мы выскочили на открытое место, на поляну, и уставились на небо. Я прищурился, но в лучах заходящего солнца ничего не видел, только услышал отдаленный гул. Гул приближался, и вот высоко на фоне чистого, начинавшего темнеть неба появились стройные группы, волна за волной, десятков бомбардировщиков. Они шли прямо на нас. Я еще ни разу не видел и до конца войны не увидел такого количества самолетов противника, да еще бомбардировщиков. Это те, кто прошел начало войны, Сталинград, Курско-Орловскую дугу, повидали подобное. Яростно застучали, затарахтели зенитки. Но воздушная армада надвигалась все ближе, не теряя строя и не обращая внимания на разрывы от зениток. Да и зениток было мало, и самолеты шли высоко. Куда-то исчезли наши истребители. Все как завороженные смотрели в небо. Сейчас дадут прикурить! Главный вопрос — где развернутся немецкие бомбовозы. Если над нашими головами, то бомбежка нас не затронет, а если дальше, то будет скверно. Ведь мы даже ровиков не выкопали, ждали, что вот-вот двинемся. Кто-то крикнул: «Ищите готовые щели!» Но где и, главное, когда искать. Поздно. Однако все, и я в том числе, бросились искать хоть какое укрытие. Метрах в 100 от стоянки я обнаружил под мелким ельничком полуосыпавшийся неглубокий окопчик. Вернулся бегом и сообщил Шалевичу. Но в это время первая волна самолетов развернулась над нами и раздался свист и вой десятков бомб. Мы бросились под ближайший «Студебекер», груженный снарядными ящиками, и съежились между двойными задними скатами. Какая-никакая, а защита от осколков. Прямого попадания авось не будет. Раздался грохот разрывов. Пока там, впереди, у реки. Первую партию пронесло! Вторая волна отбомбилась правее, третья левее, а дальше пошли волна за волной. Совсем стемнело. Замолкли зенитки. Подавили или не видят цели? Теперь мы совсем беззащитны, ждем, что дальше будет. Немецкие самолеты повесили массу осветительных ракет и начали непрерывно бомбить и бомбить. Сжавшись в комочек и прижавшись к скатам, мы только слушали этот непрерывный свист, вой, взрывы фугасок и треск рвущихся «лягушек» — этих мелких противопехотных бомб, высыпавшихся десятками из сбрасываемых контейнеров. Вот ближе, ближе летят осколки. Шлепнулись рядом, пролетели дальше… Неужели сейчас грохнет рядом? Нет, разрывы удалились, затем опять ближе… Всполохи разрывов сквозь лесную чащу. Ощущение полной беспомощности и обреченности, вот сейчас накроет… И так минута за минутой, час за часом, непрерывно всю ночь. Голова отупела, никаких мыслей, кроме вялой «авось пронесет». Но вот забрезжил рассвет этой, к счастью, короткой июльской ночи. Бомбежка ослабла. Прогудели последние самолеты, прогремели последние взрывы. Наступила тишина, какая-то непривычная. Ни звука. Пронесло! Батарея, дивизион, весь полк не пострадали. Ни одного раненого, мелкие вмятины на машинах от осколков — не в счет. Другим, кто ближе к переправе, кто справа и слева, ох как досталось. Все вылезли из своих укрытий радостные, что все обошлось, что повезло. Вылезли и мы с Шалевичем и, отряхнувшись и поправив форму, направились к штабной машине. Подошли, остановились. И тут вдруг земля перед моими глазами поднялась, и я грохнулся на землю. Что такое? Поднялся, отряхнулся, сделал шаг, остановился и тут же опять упал на землю. Не могу стоять, отказал вестибулярный аппарат, наверно, от нервного напряжения ночи. Идти еще могу, а стоять — нет. «Что с тобой, может, в медсанчасть?» — спросил Шалевич. Я махнул рукой: «Не надо, просто нервный шок, немного отлежусь, принеси только завтрак, вот котелок…» Действительно, полежал, глядя в чистое голубое небо, съел принесенную кашу, запил сладкой водичкой и стал отходить, хотя голова все еще оставалась дурная. Все оживленно обменивались новостями, ждали, что будет дальше. И тут выяснилось, что неподалеку от нас под утро контрразведчики нашли и захватили немецких наводчиков, парень и девушка-радистка, наши, русские, из пленных. Может быть, поэтому немцы так быстро нашли переправу, а нас обошла основная бомбежка? Но размышлять было некогда, да и бесполезно. Вскоре раздалась команда «По машинам!», и мы тронулись к другой, еще только наводимой, переправе несколько выше по течению Вислы.

Опять, рассредоточившись, остановились в лесочке, в густом мелколесье. Предстояла ночевка, пока организуют переправу. Рыть ровик не хотелось. Выбрал ямку, постелил шинель на теплую землю, вещмешок под голову. Кругом ветки кустов, сквозь которые просматривается небо. Ползают букашки. Тихо, мирно. Вспомнилась прошедшая ужасная ночь, далекий призрачный дом и мысли о завтрашнем дне: как переправимся, что ждет на плацдарме и удастся ли вообще выжить… Тогда и впоследствии я редко думал о будущем, жил только настоящим. А здесь сказалась прошедшая ночь и неопределенность того, что будет завтра. Ночь прошла тихо. Громыхало где-то далеко. Спали до первых лучей солнца. Вот и забрезжил рассвет. Прозвучала команда: «Всем по машинам!» Двинулись на малой скорости, соблюдая большую дистанцию между машинами, к переправе. Все напряжены до предела, но впереди тихо. Немцы еще не разведали эту только что сооруженную ночью переправу. Она хорошо замаскирована и представляла собой понтон-паром для одной машины с пушкой. К понтону присоединен канат, концы которого тянутся к лебедкам на правом и левом берегах, причем обе лебедки и подъезды к ним затенены густыми кронами деревьев. Разглядеть переправу с воздуха можно, только когда понтон движется по реке. Подъезд к переправе тоже среди деревьев лиственного леса, так что замаскировались хорошо. Вот переправляется первая машина, а мы остановились метрах в 20 от берега под кустистым деревом. Машина заурчала уже на том берегу. Через несколько минут, когда понтон вернулся, нам махнули рукой и мы медленно въехали на настил понтона. Заработали лебедки. Понтон тихонько двинулся на тот берег. Только бы не появились «мессеры». Небо голубое, чистое, с редкими облачками. Томительно тянутся минуты переправы. Вот и другой берег. Быстро съезжаем и во весь дух поднимаемся на левый берег, въезжаем в густой сосновый бор, догоняем первую машину и останавливаемся. Ждем остальные машины дивизиона. Удача. Все три батареи переправляются благополучно. Противник обнаруживает переправу позже, но нас это уже не касается. Трогаемся и вскоре останавливаемся на опушке могучего бора. Здесь позиция нашей батареи. Еще утро. Недалеко, в одном-двух километрах, слышны пулеметные и автоматные очереди. Там передовая. Комбат с разведчиками почти бегом идут к передовой оборудовать НП, в батальон, который ведет бой и который мы должны поддержать. Связисты Иванов и Головин быстро тянут связь следом. Огневики спешно оборудуют позиции под наши пушки. Меня оставляют на батарее в резерве, хотя я надеялся, что отправят на промежуток. Вместо дежурства в этот раз я, по решению помкомвзвода Фисунова и старшины, должен буду вскоре нести обед и, если понадобится, необходимую утварь на передовую, а там по обстановке, вдруг придется кого-то заменить. Пока ложусь отдохнуть у кромки леса, прямо под куст, буквально усеянный ежевикой. Никогда не видел таких крупных ягод и в таком количестве. Полакомился, задумался. На душе как-то тревожно, хотя я уже привык к фронту, к существующему порядку. Но сейчас мы на плацдарме, и жди наступления немцев, которые попытаются нас скинуть в реку. Да и не люблю я эти походы с обедом. Они кажутся мне непрестижными, хотя гораздо опаснее, чем дежурства на промежутке и даже на НП, когда там все устроено и нет прямой атаки противника. Вообще, любые походы на НП опасны. Идешь или ползешь ничем не защищенный, а на НП или промежутке всегда есть защита — ровик, траншея или блиндаж.

Вскоре начало стрелять одно орудие. Значит, наши уже оборудовали НП и ведут пристрелку по немецким позициям. Пролетела группа «мессеров». Вскоре справа и слева по реке послышалась бомбежка. Бомбят переправы. Успело ли переправиться достаточно войск и техники? На передовой усилилась стрельба. Слышны частые минометные налеты. Вот и обед. Поел на кухне без аппетита, хотя завтрак был скудным и давно. Повар налил полный 10-литровый термос, наложил большой котелок каши с тушенкой, привязал узелок с хлебом. Я взгромоздил все на себя, взял карабин — лишняя тяжесть, но мало ли что. Старшина напутствует, чтобы шел осторожно, не спешил, «видишь, что начинается?..». Это о немецкой контратаке. Даже благословил. Видно, что он понимает опасность похода и не считает его непрестижным. Но у меня другое мнение. Встряхнулся и пошел по «нитке», недавно проложенной связистами. Пересек поле и углубился в лес. Иду по узкой лесной дороге. Впереди уже непрерывная стрельба и разрывы мин и снарядов. Изредка слева и справа падают снаряды. Я приседаю, но мешает термос. Как проскочить? Лес кончился. На опушке промежуток. Там окопался наш телефонист, помнится, Головин. Я прилег рядом и осмотрелся. Впереди полностью сгоревший и разрушенный поселок. Только кое-где видны фундаменты построек и остовы печек. За поселком купы деревьев вдоль извилистой речушки или оврага. По ту сторону немецкие позиции, по эту наши. Уточняю у Головина, каким путем добраться до НП. Он указывает на одну группу деревьев и говорит, что там блиндаж НП, туда протянута связь, которая все время рвется из-за минометного обстрела. Недавно перед моим приходом Иванов, связист с НП, ликвидировал очередной порыв связи, и она пока держится. Да и я все сам вижу. До блиндажа метров 100–150. Все пространство простреливается минометным и артиллерийским огнем. Вдобавок пулеметные и автоматные очереди. Правда, последние вроде идут в основном по передовой, по первой линии траншей, по пехоте, что хорошо видно по трассирующим следам. Прикидываю, как пробежать этот участок. Вдоль поселка непрерывно лопаются в воздухе бризантные разрывы, посылая вниз, на землю, свои смертоносные осколки. Замечаю, что они перемещаются туда-сюда, справа налево и обратно. Минометные налеты следуют с немецкой пунктуальностью через 4–5 минут. Надо проскочить в паузу между налетами и когда бризантные разрывы еще в стороне, справа или слева. За одну пробежку дистанцию с термосом, котелками и карабином не преодолею. Правда, карабин решил оставить у связиста. Все равно не преодолеть дистанцию за 3–4 минуты. Выбираю на глаз какую-то развалину, уже за бризантными разрывами. Проклинаю свою близорукость. Возможно, это бугор. Ладно, сойдет и бугор. Теперь надо выбрать благоприятный момент. Выжидаю. Вот кончается минометный налет, а разрывы бризантов еще в стороне. Вскакиваю и во весь дух мчусь к развалинам. Сваливаюсь в небольшую ямку за невысокой кирпичной кладкой (очевидно, остатки фундамента). Термос давит по спине.

Бешено стучит сердце, сейчас выскочит! Перевожу дух, глядя в небо. Там так безмятежно, как дымки, рвутся бризантные разрывы. Ближе, ближе, затем уходят в сторону. Двигаются почти по прямой. Мне они уже не страшны, я проскочил опасную зону. Переждав пару минометных налетов, опять вскакиваю и бегом к заветной куще. Вот и вход в землянку-блиндаж. Вваливаюсь туда прямо на Шалевича.

— Ты откуда и зачем здесь? Тебя ведь оставили в резерве.

— Принес обед.

— Какой к черту обед, видишь, немцы лупят! Голову нельзя поднять! Связь и та то и дело рвется, хотя протянули две нитки. Иванова уже ранило, лежит в другой землянке. Наступление захлебнулось, только отбрехиваемся.

— Старшина приказал принести обед. Вот суп, каша, хлеб.

— Дурак старшина! Рисковать из-за обеда! Ладно, вроде чуть стихло. Разольем по котелкам, а ты живо обратно. Возможно, немцы в контратаку пойдут. Ты здесь не нужен. Сиди на батарее… Позовем, когда потребуешься на замену. Комбат, Комаров, Дубровских с рацией и Сашка Хвощинский и Гиянитулов рядом в траншее, наблюдают и огонь корректируют. Я только что оттуда, поем, передохну и сменю Сашку.

Примерно такой разговор состоялся на НП. Разлив все по котелкам ребят и оставив принесенный котелок с кашей, Шалевич приказал мне немедленно возвращаться. Обстрел опять усилился. Так не хотелось опять бежать через насквозь простреливаемый участок! Шалевич указал более безопасный путь по лощине, хотя он и длиннее. Переждав очередной налет, я короткими перебежками и с пустым термосом вернулся на промежуток, взял карабин и уже спокойно, расслабленно возвращался по знакомой лесной дорожке. Сзади загрохотало еще сильнее. Там что-то нехорошее происходит. Прошуршали над головой снаряды и разорвались где-то в районе наших позиций. Но мне сейчас все равно. Только дойти и брякнуться отдохнуть. Лес кончился. Вон через поле и наши позиции. Вечерело. Надо же, как долго ходил!

Пришел в батарею, скинул термос на кухне, доложился старшине и узнал новости. В районе соседней 5-й батареи немцы прорвались и вышли прямо на огневую позицию. Была рукопашная схватка. Немцев отогнали. Там большие потери. Наш участок пока держится, хотя после моего ухода немцы перешли в наступление (недаром я слышал грохот). Правда, сейчас стихло. Позднее я узнал, что Шалевич чуть не попал к немцам. Он лег в блиндаже отдохнуть и заснул. А немцы слегка потеснили нашу пехоту, и все, кто был в траншее, отошли вместе с пехотой на 200–300 метров. Блиндаж с Шалевичем оказался в расположении противника. К счастью, грохот разбудил его, и, выглянув из блиндажа, он увидел невдалеке, прямо перед собой, немецкий танк и услышал немецкую речь. Схватив автомат, он по-пластунски пополз среди кустов и вскоре вышел на своих. Говорил позже, что если бы его заметили, то все, хана ему, конец.

Пока мы на огневой обсуждали новости и гадали о дальнейшем, со стороны переправы стал нарастать шум, и вскоре мимо нашей батареи, вперед и левее, двинулась большая колонна средней и тяжелой артиллерии на тягачах. Куда это они? Там же передовая, а они всегда сзади нас. Значит, там прорыв! А здесь удалось переправить много техники! Теперь жди нашего наступления. Вот дадим жару! Все повеселели. Опасность, что нас сбросят в Вислу, миновала. Прошла еще группа танков и вереница пехоты. Вскоре стемнело, бой впереди вначале усилился, но вскоре затих, и мы узнали по связи с передовой, что немцы и на нашем участке отошли, испугались окружения. Теперь жди переезда на новое место. Плацдарм отстояли!

Пока я отдыхал от пережитого, а потом, когда стемнело, первый раз за последние дни спокойно уснул под знакомым кустом ежевики, завернувшись в шинель, на передовой происходили драматические события. После отхода немцев НП нашего дивизиона и батареи продвинулись вместе с пехотой вперед и расположились на кирпичном заводе, точнее, среди его развалин. Настала ночь. Справа и слева постреливали. Сплошной линии обороны не существовало. Немцы ракет почти не пускали. Обстановка была не ясна. Пехоты рядом не было. Выждав некоторое время, комдив Козиев решил уточнить, что впереди, и посмотрел на наших разведчиков Абрашу Шалевича и Сашу Гиянитулова, кого послать. Выбрал последнего, и Саша, захватив автомат, скрылся в темноте. Прошло 10, 20 минут, может, около получаса, впереди было тихо, а Саша не возвращался. Все забеспокоились, насторожились. Начало слегка светлеть. Тогда Шалевич ползком, среди редкой травы и кустов, направился вперед и через 50–100 метров обнаружил убитого Сашу. С него были сорваны награды и захвачен автомат. Очевидно, он наткнулся на немецких разведчиков и они по-тихому его «убрали». Шалевич прислушался, присмотрелся, но никаких признаков немцев не обнаружил. Они ушли, отступили дальше. Вернувшись, он доложил о случившемся. Сашу перенесли к заводу и вызвали машину. Уже быстро светлело, и тут поступила команда сменить позицию. Нашего Сашу (Рашида) перевезли и быстро, пока все готовились к переезду на новое место, захоронили. Мы лишились самого смелого разведчика и хорошего товарища.

Вот и новая огневая позиция на поле перед густым сосновым лесом. День теплый, солнечный. Вдалеке, за лесом, слышна легкая, какая-то ленивая перестрелка на передовой. Изредка автоматная или пулеметная очередь, еще реже минометный налет. Немцы и мы заняли оборону. Затишье на фронте. Самая спокойная обстановка. Они и мы интенсивно окапываемся. Огневики начали оборудовать свои позиции под пушки, а мы, взвод управления, направляемся на сооружение НП.

Теперь меня взяли на НП вместо погибшего Гиянитулова. Идем группой: радист Степанов с рацией, три разведчика-наблюдателя, Шалевич, Хвощинский и я со стереотрубой, лопатами, топором и пилой. Во главе — младший лейтенант Комаров. Состав группы, кроме Комарова, полностью молодежный, от 17 до 22 лет.

Сначала зашли на НП полка в самой гуще леса. Там разведчики и связисты уже соорудили здоровую вышку до верхушек деревьев. Поднялись на верхнюю площадку. Передовой за лесом почти не видно, видно только поле за передовой. Что они будут наблюдать? Спустились и пошли дальше. Редкие очереди все слышней. Вот и опушка. Где-то рядом протарахтел и замолк наш «максим». Прилегли на самой кромке леса. Впереди поле, а метрах в 70–100 овраг, обозначенный купой деревьев. По эту сторону наши траншеи, по ту немецкие. Где и как удобнее оборудовать НП? Обычно НП оборудовали на самом переднем крае, в пехотной траншее или около. Но здесь оказался плохой обзор, так как траншея была в низине, на склоне оврага. К тому же она хорошо просматривалась с немецких позиций по ту сторону оврага и НП быстро бы обнаружили. Решили рыть блиндажик на 6–7 человек в глубине леса, в нескольких метрах от опушки. Но где установить стереотрубу? Вначале последовало стандартное предложение: вырыть и замаскировать на поле, метрах в 20–30 от опушки, ровик, установить там стереотрубу и протянуть от ровика до блиндажа ход сообщения (узкую траншею), тоже замаскированный. Но это требовало большой работы, причем короткой июльской ночью. И тут я предложил установить стереотрубу на сучковатой развесистой сосне, которую я заприметил невдалеке на опушке, и рядом рыть блиндаж. Перед сосной росло несколько мелких сосенок, маскировавших ее, а наверху было несколько толстых разлапистых ветвей, где было удобно соорудить миниатюрную незаметную со стороны площадку для наблюдения. Обзор был превосходный, но позиция была опасно уязвима для любого пулеметного и даже автоматного обстрела. Предложение было необычным. Особенно возражал Шалевич. Перед его глазами стоял случай с Анацким под Калинковичами, когда тот полез на дерево и был тут же убит. Я знал об этом, но знать одно, а видеть собственными глазами — другое. Лейтенант Комаров колебался. Между мной и Шалевичем возник спор примерно такого содержания:

— Ты соображаешь, что будет? Как только заметят что-то подозрительное, сразу снимут очередью из пулемета! Да и случайно могут зацепить при обычном «прочесывании передовой», и поминай как звали, — говорил Шалевич.

— Не заметят, — отвечал. — Правда, сидеть придется весь световой день тихо, шевелиться аккуратно, да и за густой хвоей они наблюдателя так далеко не разглядят. А прочесывание идет обычно понизу, по траншеям, и больше ночью, а днем обычно редко, — возражал я. — Кроме того, сейчас затишье, наступления не предвидится, и за несколько дней можно будет засечь много точек.

— А как выдержать такой длинный день? Ты сможешь просидеть 14–16 часов не шевелясь? А пить, есть как? А солнце припечет?

— Я выдержу, если хорошо оборудовать сиденье, а легкое шевеление незаметно. Пить можно из подвешенной фляжки, есть не обязательно. Только плотно позавтракать, да и бутерброд сжевать можно, если невтерпеж. От солнца там густой навес веток, а дождя пока не предвидится. Да в сильный дождь можно и незаметно слезть.

— Конечно, заманчиво, но опасно, помнишь, как Анацкого срезали, когда полез на дерево под Калинковичами?

— Так там было наступление! Жуткая стрельба. Да, и он полез на дерево днем, и это было глупо. Я первый полезу. Ну, не выдержу, соскочу. Смотрите, какое сучковатое дерево. Залезать и слезать легко.

Мы были молоды и, несмотря на опыт, неосторожны. Кроме того, я так горячо отстаивал идею, что решили рискнуть. Если не выйдет, сделаем НП, как обычно. Вечером оборудовали площадку на толстых ветках на высоте 8–10 метров. Старшина раздобыл и принес очень удобную подушку. Протянули связь, закрепили стереотрубу. Я замаскировал все так, что даже в десятке шагов почти ничего не видно. Оставили только обзор для окуляров стереотрубы.

Утром, еще не рассеялся туман, я плотно позавтракал, захватил фляжку с водой, залез, хорошо, даже удобно устроился. Ноги на ветках, за спиной ствол, руки свободны. Надел трубку телефона, настроил стереотрубу под свое паршивое зрение и стал наблюдать, поворачивая окуляры вправо — влево. Как здорово все видно! Не то что с земли. Да и близорукость не мешает. Уже в первые полчаса я обнаружил еще не законченную немецкую вышку для НП, блиндаж, куда в течение всего дня шныряли военные (с земли ничего бы не увидели). Значит, здесь командный пункт. «Привязал» обнаруженное к реперным точкам и сообщил все вниз в блиндаж. Там Комаров с Шалевичем нанесли эти цели на карту и сообщили комбату. Затем, в течение дня, засек дорогу, тянущуюся за немецкой передовой, по которой довольно часто курсировали машины, еще что-то. До часу или двух дня я не чувствовал утомления. Был возбужден и как-то по-детски доволен своей «работой». Потом стал уставать, но было вполне терпимо. Потихоньку разминался. Стреляли редко и, как я и предполагал, все понизу. Только после 16–17 часов почувствовал утомление и стал часто поглядывать, как заходит солнце. Но вот стало слегка темнеть, появился туман, и я с облегчением слез с дерева и стал энергично разминаться. Поел с аппетитом и завалился спать в блиндаже.

На другой день была очередь Шалевича. Он позавтракал, но тянул с подъемом на дерево, а уже здорово рассвело. Видно было, что эта затея ему не по нутру. Но делать нечего, и он залез. Однако долго сидеть неподвижно не смог и стал заметно шевелиться. Мы забеспокоились и крикнули, чтобы не суетился. Но тут раздался треск от неприятельского пулемета. Полетели сучья, и Шалевич стремглав скатился вниз. Мы залегли, не подымая головы. Прошла еще одна короткая очередь, и все стихло. Было неясно, заметили ли наш НП или это «профилактика». Но наблюдение с дерева прекратили, перешли на обычное, окопное устройство НП. Обзор неважный, но зато спокойнее и привычнее. Пришлось опять копать и маскировать позицию.

Через пару дней утром Комаров отправил меня и еще одного связиста на батарею, помыться и заодно вернуться с обедом и сухим пайком. Мы возвращались в батарею теплым летним лесом. Передовая с ее редкими перестрелками удалялась, обычное напряжение, когда там находишься, спадало, и было ощущение, что идем на отдых. Вот кончился лес. На поле видны огневые позиции нашей батареи, а у опушки кухня с землянкой старшины и повара. Одно орудие начало стрелять. Очевидно, шла пристрелка по нашим реперным точкам. Следовало ждать ответных действий противника. Но мы были в стороне, в лесу, у нас было ощущение тыла, хотя до передовой каких-то 2–3 километра. Помылись, подкрепились на кухне, чуть отдохнули, лежа на сухой траве под деревом, и, захватив пропитание, двинулись обратно. Только отошли на 20–30 метров от кухни, как в нескольких метрах сзади раздалась серия взрывов. Меня обдало воздушной волной, пороховым дымом. Просвистело несколько осколков. Мы уткнулись в землю, помнится, в мелкую ямку. Я оглянулся и увидел свежую воронку буквально в 2–3 метрах от себя. Чудом не накрыло снарядом и только потому, что снаряд перелетел через меня, разорвался сзади и основная масса осколков ушла вперед. Если бы он упал перед нами или это была бы мина, то нас могло изрешетить.

Если бы! Сколько еще было и будет этих «если бы», счастливых и не совсем. Конечно, привыкаешь на передовой ко всему, но подспудно, внутри, сидит напряжение и готовность к немедленной реакции. Отпускает только, когда отходим в тыл или отдыхаем в блиндаже в периоды затишья.

Но я отвлекся. Ждали следующего налета, перекатившись в расположенную рядом ямку. Опять просвистело и ударило, но уже чуть дальше. Очевидно, немцы все же засекли батарею по стрелявшей пушке и хотели подавить ответным огнем, но засекли неточно, и снаряды падали чуть в стороне, рядом с кухней. Если бы мы чуть задержались, буквально на минуту-другую, то как раз угодили бы под налет и вряд ли бы легко отделались. После второго налета мы вскочили и бегом углубились в лес, подальше от опасного места. Вот тебе и тыл! Все тихо, спокойно, и вдруг бац, обстрел. Таковы будни близ передовой. Убьют или ранят, а может, и пронесет — такова судьба даже в затишье.

Только мы вернулись в блиндаж на НП, как пришел приказ немедленно свертываться и быстрей обратно на батарею. Переезжаем. Всегда так. Только обустроишься, приказ переезжать на новое место. Весь труд насмарку. Впрочем, придут другие, и им, возможно, пригодится то, что мы нарыли. Пока смотали связь и вернулись, огневики уже цепляли орудия к машинам, кухня свернулась и была «пристегнута» к хозяйственному «Студебекеру». Мы быстро погрузились, и батарея выстроилась в походную колонну на опушке леса. Вскоре двинулись в обратную от передовой сторону, к реке, к Висле, прочь с плацдарма. Куда же нас перебрасывают? По дороге встретили другие бригады и полки нашей дивизии. Значит, всю дивизию перебрасывают с плацдарма на новое место! Возможно, к Варшаве. Там, севернее, слышны частая канонада и бомбежки. Вот и Висла. Здесь уже добротная понтонная переправа. Много зениток. В воздухе барражируют наши истребители, прикрывая переправу. Закрепились хорошо. Мы переезжаем на другой берег и после короткой остановки едем в тыл. Сначала по проселкам, а потом по шоссе на восток. Все дальше от фронта и все быстрее. С короткими остановками на дозаправку. Куда же нас перебрасывают? Уж, конечно, не под Варшаву!

Вот уже и фронта не слышно. Мелькают польские поселки. Очередная остановка в небольшом селе. Слезаем, разминаемся. Подходит пожилой поляк с косой. Спрашивает тревожно: «Отступаем, пане?» Мы смеемся и отвечаем, что нет, это уже невозможно. Нас просто перебрасывают на отдых. Кивает, что понял. Отходит, и видно, что не верит ни единому слову, сомневается. А как не сомневаться! Чего он только не повидал!

Сплошной поток артиллерии разных калибров (целая дивизия!) мчится прочь от фронта. Но нет немецкой авиации, не слышно шума приближающегося фронта, нет отступающей пехоты, только артиллерия.

Мы сами гадаем, в чем дело. Господствуют две версии. Нас отводят на отдых или собираются отправить… на Дальний Восток. Очевидно, готовится война с Японией. Нигде об этом не говорится официально и даже полуофициально. Но мы чувствуем, что так и будет. Вся логика войны говорит об этом. Есть абсолютное зло — это фашизм, особенно германский, и доктрина японской военщины о господстве японцев на Востоке. А тайные договоренности с нашими союзниками, по существу, секрет Полишинеля. Так думали многие, так думал я, так и получилось.

Мы непрерывно едем, останавливаясь только на дозаправку и короткий отдых. Уже поздно вечером оказались под Брестом, в глухом лесу. Приказ — разбить лагерь по всем правилам. Опять, в который раз, копаем землянки, выстроив их в линеечку, побатарейно. Часть ребят нарядили сооружать большую полковую баню. Старослужащие твердят, что все это временно. Только построим баню, а нас опять перебросят. Сколько раз так было! Общее ощущение, что все это временно. Вот-вот поступит команда к перемещению. Лишь бы не в Азию, не к Китаю! Лучше обратно в «свою» Европу. Здесь уже все понятно, хотя и намного опаснее, чем в Азии. А там все начнется только после разгрома Германии. Опять будут осточертевшие строевые занятия и скудный тыловой паек. Так думало большинство. Скоро немцам крышка. Хочется участвовать в разгроме немецких полчищ. Работа идет наспех, без энтузиазма, кое-как. Лишь бы быстрее закончить. Прошло 2 или 3 дня. Закончили землянки. Закончили и баню. Завтра пойдем мыться.

Темнело. Вдруг прибегает старшина и гонит нас в баню. «Быстрее, быстрее, кто не хочет быть грязным! Завтра нас перебрасывают, и когда удастся помыться — неизвестно…» Срочно раздает белье, мы мчимся в баню и моемся, моемся не очень горячей водой, обливая друг друга из шайки. Так приятно почувствовать себя чистым и надеть чистое белье! Нас торопят, пришла другая батарея. Видно, что всем не удастся помыться. Уже темно, а завтра рано утром в поход. Уже прошел слух, что перебрасывают обратно, под Варшаву. Там восстание, а наше наступление застопорилось и стягиваются дополнительные силы. Многие, в том числе я, повеселели, обрадовались. Слава богу, не в Азию! А опасность как-то не страшна. Уже привыкли. Авось обойдется.

Утром, как всегда, выстроились в колонну и двинулись обратно, но уже севернее, по хорошему шоссе, прямо на Варшаву. Опять, один за другим, мелькают польские поселки и городишки. Леса почти нет, погода солнечная, и видно хорошо и далеко. На высотках то тут, то там разбросаны могучие железобетонные ДОТы. Видно, что немцы создали глубоко эшелонированную оборону. Но это не помогло. Прорыв наших войск был столь стремительным и глубоким, что вся эта оборона даже не была организована. Остановить наши наступающие части удалось только у Вислы, за 100–200 километров от места прорыва. Да и то из-за отставания тылов, нехватки горючего, отставания пехоты от моторизованных частей и задержек в подвозе боеприпасов. Разрушенных поселков почти не было, совсем не то что на нашей территории, где сплошь шли развалины и на месте селений торчали полуразрушенные остовы печных труб.

Уже вечерело, когда мы приблизились к предместьям Варшавы. Остановились. Стала слышна почти непрерывная канонада фронта, то усиливающаяся, то затихающая. Мы прислушивались и присматривались к небу. Ждали обычного появления немецкой авиации, но ее так и не было. Плохи, значит, у немцев дела. Вот привычная команда «По машинам!», и мы приближаемся к Варшаве, затянутой дымом пожарищ. Вскоре въезжаем в предместье Варшавы, Прагу, расположенную на правом берегу Вислы. Основная часть города стоит на левом берегу. Проезжаем улицы Праги. Там в основном 2—4-этажные дома, но есть и многоэтажные. Разрушений мало. На улицах непривычно туда-сюда снуют «гражданские», поляки. Мало того, проезжаем мимо какой-то площади, где порядочная толкучка! Идет интенсивный товарообмен. Мелькают шинели и нашей братвы, хотя немного. И это не более чем в километре от передовой, откуда хорошо слышна интенсивная перестрелка. Иногда просвистит снаряд и разорвется невдалеке. Многие пригибаются, но не разбегаются. Просвистело, и опять торговая. Необычно, странно, не укладывается в голове. Возможно, голод выгнал.

Выезжаем на окраину Праги, в пойму Вислы. Здесь поселок с редкими владениями — участками земли с домиками, отгороженными друг от друга забором-сеткой. На открытом месте (кажется, огороды) будет огневая позиция. Разгружаемся. Огневики срочно оборудуют позиции. Потянули связь на НП следом за комбатом с разведчиками. Меня пока оставили в резерве. Землянки рыть не нужно, взвод управления разместился на 1-м этаже пустого дома-развалюхи, на самой окраине жилого массива. Есть свободное время, и я, предупредив помощника комвзвода Фисунова, отправился в штаб дивизиона разузнать обстановку, а заодно ознакомиться с местностью, поговорить с жителями на смеси польского с русским. Авось поймем друг друга. Вот и штаб дивизиона. Здесь узнал, что завтра атакуем немцев, пытаясь форсировать Вислу и закрепиться на том берегу, дальше пробиваться к восставшим. Уже подтянута 1-я польская армия. Она будет освобождать свою столицу, Варшаву. Только артиллерия, танки и авиация нашей Красной Армии. Будет трудно. Немцы (для подавления восстания) уже сосредоточили здесь несколько дивизий СС: «Адольф Гитлер», «Мертвая голова», еще какую-то, много техники. Все дома на набережной заняты немцами и готовы к обороне. Как форсировать Вислу под плотным огнем? Одна или две батареи на нашем участке поставлены на прямую наводку по тому берегу. Артподготовка будет сильной, но вряд ли эффективной, ведь в зданиях легко сохраниться и подавить расположенные там огневые точки весьма затруднительно, а то и невозможно. В общем, многие, и я в том числе, не питали иллюзий насчет завтрашнего наступления. Кроме того, лобовой удар редко бывает успешным и требует много жертв. Уже тогда чувствовалось, что большинство считает наступление и восстание обреченным. Почему не ударили с «нашего» Магнушевского плацдарма на юге в обход Варшавы? Скорее всего, не успели подтянуть тылы и сосредоточить приличную группировку, обеспечить там надежные переправы. Да и при успешном наступлении надо было преодолеть больше сотни километров, а здесь вот она, Варшава, рядом, даже правобережная часть (Прага) уже занята.

Еще раз оговорюсь. Я был солдат, находился на нижней ступени военной иерархии и, конечно, не знал планов командования даже нашей части, не знал и не мог знать о фактическом соотношении сил, об общей обстановке под Варшавой. Но опыт и факты на нашем участке фронта подсказывали, чего следует ожидать и каков будет вероятный ход событий. Более того, анализируя во время и после войны и много лет спустя свое восприятие событий на фронте, я отмечал, что почти не ошибался в прогнозе, как и многие думающие солдаты и офицеры, имевшие, разумеется, приличный фронтовой опыт. Здесь сказывался «солдатский опыт», а всякие рассуждения о разной солдатской (окопной) правде, генеральской правде и т. п. выглядят в моих глазах дилетантскими домыслами. Хотя видение ситуации имело, конечно, разный масштаб. На фронте все хорошо видно. Как идет подготовка к операции или бою, как отвечает противник. И нет оснований считать, что у соседей иначе. Кроме того, надо уметь читать между строк официальную информацию, газетные сообщения и, конечно, уметь переваривать всяческие, порой противоречивые слухи о складывающемся положении дел.

Однако вернусь к повествованию.

Только вышел из штаба и подошел к небольшой площади, где у походной кухни выстроилась очередь поляков за супом и кашей, раздаваемой голодному населению, как раздались крики: «Воздух! Воздух!» Все замерли, готовые нырнуть в ближайшее укрытие, но сначала обернулись в сторону Варшавы, откуда раздавался нарастающий гул армады самолетов. Затарахтели немецкие зенитки. Значит, не немцы! Но кто с вражеской стороны летит и, судя по звуку, в большом количестве? Высоко в небе появился развернутый строй огромных бомбардировщиков, медленно плывущих над городом. Густой хор множества зениток был им нипочем. С самолетов посыпался рой парашютов с грузом. Быстро догадались, что это американские «Летающие крепости», В-2, самые большие и эффективные бомбардировщиков Второй мировой войны. Я впервые увидел эти самолеты и поразился их мощи. Они сбрасывали помощь восставшим варшавянам. Только сколько досталось восставшим с такой высоты? Часть парашютов была сбита зенитками, часть отнесло ветром. Армада прогудела над нашими головами и ушла в сторону тыла. Это был один из челночных рейсов. Вылетали из Англии, бомбили объекты в Германии (сейчас десантировали помощь), садились глубоко в тылу на наших аэродромах, заправлялись, пополняли боеприпасы и обратно, «обрабатывая» по пути заданные объекты.

На площади вновь возникло оживление. Повар черпал из котла и разливал в кастрюльки, котелки, кувшины, бидончики солдатскую пищу, и поляки отходили довольные. Часть благодарила, часть отходила молча. Разговорились с одной полячкой, пожилой, по нашим понятиям (лет 35–40), которая неплохо говорила по-русски. Она говорила о голоде, с ненавистью об оккупантах, их заносчивости, пренебрежении простыми людьми, что-то о восстании. Хвалила польский язык, считая его очень красивым. Но чувствовалась какая-то недоговоренность, что-то было за пазухой. Возможно, предвзятость к «красным», большевикам, а она была из семьи тех, кто бежал из России в Гражданскую войну и, очевидно, поддерживал «белых». К концу разговора мимо, на передовую, прошла польская часть прибывающей 1-й польской армии. Все в конфедератках и новенькой добротной форме. Не то что наша форма из дешевенького ситца или хлопка, да к тому же вся в заплатках!

Свободное время еще было, и я отправился побродить по окраинному поселку с тайной надеждой найти что-либо на огородах. Вышел на просторную сельскую улочку с узкой асфальтовой (или из спрессованной гальки) пешеходной дорожкой. Аккуратный высокий сетчатый забор (подумалось: вот бы у нас так, а то все заборы из штакетника или глухие), калитки на запоре. В глубине тоже аккуратные домики победней и побогаче, но все довольно просторные, с подвалами, где, очевидно, хранились снедь, дрова и прочие запасы. Жителей не видно, спрятались от возможных напастей в своих подвалах, как в бомбоубежищах. Вот очередной домик. На пороге стоят двое: молодой человека и один пожилой. Смотрят в мою сторону. Я остановился и помахал рукой. Пожилой тотчас подошел, открыл калитку и на чистейшем русском языке приветливо пригласил зайти. Зашел. Разговорились. Оказывается, он русский из маленького ярославского городка Данилова. Семья переехала до или после революции. Жена полячка. Надо же! Наш Хвощинский тоже из Данилова. Вернусь и ему расскажу, может быть, заинтересуется. Подошли молодые (17–18 лет) симпатичные парни, следом выбежала очень симпатичная живая девчонка лет 15–16, дочь пожилого. Ей очень хотелось посмотреть на русского солдата. Пожилой рассказал об оккупации и, указав на парней, сказал, что они из знакомой еврейской семьи и всю оккупацию (5 лет!) он прятал их в подвале. Выходили они размяться только ночью. Натерпелись страху. Если бы узнали немцы, то всем был бы каюк! О немцах говорил с ненавистью, хотя отмечал, что попадались изредка очень порядочные люди. Но вездесущие эсэсовцы — это жуть!

Я подумал, много ли было таких спасателей, как мой собеседник? Сомневаюсь. Спасал из корысти? Но какой? Прочил парней в женихи дочери? Но это не повод рисковать всей семьей. Нет, просто мой пожилой собеседник оказался смелым и, очевидно, добрым, совестливым человеком. Парни на смеси польского и русского, немного стесняясь, стали расспрашивать меня о ситуации. Не придут ли вновь немцы? Узнав, что здесь польская армия, парни спросили, как тотчас записаться. «Успеете», — сказал я, подумав, что вот таких неопытных цыплят сразу кокнут. Несколько раз раздавался свист и разрыв немецких мин и снарядов. Они приседали, готовые бежать за спасительные стены дома или в подвал, но я успокаивал, говорил, что это далеко, бьют по передовой, а она, правда, недалеко, около километра. Поговорив, возвращаюсь к себе. Навстречу идет конфедерат, одетый с иголочки! Поздоровался на чистейшем русском, спросил, откуда я. Ответил, что москвич. А он из Чкалова (теперь Оренбург). Тогда всех «русских» поляков призывного возраста мобилизовали в 1-ю польскую армию, в которую впоследствии влилась прокоммунистическая Армия Людова, сражавшаяся с немцами в оккупированной немцами части Польши.

Подозреваю, что «чистых» поляков в этой армии было мало. Она была создана в противовес Армии Крайовой. Последняя состояла из остатков разбитой в 1939 году немцами и частично Красной Армией польской армии, которая вела полупартизанскую войну на оккупированных территориях. Армию Крайову создало и контролировало польское правительство в изгнании во главе с Миколайчиком. Это правительство считалось (и было!) враждебно настроено к СССР и не признавало присоединение к СССР Западной Украины и Белоруссии. Варшавское восстание под руководством Бур Комаровского, возглавлявшего тогда армию Крайову, было плодом деятельности правительства Миколайчика, и его начало не было согласовано с нашим командованием. После войны было много спекуляций по поводу провала этого восстания. Нас, как и союзников, обвиняли в том, что не было оказано должной помощи восставшим из политических соображений и у поляков провалилось Варшавское восстание с чудовищными потерями. Армии Людова и Крайова враждовали между собой, и поговаривали, что между ними были даже стычки. Две враждующие армии отражали раскол в польском обществе и скрытую борьбу за влияние в Польше. Это отдельная тема. Поэтому ограничусь констатацией фактов. Нам же, солдатам, было не до этого. Главное, разбить немцев и иметь побольше союзников.

Поговорив с конфедератом, я вернулся к себе в часть, обменялся увиденным со своими ребятами, написал, кажется, краткое письмо домой, что жив, здоров, все в порядке, поужинал и лег спать. Завтра артподготовка и наступление. Мне приказали идти утром с дополнительными катушками связи на НП, пока идет артподготовка и немцы будут слабо огрызаться.

Утром без аппетита наскоро позавтракал традиционной кашей из перловки с тушенкой и чаем. С началом артподготовки водрузил на плечи катушки и карабин и пустился в путь. Как обычно, двигался по нитке связи, то держа ее в руке, то стараясь не потерять из виду и не спутать с другими черный, гуперовский провод, протянувшийся по земле. До первого промежутка на краю жилого массива дошел спокойно, а далее двигался вдоль улицы перебежками от укрытия к укрытию (здесь от подъезда к подъезду), чутко прислушиваясь, нет ли налета с немецкой стороны. Иногда с шипящим свистом летели мины и рвались невдалеке, заставляя прижаться к стенке или нырнуть в подъезд. В один из налетов нырнул в подъезд и увидел свет в подвале. Спустился, а там сидят 3 или 4 польских солдата. Перед ними фляжка со спиртом. Закусывают. Спросил, откуда они и как дела. Старший махнул рукой и сказал, что дело дрянь. При переправе почти всю роту перебило. Огонь жуткий. Пришлось вернуться. Остались только они, а вечером или завтра опять попытка пробиться. Правда, другой отряд захватил кусок здания на набережной, а дальше ни шагу. А мы не смогли к ним переправиться и помочь. В общем, хана нам. Настроение у всех было подавленное. Кстати, это были «русские» поляки из «нашей» 1-й польской армии. Я пожелал им успеха (авось пронесет!) и опять перебежками от укрытия к укрытию двинулся дальше к Висле. Вот и набережная. На той стороне почти непрерывная стрельба. Чувствовалось, что там жарко. Быстро свернул влево за 5–6-этажный дом на берегу. Здесь НП.

Поднялся (взбежал) по лестнице на предпоследний этаж. В пролетах кое-где пробоины от снарядов и видны кусок реки и тот берег. В полностью разворошенной квартире расположились наши связисты и отдыхающие разведчики, Шалевич и еще кто-то. Дежурный разведчик (помнится, Хвощинский) с Комаровым и комбатом были на чердаке, где оборудован наблюдательный пункт. Они засекают цели и дают команды на батарею. То и дело наверху, справа, слева, ударяясь о стену, рвутся снаряды и мины, но за стенкой не страшно, тем более что снаряды и мины легкие, малокалиберные. Тяжелыми снарядами бьют редко и где-то в стороне. Изредка перебивают нашу «нитку», и дежурный связист бежит связывать разрыв. Сбрасываю поклажу и сажусь отдохнуть. Хочется перекусить (перед походом на НП аппетит отбивает). Роюсь в разбросанном барахле, разбитом буфете и нахожу банку какао! Сто лет не пил его! Шалевич дает немного песку, я тщательно размешиваю, и мы едим его ложками, запивая водой. Не шоколад, конечно, но вкус ничего. Спустился Комаров и подтвердил, что дело дрянь. Немцы усилили нажим, и наши на том берегу еле держатся, а до ночи переправить подкрепление невозможно. Да и ночью тяжело, вешают ракеты и бьют по площади реки. Но все же удается, улучив ослабление огня, проскользнуть на ту сторону, подбросить кое-какие резервы и вывезти раненых. Как и ожидалось, потери большие. Там наш комбат пятой батареи Михаил Данилин с ребятами. Ранило его, но пока держится и корректирует огонь. Поднявшись на НП, я выглянул наружу и увидел реку. Справа рухнувшие и искромсанные пролеты взорванного моста. Вся река в фонтанчиках от мин, снарядов, автоматов и пулеметов противника. Да, через такой заслон не пробьешься, разве ночью, когда обстрел тише и не прицельный, а «по площадям». На том берегу, на набережной, все дома в дымке разрывов. Отсюда не поймешь, где наши, где немцы. Впрочем, комбат и разведчики уже ориентируются. Однако ощущение безнадежности этой операции. Даже при сомнительном успехе будет много крови. Так думают все, с кем ни поговоришь. Понаблюдав, вернулся в комнату, и, когда стрельба по нашему берегу на время стихла, я вернулся «домой» налегке, быстро и без осложнений.

Впоследствии узнал, что в это же время разведчик 5-й батареи Полунин и связист Панчалидзе пробирались на свой НП. На улицах валялся всякий хлам, и нас предупредили, что там много мин-ловушек, надо обходить все предметы стороной. На одной из улиц Полунин увидел консервную банку и из озорства поддал ее ногой в сторону Панчалидзе. Раздался взрыв, и ранило не Полунина, а Панчалидзе! Он вообще оказался неудачником и часто попадал в скверные истории. Однажды, уже в Германии, он стоял на посту у штаба дивизиона. Была ночь. Вдруг он услышал приближающиеся шаги. «Стой, кто идет?» Молчание, и приближающиеся шаги. «Стой, стрелять буду!» Опять молчание. Шаги совсем близко. Мелькнула эсэсовская фуражка. Выстрел почти в упор, и молчун рухнул на землю. На выстрел сбежались все: от начальника караула до обитателей штаба. Оказалось, что молчун — это комбат нашей батареи Ершов. Он был мертв, пуля попала в голову. В чем дело, как такое возможно? Все очень просто. Ершов ходил к соседям. Там хорошо клюкнули. Кто-то дал ему найденную фуражку эсэсовского офицера. Он спьяну натянул ее на голову и так пошел обратно. Окрика, возможно, не слышал, а скорее не обратил внимания. Дело скандальное! Его кое-как замяли, а домой ушла похоронка: «Погиб в бою с немецко-фашистскими захватчиками…» Сколько еще было нелепых смертей по пьянке! Комбатом тогда у нас стал лейтенант Бойко.

Однако пора идти дальше. Следующая попытка наступления сопровождалась большими жертвами. Заняли всего несколько домов на набережной. Готовились к третьей попытке, хотя считали ее безнадежной, и вдруг приказ: вернуть всех с того берега и перейти к обороне. Восстание подавлено, сообщили нам. Действительно, на той стороне Вислы стрельба прекратилась. Сколько же там было жертв среди восставших и гражданских лиц, думали и обсуждали мы.

Сейчас говорят и трубят (!), что мы и союзники не оказали помощи восставшим. Враки! Я сам свидетель и участник попытки помочь. Возможно, опоздали, или было мало усилий с нашей стороны, или, как говорили, восстание не согласовали с нашим командованием, поскольку у Бур Комаровского, мол, было одно желание: опередить нас, самим освободить столицу и создать свое правительство. В результате к подходу нашей армии немцы сосредоточили здесь крупные силы, и пробить здесь брешь было практически невозможно. Может быть, так, не берусь судить. Знаю только, что мы, солдаты и офицеры, искренне хотели помочь. Было много жертв, но не вышло, и мы понимали, что расправа эсэсовцев над восставшими была чудовищной!

Наступило затишье. Нас переместили немного левее, напротив южных пригородов Варшавы, и мы, как и все, перешли к обороне. Стало спокойно и тихо. Редкая перестрелка через реку. Напряжение спало. Наступила передышка, хотя мы понимали, что это ненадолго! Действительно, через пару-тройку дней нас вновь перебросили, уже севернее Варшавы, где сохранялся плацдарм немцев на нашем, правом, берегу Вислы. Приказано ликвидировать их плацдарм и захватить наш плацдарм уже на том, левом, берегу.

Полк занял позиции под Яблонной-Легионовой, и сразу же началась подготовка к наступлению. Наш комвзвода Комаров впервые взял меня с Шалевичем на поиск места и сооружение НП в расположении поддерживаемого пехотного подразделения с последующим дежурством на НП. Это доверие мне польстило. Наконец-то моя близорукость не служила препятствием и я причислился к негласной элите батареи (элитарность и уважение определялись степенью опасности, и все, кто оказывался на передовой с пехотой, удостаивались этой чести). Это было мое первое участие в наступлении в общих рядах с пехотой и потому запомнилось особенно ярко.

Вечерело. Немцы непрерывно огрызались минометным огнем. Догадывались, что готовится наступление. Мы взяли у старшины лопаты (выбирали поострее и крепче, немецкие; наши были значительно хуже, тупые, из непрочного, гнущегося железа), я карабин, а Шалевич автомат за спину и во главе с Комаровым пошли к передовой. Чем ближе, тем отчетливей стрельба и минометные разрывы. Стало понятно, что будет туго, опасно, придется сооружать НП при непрерывном обстреле. Однако мы шли с Комаровым, которому, как я отмечал выше, бесконечно доверяли и знали, что он напрасно рисковать нами не будет и организует все наилучшим образом.

Остановились у второй линии окопов. Уже посвистывали пули, но на излете. Комаров приказал залезть в траншею и ждать его возвращения. Он сам пойдет вперед и выберет место для НП. С этими словами он быстро пошел вперед к слегка заросшей, неглубокой лощине, которая примыкала к первой линии окопов. Лощина и весь передний край почти непрерывно обстреливались из минометов. Мы стояли в траншее бок о бок и напряженно вглядывались вперед, пытаясь определить, куда направился Комаров. Совсем стемнело. Смутно просматривались отдельные деревца лощины и вспышки минометных разрывов и трассирующие очереди автоматов и пулеметов. Прошло минут двадцать, и вдруг у моего левого уха, между мной и Шалевичем, прогудела пуля на излете. Мы шарахнулись друг от друга и пригнулись за бруствер. Несколько сантиметров влево или вправо, и попало бы прямо в лоб. Опять повезло! Сколько еще было этих «повезло». Вот из темноты вынырнул Комаров и скомандовал: «За мной короткими, совсем короткими перебежками». С концом очередного налета мы ринулись к лощине. Комаров вскочил в чей-то блиндаж, вырытый в крутом скате лощины. Мы за ним. В блиндаже находились офицер и связист на телефоне. Тут же со всех сторон раздались удары очередного налета. Посыпался из щелей наката песок. Но в блиндаже не страшно. Отдышались, и Комаров приказал рыть блиндаж рядом, в нескольких метрах от этого блиндажа. «Только в перерывах между налетами! Засвистело, зашуршало, ныряйте в блиндаж. Я договорился, здесь командир нашей роты (или батальона)», т. е. тех, кого поддерживает наша батарея. И вот мы оборудуем НП под обстрелом. Сбросили шинели и оружие. Налет кончился. Мы выбегаем и лихорадочно роем яму под блиндаж, примерно 3 на 3 метра, глубиной 1,5 м. Самое трудное вначале, когда ты на виду и падаешь на землю при каждой очереди над головой. Хорошо, что земля песчаная с тонким слоем дерна. Начали, конечно, сбоку, прикрывшись от пуль довольно крутым скатом лощины, хотя вылезать наверх приходится. Пот льет, сердце бешено стучит. Бросок за броском комьев земли. Чаще, чаще и побольше на лопату. Услышал свист мин, скатываешься в блиндаж. Но вот уже образовался бруствер. Глубже, глубже, и уже не так страшно. Только прямое попадание опасно, а это редкость. Протянули связь из батареи. Яма готова. Привезли напиленные где-то бревна для наката («Студебекер» остановился у траншей второй линии, а оттуда бежишь что есть мочи с бревном). Бревно к бревну, сверху солома, затем земля, и накат готов. Даже два слоя бревен положили. Теперь только тяжелый снаряд пробьет, а это совсем маловероятно. Замаскировали сверху ветками, постелили толстый слой соломы внутри, и блиндаж готов. Рядом ровик для стереотрубы. Каких-нибудь 1,5–2 часа, и вполне приличный НП готов! Правда, повезло, что налеты стали реже и затем совсем прекратились. Это обычное дело, к ночи все стихает. На это и рассчитываем всегда. Установили связь с батареей. Завтра пристрелка и затем наступление. Нет, никто нам не говорил о дате наступления, но опыт подсказывал, что через день начнется. Будет ли удача?

Остаток ночи удалось поспать, растянувшись на толстом слое свежей пахучей соломы. На телефоне дежурил Головин. Днем была пристрелка, притащили еще несколько катушек, попеременно с Головиным я дежурил на телефоне. Предположение о завтрашнем наступлении подтвердилось к концу дня, когда вечером стали подходить и размещаться в окопах свежие части. Близ передовой сосредотачивались танки. Впрочем, это не было для нас новостью, а только уточнением времени начала. Между дежурствами достал из вещмешка несколько свежих брошюрок, в которых были юмористические рассказы Чехова, фронтовые — Алексея Толстого, еще кого-то (тоненькими брошюрками из классиков и советских писателей нас снабжали регулярно). По просьбе окружающих бойцов читал вслух, в том числе и во время артподготовки, когда в наш блиндаж-землянку набились и наши, и чужие. Чеховские рассказики вызывали ответный смех. Толстой тоже вызвал смех, но другого рода — горький и иронический. Помнится, там описывалась ситуация на НП батареи во время наступления, где один за другим гибли связисты, восстанавливая порванную минометным огнем связь под непрерывным обстрелом. Описание было талантливым и для рядового читателя вполне правдоподобным. Но мы сразу почувствовали фальшь. ТАК не ведут себя на передовой, это чистая выдумка. Обидно.

Ночь прошла сравнительно спокойно: чуть более частая перестрелка, в основном со стороны немцев, тихая поступь подтягивающейся пехоты, частые, негромкие уточняющие команды по связи. Слегка забрезжил рассвет. Принесли с кухни завтрак, кашу. Поели, как всегда перед боем, без аппетита, и все напряглись, ожидая начала. Нам было поручено с последними залпами артподготовки по команде, быстро, вслед за пехотой преодолеть нейтральную полосу и тянуть связь. Быстро тянуть, пока противник не очухался и не открыл ответный огонь по хорошо пристрелянной нейтральной зоне.

Началось! Вначале характерный залп множества «катюш», и затем грохот всей артиллерии по всем разведанным целям на передовой и в глубине обороны противника. В нашу землянку, как и в другие, набилось еще множество пехотинцев (многие лихорадочно курили), прячась от ответного огня и недолетов нашей артиллерии. Прошло 5, 10… 30 минут непрерывного грохота. Затем мощный огневой вал по немецким окопам и команда комбата «На выход! Пехота уже пошла!». Я схватил катушку, уже присоединенную одним концом к телефону НП, карабин, вещмешок и вылез наружу. Теперь здесь промежуток, а мне тянуть линию следом за нашей командой (комбат, Комаров, Шалевич, радист, еще кто-то). Огневой вал ползет в глубь немецкой обороны по артиллерийским позициям, дорогам и другим объектам. Следом пехота, за ней мы. На нашем участке передовой тихо, немцы не отвечают. Правда, в стороне работает их тяжелый миномет, прозванный «скрипачом» из-за характерного звука, и справа в отдалении раздаются мощные взрывы его снарядов. Но это не у нас. Хорошо, успешно поработала наша артиллерия, пока что все огневые точки подавлены.

Вместе с другими перебегаю нашу траншею, и уже на «нейтральной полосе». Это болотистая низина, разделяющая наши и немецкие позиции. Раскручивается катушка, висящая на плече. Надо скорее проскочить «нейтралку», пока немцы не отвечают, ведь она вся пристреляна. Смутно различаю «ту сторону», линию немецких окопов, за ними лесок на подъеме. Пехота уже в этих окопах. Там редкие автоматные очереди. Почему? Оказалось, что немцы бежали с передовой, правда, захватив все свое оружие. Наверное, отступили по приказу. Бежать надо по узкой, обозначенной саперами разминированной полосе. Вправо и влево мины, смерть! Я со своей ношей отстаю от своих, хотя жму изо всех сил, бешено колотится сердце, пот заливает глаза. Сзади кто-то сопит, нагоняя, торопится, не выдерживает и обходит слева за полосой! Кричу: «Дурак, мины!» Тут же раздается грохот, и он падает. Все! Убило или оторвало ноги! Не оглядываясь, бегу дальше. Скорее, скорее. Вот и немецкий окоп. Прыгаю в него и валюсь на землю. Добежал! Можно перевести дыхание. Рядом наша команда. Комбат уточняет по карте дальнейший путь. У меня, слава богу, кончилась катушка, и другой связист (кажется, Леончик) присоединяет свою катушку.

Двигаемся перебежками дальше, в гору, сначала по траншее, ведущей в лес, а затем в лесу поверху за комбатом. Теперь я налегке с пустой катушкой, не отстаю. Справа, слева изредка постреливают, а впереди тихо, никого. Значит, немцы драпанули и прорыв, кажется, удался. Двигаемся спокойно, перебежками, но настороженно. Не то что на нейтралке! Прошли 1 или 2 километра. Вот опушка и брошенный немцами блиндаж. Шикарный блиндаж: потолок и стены обшиты строганой доской, аккуратные лежанки для отдыха и даже деревянный пол! Наверно, здесь был штаб. Приказано временно разместиться, выставить часовых. Канонада смолкла. В прорыв должны войти танки, но пока их не слышно. Включили связь, и комбат соединился со штабом дивизиона. Наши батареи уже свернулись и двинулись через нейтралку на новые позиции.

Дальше началось непонятное. Кругом нет пехоты! Надо найти и связаться с ней. Шалевич пошел разведать вперед, а Комаров и еще кто-то вправо, влево и назад. Пройдя осторожно 100–200 метров, Шалевич увидел впереди лесную дорогу и услышал шум шагов. Он спрятался за кустом. Шум усилился. Появилась группа немецких солдат, эсэсовцев, с офицером во главе. Они быстро, полубегом прошли мимо, куда-то в сторону. Шалевич осторожно отполз, бегом вернулся к блиндажу и сообщил новость. Вернулся и Комаров. Оказывается, мы обогнали пехоту и она только медленно подтягивается, заняла рядом позицию и остановилась. На наш взгляд, пехотная часть была слабой, по нашим понятиям, «плохой». Она почти сплошь состояла из необстрелянных новобранцев, в основном молдаван, очень пугливых. При каждом выстреле или полете снарядов они падали на землю, и командир с трудом их поднимал. Да и командиры казались неопытными. Ждали танков, а они не появлялись. Вскоре выяснилось, что они застряли на нейтралке при переезде через болотистую низину. Пехота стала окапываться, так и не войдя в соприкосновение с противником. Стало темнеть. Ощущение какой-то неразберихи и провала наступления. Я надеялся комфортно переночевать в блиндаже, но комбат приказал мне и Шалевичу вернуться с передовой к батарее, которая уже заняла новые позиции недалеко от «нашего» блиндажа, отдохнуть там и ждать дальнейших распоряжений. Завтра опять будет наступление. Мы с сожалением покинули уютный и теплый блиндаж и побрели по связи в батарею. Оказалось, что она почти рядом, на опушке леса. Стало совсем темно. Свернули на кухню, расположившуюся на небольшой высотке, хорошо подкрепились у нашего повара — Коваленко. На передовой стали постреливать. Немцы уже организовали оборону и стали огрызаться.

Пора устраиваться на ночлег. Шалевич предложил устроиться под кухонным «Студебекером», между скатами, хотя в такой обстановке положено обязательно окопаться. «Не рыть ведь ровик на одну ночь!» — говорил он. Легли, подстелив плащ-палатку и завернувшись в шинель. Мне не спалось, охватила тревога: на стороне передовой усиливалась стрельба. Там и сям слышались разрывы снарядов. Значит, немцы ведут пристрелку. Я вылез и стал невдалеке копать ровик. Так будет надежнее. Хорошо, что земля песчаная. Но провозился больше часа, соорудив узкий, но глубокий ровик. Можно впритирку разместиться двоим. Стало слегка светать. Эх, не удастся поспать! Напрасный труд. Шалевич вылез из под «Студебеккера», потянулся, подошел ко мне и хотел что-то сказать. Но тут раздался близкий свист мины. Я рухнул в ровик, Шалевич на меня. Земля затряслась от разрывов, несколько раз ударило совсем рядом. На нас посыпались земля и песок и стало засыпать сверху. Мы были только рады, хотелось зарыться глубже. Налет прекратился. Наверху раздавались крики и стоны. Мы выпрыгнули из ровика. Кругом развороченная земля. Кто-то крикнул, что наш повар Коваленко ранен, кого-то убило, кто-то корчился от ран. Сейчас будет повторный налет, такова тактика немцев. Действительно, вновь свист, мы ныряем в ровик. Хочется зарыться, как крот. Опять вокруг затряслась земля, удары справа, слева, сыплется земля. Одна мысль: только бы пронесло. Налет кончился. Мы, отряхиваясь, вылезли и в который раз убедились, что узкий ровик — почти полная гарантия безопасности даже при плотном налете. Теперь надо организовать помощь раненым. Старшина послал за шофером и, пока он пришел, осмотрел машину и завел мотор; я, старшина и связист Леончик погрузили в кузов нашего повара, который уже потерял сознание, еще двоих или троих раненых и сами забрались туда со своими карабинами. Шалевич отправился на НП, а нам надо срочно доставить Коваленко и раненых в медсанроту! Наш «Студебекер» получил несколько пробоин, слегка подтекал бензин, но мотор работал, колеса целы. Шофер был опытный (Ушаков или Маршалкин). Он развернул машину и погнал напрямик по целине, вниз по склону, слегка виляя между редкими деревьям и обходя окопчики и впадины. Вниз, к линии занятых вчера окопов. «Что? Отступаем?» — раздался тревожный голос из окапывавшейся пехоты. «Нет, раненых везем!» — крикнул кто-то из нас. Скатились вниз, и, к нашему, точнее раненых, счастью, недалеко оказался наш полковой медпункт в нашей санитарной летучке. Перегрузили раненых, старшина вернулся на кухню, а я и Леончик пошли обратно вчерашним путем по немецкой траншее.

Идем по траншее и видим солдата, сидящего на бруствере и обращающегося к проходящим с просьбами, от которых все, слегка задержавшись, отмахиваются и идут дальше. Подходим. Солдат оказался старшим сержантом, очевидно фельдшером, судя по добротной форме и огромной санитарной сумке через плечо. Он просил помочь вынести раненых с еще не разминированного минного поля. Все, естественно, отказывались: какой дурак сам полезет на мины, сначала саперы должны очистить подходы. Фельдшер уже безнадежно посмотрел на нас и произнес: «Что? Тоже не поможете? Там еще, наверно, живые, четверо лежат. Помирать им, значит, без помощи?»

В глазах его стояла такая тоска, и взгляд был каким-то обреченным и умоляющим.

Леончик сразу отказался, а мне стало как-то неловко, хотя понимал, что лезть на мины глупо и бессмысленно. Я, помнится, ответил, что нельзя без саперов, да и зрение плохое, а то бы помог. Фельдшер оживился и стал уверять, что он разведал подход и это недалеко, метров 10–20, вон чернеют тела. «Сам пойду впереди, а ты сзади по моим следам», — произнес он. Делать нечего, и я согласился, хотя в душе ругал себя: зачем ввязался, ведь лезть на мины — последнее дело… Леончик, как и подошедшие солдаты, качал головой и твердил: «Куда лезете!» Но фельдшер уже встал, поправил санитарную сумку и осторожно пошел к раненым. Я следом за ним, стараясь идти след в след и чертыхаясь про себя. Подошли. Зрелище ужасное: на носилках неподвижное тело, а рядом неподвижно лежали четверо, двое поодаль, двое у носилок, все с оторванными, почти по пах, ногами. Обрубки кровоточат и похожи на срез сломанной сосны. Стала ясна картина происшедшего: два пожилых санитара пошли за раненым, возможно по приказу этого фельдшера. Уложили его на носилки и, сделав несколько шагов, подорвались на минах. Фельдшер послал еще двоих. Они также через пару шагов подорвались. Санитаров больше не было, и тогда он, возможно чувствуя угрызения совести, понимая, что он своими необдуманными (возможно, по неопытности) приказами погубил четыре жизни, и желая хоть кого-то спасти, решил идти сам. Но требовался помощник. Все это я прокрутил в голове потом. А сейчас мы уже здесь, на месте происшествия. Фельдшер осторожно зашел к дальнему краю носилок, я остался у ближнего края.

«Этот уже мертв, — сказал он, указывая на носилки. — Его сбрасываем, а кладем другого по моей команде, жив еще, кажется», — он указал на лежащего рядом санитара.

Мы наклонились и только приподняли носилки, как раздался оглушительный взрыв, подбросивший носилки, что-то больно ударило в лицо, стало темно в глазах, и я упал. Свалился и фельдшер. Через несколько секунд раздался его голос: «Мне оторвало ногу!» А я не мог открыть глаза. Они сильно болели. Остальное было цело. «Неужели выбило глаза или я ослеп? И что теперь делать?» Одной рукой стал протирать глаза и пытаться их открыть. Боль, резь, но на мгновение удалось приоткрыть один глаз и смутно увидеть свет и сгрудившихся в траншее солдат, они наблюдали. Значит, не все потеряно, глаза целы! Но как вернуться? Теперь уж никто не подойдет! А фельдшер без ноги, и, возможно, есть еще мины. Придется мне тянуть его самому, но смогу ли? «Ложись на меня, поволоку…» — сказал я фельдшеру, осторожно помог взгромоздиться на спину и пополз на четвереньках к траншее, придерживаясь пройденной нами стежки, изредка, с болью, открывая глаз. Фельдшер помогал здоровой ногой. Повезло! Мин здесь не было, а то бы хана обоим. Вот и бруствер. Я сползаю в траншею. Пытаюсь проморгаться, но удается только моргнуть одним глазом, и все время резь и боль. «Говорили ведь, не лезь! Вот ведь что получилось!» — ворчит Леончик. А получилось пять трупов, еще один без ноги и у меня засыпаны (а может, повреждены) глаза и никакого результата. Замечаю, что фельдшеру, по его просьбе, помогают сесть на край траншеи солдаты, очевидно, из его части. Он открывает сумку и сам(!) перевязывает кровоточащую культю. Это пока, сгоряча. Леончик вскидывает оба карабина на плечо и ведет меня обратно в медпункт.

Наш военврач пытается промыть глаза, но не получается. Мне накладывают повязку на глаза и отправляют на машине вместе с другими ранеными.

По дороге попадаем под артобстрел. Немцы бьют по дороге, но все перелет. Проскакиваем опасный участок и вскоре пребываем в нашу медсанроту. Это полевой госпиталь нашей дивизии, размещенный в лесу. С меня снимают повязку, и врач долго промывает глаза и что-то закапывает. «Ничего, — говорит он, — глаза целы, но сильно воспалены, возможно, от попадания пороха и земли. Пару дней походишь с примочками, а там посмотрим, а сейчас ложись, еду принесут санитары…» Через два дня у меня сняли повязку, и я становлюсь ходячим. Посмотрелся в зеркало. Глаза еще воспалены и слегка побаливают, белки с красными пятнами, но главное, что глаза целы, а остальное со временем пройдет. В общем, еще раз повезло, чудом не подорвался на минах! Остался один вопрос: зачем я полез на минное поле, зная опасность и, скорее всего, безуспешность этого дела. Полез без приказа, при общем неодобрении. Этот умоляющий взгляд и эфемерная надежда спасти кого-то? Не знаю, помню только, что не в силах был отказать, остался бы стыд за себя.

Осмотрелся. Огромная палатка на 3–4 десятка человек плотно заставлена походными кроватями, на которых, не раздеваясь, лежат раненые, укрывшись шинелями. Здесь только легкораненые. Больные в другой палатке. Тяжелые после первой помощи, не задерживаясь, отправляются в госпиталь. Выздоравливающие помогают лежачим. По утрам и днем над головой проносятся «илы». Значит, наступление продолжается. Правда, прибывающие раненые говорят, что оно идет туго. Настоящего прорыва нет. Это видно нам и по косвенным признакам: гул канонады почти не спадает, медсанрота не перемещается. Значит, нет настоящего продвижения. Что-то не учло наше командование фронта во главе с Рокоссовским.

Через семь-десять дней меня выписали в часть «на амбулаторное лечение», это значило, что какое-то время я буду находиться на батарее и выполнять второстепенные, по моим понятиям, задачи, которые я не любил.

Вот и машина из нашего полка, привезшая раненых. Через несколько часов я был уже в тылу нашей батареи у наших «Студебекеров», расположенных в укрытиях. Впереди слышалась почти непрерывная минометная и автоматная стрельба. Шоферы наперебой рассказали мне новости. Наше наступление идет с большим трудом. Уже пару дней не удается продвинуться, застряли в пойме Буга в проклятом треугольнике. Этот Т-образный перекресток дорог, проходящих по дамбам, образует треугольник, огороженный дамбами. С одной стороны дороги наши, с другой — немцы. Небывало близко! Они и мы швыряем друг в друга через дорогу гранаты. Туда и сюда бьют минометы, а пушки или молчат, слишком близкое соприкосновение, или стреляют по более дальним целям. В треугольнике наши, там блиндаж НП в толще дамбы. Треугольник почти непрерывно засыпается немецкими минами. Выслушав эти новости, я через несколько минут был уже у пушек, на огневой, где все сказанное шоферами подтвердилось.

Еще 2–3 дня шел бой без продвижения. Я, как и ожидал, дежурил на кухне, носил в треугольник (через водосточную трубу) на НП еду, патроны, катушки со связью. Эти походы были опаснее нахождения на НП. Попробуй, угадай, когда перерыв в налетах. Несколько раз чудом избегал попадания под мины. Помогали опыт и расчет. Лезешь через трубу, у выхода замираешь и прислушиваешься. Только кончился очередной налет — бегом к НП или от НП к трубе, ныряя в трубу при малейшем свисте. Каждый раз в треугольнике замечаешь 2–3 еще не убранных трупа. Бедолаги, попали под налет. Помнится, что я даже завидовал дежурным на НП, хотя им не сладко переживать почти непрерывный грохот от рвущихся мин и гранат снаружи. Я все же отдыхаю на огневой от этого грохота и прямой опасности.

Наконец, немцы отступили на пару километров, потом еще на три. Запомнилось два момента.

После одного продвижения, только переместился бой, я со связистом тянул дополнительную связь к НП вдоль дороги. Вдруг мы наткнулись на несколько трупов солдат нашей пехоты. Их еще не убрали. Они лежали совсем юные, в новенькой форме, только что убитые, еще не сошла краска с лиц. Это был их первый и последний бой. В кармане у одного лежало письмо из дома и его ответ, который он не успел отправить.

Стало невыносимо грустно. Мать, родные ждут сейчас от него весточки, надеются, а его уже нет…

Очередное продвижение. Я несу на НП, расположенный в центре деревни, обед. Место открытое, а деревня, где расположился НП, непрерывно обстреливается. Продвигаюсь короткими перебежками от укрытия к укрытию (яма, поваленное дерево, разбитое строение…), с трудом угадываю нерегулярные и очень короткие перерывы в обстреле. Иногда казалось, все, попался. Напряжение было чудовищное. Чудом добрался, точнее, ввалился в блиндаж НП прямо на Шалевича. Тот покачал головой и сказал: «Нечего было приходить, обошлись бы до ночи». А у меня разом спало напряжение, и я единственный раз(!) за всю войну попросил закурить и курил с жадностью, пока не отошел. Было обидно: старался, рисковал, а он говорит, что неважно, подумаешь, обед! Вообще, как я уже отмечал, походы на НП были часто опаснее, чем дежурства там.

Перекурил и опять перебежками назад, на огневую, проклиная эту непрестижную работу.

Вскоре продвинулись еще немного вперед и встали в оборону, так и не ликвидировав немецкий плацдарм. Здесь ранило нашего командира взвода Комарова. Стало спокойно, но долго ли будем в обороне? Вновь дежурство на линии, доставка обедов, прокладка дублирующей связи на НП. Как-то иду по линии и встречаю одного из офицеров — москвича (Чалых или Алексеева). Спрашивает: «Кем будешь после войны? Ведь конец не за горами». Ответил, что пока не думаю, надо еще дожить, но если повезет, то пойду в институт. О том, что будет «после», старался не думать, но знал точно, что военным не буду ни за что!

Пока своего рода отдых, читаем, пишем письма и ждем новой команды. Наступила поздняя осень. Прошло немного времени, и прозвучала очередная команда на переезд. Сворачиваемся и перебрасываемся южнее, опять на Магнушевский плацдарм, который мы отстаивали и отстояли летом. Очевидно, сосредотачивают войска для нового наступления.

Марш-бросок, и мы на переправе через Вислу. Теперь здесь несколько переправ, охраняемых истребителями и зенитками. Немцы бросили попытки их разрушить. Не до этого. Успевай только затыкать дыры. Союзники уже освободили Францию и приближаются к границам Германии. В Италии свергли Муссолини. Местные партизаны поймали его и повесили за ноги. Итальянцы выбыли из войны, и приходится их заменять своими войсками, которых уже не хватало. Разгром и конец близки, но фашисты сопротивляются, правда, слабее. Верхушка наци оттягивает конец и на что-то надеется, скорее всего, за свою жизнь цепляется.

Мы спокойно переправились через Вислу и расположились на запасных позициях близ кирпичного завода, точнее его развалин, где летом так упорно воевали. Наступил декабрь, выпал первый снег, небольшие морозы сменялись столь же незначительной оттепелью, но снег не сходил. Нам выдали зимнее обмундирование: теплое белье, толстые ватные брюки, такую же телогрейку, ушанку, теплые рукавицы и, конечно, валенки. В этот раз мне достались новые, добротные.

На запасной позиции разбили лагерь, построив, как под Орлом и Речицами, довольно приличные, просторные, во весь рост, землянки для каждого взвода, с просторными лежанками по обе стороны прохода, печкой (традиционной огромной бочкой с трубой), коптилками из двух сплющенных снарядных гильз с фитилями, дающих приличное освещение и мало копоти. В торце землянки соорудили приличный стол, за которым можно было посидеть нескольким солдатам. При заготовке бревен для землянок в густом, мощном лесу, растущем на плацдарме, впервые пришлось ночевать на открытом воздухе. Разводили огромный костер из крупных поленьев, обкладывали его толстым слоем лапника и, расположившись на нем, ногами к костру, спали, прижавшись друг к другу (так, наверно, ночевали туристы и охотники, когда не было палаток). Зимнее обмундирование плюс шинель при небольших морозах вполне защищали от холода. Костер разводили под густыми развесистыми деревьями, чтобы сверху самолеты противника не заметили.

Передовая была в нескольких километрах, по нашим понятиям, далеко. Она давала о себе знать ставшей уже привычной, приглушенной, редкой артиллерийской и минометной перестрелкой. Напряжения боевой обстановки не чувствовалось.

Распорядок дня был обычный, лагерный. Подъем, физзарядка, туалет, завтрак, занятия общие и по специальности, обед, отдых, политзанятия с читкой газет, ужин, личное время, когда писали письма, читали, просто общались и, наконец, отбой. Периодически ходили в наряд на кухню, часовыми в караул. Вполне мирная тыловая жизнь военного лагеря, за одним исключением: не было ненавистной строевой подготовки.

Прибыло пополнение, в основном 1926 год. К нам попал переведенный из взвода управления полка отличный радист — Саша Фурцев. Мы с ним быстро сдружились. Он моего возраста, окончил 10 классов, ходит только в очках, без них не мог, так как в отличие от меня у него много диоптрий. У нас оказались общие интересы и взгляды. Поскольку он радист, его судьба — быть в основном на НП. Теперь у нас комплект — три радиста (Дубровских, Степанов, Фурцев). Правда, вскоре останется один, но об этом по порядку. Вечерами мы с Сашей, в окружении болельщиков, играли в шахматы, которые дал нам зам по политчасти полка. Выигрывал чаще он, но и мне удавалось. Остальные резались в домино и карты. Часто вспоминали дом, школу, как что-то уютное и, увы, далекое. Обсуждали положение на фронте, спорили, кто первым придет в Берлин: мы или союзники. Большинство, и я в том числе, считали, что, хотя сейчас наступали союзники, а у нас на фронтах затишье, мы войдем туда первыми. Все мы думали, чувствовали, что вот-вот наша мирная жизнь кончится и начнется накапливание сил (собственно, наше прибытие и есть начало накапливания), а затем большое наступление. В конце ноября мы узнали, что командующим нашим фронтом назначен Жуков, а Рокоссовский переведен командующим 2-м Белорусским фронтом. Все поняли, что готовится грандиозное наступление и мы будем участниками главного удара по логову фашистов — Берлину.

Однако пока «мирная» лагерная жизнь продолжалась. Часто я по просьбе бойцов нашей землянки после отбоя по-прежнему пересказывал по памяти что-то из Чехова, Джека Лондона, Алексея Толстого. Обычно это длилось 30–40 минут. Длинные повести пересказывал несколько дней подряд. Это называлось «с продолжением».

Круг друзей у меня расширился. Я ближе подружился с Ядренкиным, Новоселецким, Кириченко. Ядренкин, мой одногодок, — наводчик одного из орудий, сибиряк, очень доброжелательный и сердечный парень. Он выделяется среди всех солдат и сержантов какой-то особой подтянутостью, стройностью, отличной, ладно сидящей гимнастеркой и шинелью (не то что у меня и большинства солдат: мешковатая, грубовато-лохматая, правда, теплая). На нем такая же ладная, просто красивая, шапка-ушанка, а летом пилотка. Лицо чисто русское, приятное, юношеское, без следов бороды. Он всегда доброжелателен и отзывчив. Помню, он дал мне свою красивую ушанку и отлично сидящую шинель, когда нас персонально фотографировали, чтобы каждый мог отправить карточку домой. К сожалению, отдых скоро кончился, появились новые заботы и карточек мы не получили. Новоселецкий, из кубанских казаков, был вычислителем другой батареи. Он много рассказал мне о казацкой жизни в годы перед и во время войны, предателях — казаках и чеченцах, служивших у немцев. Мы часто мечтали о послевоенном времени и строили планы на будущее. Кириченко, о котором я уже говорил, главный вычислитель дивизиона, вел занятия по топографии, методам вычисления координат целей по их засечкам на НП при помощи стереотрубы.

Командиром взвода управления вместо раненого Комарова стал лейтенант Соболев, который после войны стал основным организатором встреч однополчан полка, затем бригады. Заметьте, организатором стал не кто-то из старших командиров, капитанов, майоров, подполковников, полковников, а рядовой лейтенант. Он лично знакомился с каждым солдатом и сержантом. Помню, вызвал меня в свою офицерскую землянку, расположенную в торце нашей землянки. И стал обстоятельно и заинтересованно расспрашивать о семье, школе, кем бы хотел быть после войны, кое-что рассказал о себе, записал домашний адрес. Обнаружилось, что он москвич и жил почти рядом со мной, в одном из арбатских переулков. Впервые разговор с офицером был дружеский, на равных. В целом в армии было что-то в виде границы между офицерами, с одной стороны, и рядовыми и сержантами — с другой, хотя отношения были товарищескими.

Вскоре, к концу декабря, все изменилось. Поступил приказ оборудовать боевые позиции. Мирная жизнь и занятия окончились. Огневики приступили к оборудованию огневых позиций, а наш взвод управления — к оборудованию НП на передовой, в самой первой траншее с обычной задачей разведать на нашем участке огневые позиции противника.

Для блиндажа на НП напилили бревен, ночью рыли бокс в первой траншее. Работали посменно, тихо и осторожно, чтобы немцы не засекли. Жили по-прежнему в лагере, а на ночь очередная смена отправлялась на «Студебекерах» к месту оборудования НП. Когда бокс был готов, стали переносить туда бревна, которые подвозили наши «Студебекеры». Это было значительно опаснее, чем рытье бокса, так как идти надо было к передовой по открытой местности около 100–200 м, которая систематически простреливалась. Здесь в первую же ночь и произошла трагедия.

Помню, наступал вечер. После ужина, в ожидании дальнейших распоряжений, мы с Фурцевым сидели за столом в нашей лагерной землянке и играли очередную партию в шахматы. Партия подходила к концу, когда вошел наш лейтенант Соболев и приказал смене, куда входил Фурцев, быстро собираться и грузиться на «Студебекер», который вез первую партию бревен. Саша встал и сказал: «Оставь партию, завтра доиграем», накинул шинель и вместе с другими вышел из землянки. Я сдвинул доску к стенке. Раздался шум отъезжающей машины, и вскоре стало тихо. Я что-то почитал, растянулся на лежанке и стал засыпать. Вдруг раздался шум подъехавшего «Студебекера», и затем тревожные голоса. Откинулась плащ-палатка, служившая дверью, и вошедший боец сдавленно произнес: «Сашу убило. Привезли… Надо сообщить брату…» Младший брат Саши был писарем полка. Все повскакали с мест: как это получилось? Зашел удрученный Соболев, сел и тихо сказал: «Мы с Сашей несли очередное бревно, он впереди, я сзади. Уже подошли к нашей яме-боксу, как он повалился… Было тихо, немцы стреляли редко… Но вот шальная пуля угодила прямо в лоб… Лучший радист. Зачем я его взял!..» Внесли тело, положили на лежанку, послали за фельдшером, братом и еще за кем-то для составления акта. Я уставился на стол с шахматами и не мог освоиться с тем, что Саши нет и шахматы теперь ни к чему.

Но надо строить НП, и вместо Фурсова послали меня. Похороны прошли без меня, так как я остался на НП. Рассказывали, что брат Саши, Анатолий, впал в истерику, бросался на труп, рыдал, с ним случился припадок, и его отправили в медсанчасть. Брат Саши был прямой противоположностью: истеричный, самовлюбленный, умеющий притом использовать обстановку в своих целях. Он устроился писарем штаба полка за грамотность и свой почти каллиграфический почерк. Находясь в штабе, он быстро получил звание мл. сержанта и при каждой «раздаче» наград стремился включить и свою фамилию на медаль, а лучше на орден. Помню, он в открытую сетовал, что не может пока получить орден Красного Знамени. Однако надеется на удачную операцию, где восполнит этот «пробел» при массовом награждении. Это была просто наглость. К концу войны он, находившийся в тепличных условиях штаба, имел набор наград, превышающий набор у солдат и сержантов, которые действительно непосредственно участвовали в операциях. Но это к слову, как элемент сложных фронтовых отношений.

Цела ли сейчас могилка Саши Фурсова, оборудованная тогда с пирамидкой, увенчанной звездой, вырезанной из консервной банки? Она там, в Польше, на воинском кладбище у кирпичного завода близ города Магнушева.

«Студебекер» с бревнами, на которых сидели я, помкомвзвода Фисунов и еще несколько человек нашего взвода, двинулся к передовой по знакомой дороге, сначала быстро, потом все тише и тише, чтобы не шумел мотор. Подъехали к редкому и низкорослому леску. За леском просматривалась широкая низина, которая была разделена траншеями линии фронта примерно пополам. Здесь мы, там немцы, которые, как всегда, интенсивно освещали передовую, непрерывно пуская ракеты. Осторожно сбросили бревна, и «Студебекер», негромко урча, удалился. Мы взвалили по бревну на двоих на плечи, быстро преодолели лесок и вышли на низину. Впереди шла пара, знающая дорогу. Второй шла наша пара. Я впервые увидел линию фронта ночью воочию, благодаря нескончаемой цепочке взвивающихся ракет, тянущейся далеко вправо и влево. Там и сям, дальше и ближе пунктиром светились пулеметные и автоматные очереди от немцев к нам и от нас к немцам. Минометы молчали. Была обычная в обороне «мирная» ночная обстановка позиционной войны. Сверху с самолета эта линия фронта выглядела, наверное, завораживающе для новичка и служила ориентиром для бывалых пилотов. Мы двигались перебежками, зорко наблюдая за движением трассирующих пунктиров, готовые тотчас упасть при их приближении. Прямую опасность представляли только внезапная очередь в упор или шальные пули. Здесь как повезет. Час назад не повезло Саше. Вот траншея и наша яма-бокс. Рядом валялись принесенные ранее бревна. Сбросили свою ношу и бегом за следующей порцией.

Закончив переноску бревен, перешли к более безопасной работе: соорудили накат, застелили его соломой, засыпали накат землей, почти вровень с поверхностью, прикрыли для маскировки травой. Блиндаж готов. Протянули связь, оборудовали напротив блиндажа ячейку под стереотрубу, застелили пол блиндажа толстым слоем соломы, навесили на вход плащ-палатку, и НП батареи зажил обычной жизнью. Днем искали и засекали стереотрубой цели и намечали реперные точки. Дежурили по очереди на телефоне и ночью в карауле.

Шел день за днем относительно стабильной жизни. Редкие дневные минометные налеты, редкая перестрелка не вызывали тревоги. Временами шел снег, слегка морозило (Польша, а не Сталинградские степи!). Под снегом наш блиндаж стал вовсе незаметным. На всем фронте от Прибалтики до Карпат было затишье. Из газет мы узнали, что немцы, перекинув часть войск, ударили по англо-американским войскам на западе и наступают в Арденнах. И это при подавляющем превосходстве в авиации союзников, которая день за днем бомбила города, заводы и железнодорожные узлы Германии! Неважные, слабые вояки наши союзники, заключали мы, предчувствовали, что скоро будет наше наступление. Действительно, стали прибывать свежие части, артиллерия. Пока основная масса сосредотачивалась в тылу, в лагерях, недавно наших. Приближался новый, 1945 год. Все верили, что это будет год Победы.

В ночь на Новый год меня назначили на пост с 11 часов вечера до 3 часов нового года. Вышел со своим карабином из блиндажа в траншею. Стояла ясная морозная погода. Мерцали звезды. Обычно взлетали немецкие ракеты, освещая пустую с виду, заснеженную нейтральную полосу, напичканную минами с обеих сторон. Перед 12 часами ночи меня позвали на пару минут глотнуть спирту. Чуть пригубил, а остальное оставил своим ребятам. Не любил я спирт, всегда отдавал свою порцию. Был тост за Новый год и Победу. Вернулся обратно в траншею. Ровно в 12 часов заработали наши пулеметы и автоматы. Салют в честь Нового года! Кто-то из нашей команды выскочил наружу и тоже дал очередь в сторону немцев. Я не стрелял. Зачем? Потом чистить винтовку, лишние хлопоты. Немцы слегка ответили, но через 2 часа дали ответный новогодний салют, все же разница в 2 часа между московским и берлинским временем. В 3 часа с трудом разбудил сменщика и завалился спать. Вот такая встреча второго Нового года на фронте.