Миф № 44. Не генералы виноваты в Вяземской катастрофе 1941 года, а Верховный Главнокомандующий Сталин и Ставка с Генеральным штабом

Вообще-то миф затрагивает Вяземско-Брянскую оборонительную операцию 1941 г. Миф давно гуляет по информационным весям. И так и сяк его используют для доказательства якобы имевшей место бездарности Верховного Главнокомандующего. Потому как в общей сложности под Вязьмой в окружение попали 37 дивизий, 9 танковых бригад, 31 артиллерийский полк резерва Главнокомандования и полевые управления четырех армий, а в Брянском котле оказалось 27 дивизий, 2 танковые бригады, 19 артиллерийских полков и полевые управления трех армий[137]. Вне обоих котлов было окружено ещё 5 дивизий и 4 полка РГК. Уровень потерь не просто катастрофический, а сверхастрономический. Демографические потери — Один миллион человек, из них, по немецким данным, 688 тысяч угодили в плен. Потери военной техники и вооружений — 6 тысяч орудий и минометов, более 830 танков, о стрелковом оружии уж и не говорю. Из вяземского «котла» сумели вырваться 85 тысяч, из брянского «котла» — 23 тысячи человек. К тому же армии Брянского фронта потеряли все тяжелое вооружение и 90 % личного состава. Более того. В результате на Московском направлении образовалась 500-километровая брешь, которую нечем было прикрыть, и гитлеровцы устремились к столице. Естественно, что на кого-то надо было навесить ярлык самого виноватого. «Лучшей» кандидатуры, чем Сталин, на эту роль, «естественно», не оказалось. Он-то «помер», сиречь был убит, а его генералы да маршалы ещё были живы, и им надо же было на кого-то спихнуть ответственность, чтобы не отвечать перед современниками. Вот и спихнули…

Да, я не собираюсь оспаривать старинную истину, что за все, что происходит в армии, ответственен её Верховный Главнокомандующий. Как, впрочем, и командир в любой отдельно взятой части. Это жесткая аксиома сферы военного управления. Но, прочитав и просмотрев не одну тысячу книг и статей о войне, я, очевидно, тщетно силился понять одну простую вещь — наши генералы и маршалы хоть за что-то согласны нести ответственность или нет?! Как где провал или катастрофа, да ещё и с такими последствиями, как Вяземский и Брянский «котлы», так «безусловно, виновата Ставка, Верховный Главнокомандующий, Генеральный штаб» и далее по списку. И лишь изредка, едва уловимым намеком сообщается, что-де с какой-то стороны к катастрофе, кажется, причастны те или иные военачальники. Зато когда речь идет о победе в какой-либо операции, то в числе причастных к ней ни Сталина, ни Ставку, ни Генеральный штаб не увидишь. Хуже того. Военачальники друг у друга вырывают решающую роль в той или иной победоносной операции. И так практически в любых мемуарах и исследованиях. Понять, кто за что отвечал, — труднее, чем в одиночку и вплавь пересечь Тихий океан туда и обратно.

Именно так обстоит дело и с этим мифом. Но вот ведь в чем все дело-то. Факты, железные факты свидетельствуют, что ни Ставка, ни Сталин, ни Генеральный штаб не виноваты в трагедии Вяземского «котла»! Вяземско-Брянская оборонительная операция началась 2 октября 1941 г. А на основании данных разведки Ставка Верховного Главнокомандования ещё 27 сентября 1941 г. специальной директивой предупредила командующих фронтами о возможности наступления в ближайшие дни крупных сил противника на московском направлении! И что?! А ничего! Как об стенку горох. Никто из них даже и не потрудился хотя бы предположить основные направления главных ударов противника! А после войны, тем более в наше время, появляются удивительные формулировки, типа «неудачный исход вяземской операции обусловлен тем, что советское командование не сумело правильно определить направления главных ударов противника и сосредоточить на них основные силы и средства. Командующие фронта (Конев и Будённый) в ходе операции не осуществили маневр войсками на угрожаемые направления, не руководили их отходом и действиями окруженных войск»[138]?! Как мило, дешево и сердито?! Всего лишь «неудачный исход»?! А что миллион людей настигла жуткая трагедия — это что, тоже всего лишь «неудачный исход»?! Видимо, от осознания несовершенства такой формулировки сейчас в моду вошла формулировочка следующего содержания — «хотя вина Конева за Вяземский „котёл“ вряд ли подлежит сомнению». Как бы походя — ну, виноват слегка, с кем не бывает?! Но это ещё что.

* * *

В результате «многочисленных исследований» было установлено, что, по словам попавшего в плен генерала Лукина, правды о вяземской трагедии мы не узнаем, пока живы Конев, Будённый и причастные к этим событиям лица. Так он говорил еще при жизни. И, правда, едва только они ушли из жизни, названные им лица оказались среди виновных. Но с ещё большей силой полетели злобно критические стрелы в адрес Сталина, Ставки и Генерального штаба. Ну как же без этого. Жираф-то уже потому виноват, что он большой — ему видней. Правильно, ему действительно было видней, и он предупредил командующих о наступлении противника. Но те и ухом даже не повели. А виноваты Сталин, Ставка, Генштаб. Только, несмотря на все эти стрелы, я по-прежнему понять не могу, что имел в виду любезничавший в плену с гитлеровцами генерал Лукин?! А не то ли он имел в виду, что уважаемый коллега Ю. И. Мухин описал в главе «Вязьма» своей книги «Если бы не генералы» (М., 2006). Внимательно, вдумчиво прочитайте то, что написал Ю. И. Мухин, опираясь на воспоминания тех, кто на своей шкуре испытал этот «неудачный исход»:

* * *

…Будет уместным… вспомнить окружение немецкими войсками советских армий под Вязьмой. Рассмотрим его в описании участников этого события генерал-полковника А. Г. Стученко, тогда полковника, командира 45-й кавалерийской дивизии, и генерал-лейтенанта И. А. Толконюка, в то время капитана, служившего в оперативном отделе штаба 19-й армии. Итак, 7 октября 1941 года немцы замкнули кольцо окружения четырех советских армий (19-й и 20-й Западного фронта и 24-й и 32-й Резервного фронта). Через 5 дней Ставка дает приказ командарму-19 генералу Лукину возглавить все четыре армии и прорываться с ними к Москве. Но сначала дадим вспомнить о поведении генерала Лукина командиру 45-й кавалерийской.

«В октябре мы получили приказ командующего фронтом пробиваться из окружения. Войска сделали несколько попыток — ничего не получилось, 45-й кавалерийской дивизии приказано находиться в резерве командующего армией. Разместили нас в кустарнике к северу от Шутово. Расположив там дивизию, я утром 9 октября прибыл на хутор у Шутово. В крайней просторной избе за столом сидели генералы Лукин, Вишневский, Болдин и группа штабных командиров. Выслушав мой доклад, генерал Лукин приказал быть при нем. Сев на скамью и вслушавшись в разговор, я понял, что идет выработка решения на выход из окружения. Командармы решили в 18.00 после артиллерийской подготовки поднять дивизии в атаку. Прорываться будем на северо-запад на участке 56-го моторизованного корпуса. Наша 45-я кавалерийская дивизия будет замыкать и прикрывать войска с тыла. Вечером после короткой артиллерийской подготовки над перелесками прозвучало мощное „ура“, но продвинуться наши части не смогли. Повторили попытку на следующий день — результат тот же. Люди были измотаны, боеприпасы подходили к концу. Автомашины, тягачи и танки остались без горючего. Чтобы боевая техника не досталась врагу, много машин и орудий пришлось уничтожить. Подрывая их, бойцы не могли удержать слез. В 19-й армии полностью сохранила свою боеспособность, пожалуй, только одна 45-я кавалерийская дивизия. Я убедительно просил командарма Лукина разрешить мне атаковать противника и этим пробить путь для всей армии. Но он не согласился.

— Твоя дивизия — последняя наша надежда. Без нее мы погибли. Я знаю, ты прорвешься, но мы не успеем пройти за тобой — немцы снова замкнут кольцо.

Этот довод, возможно, и был справедлив, но нам с ним трудно было согласиться. Мы, кавалеристы, считали, что можно было организовать движение всей армии за конницей. А в крайнем случае, даже если бы это не удалось, то сохранилась бы боеспособная дивизия для защиты Москвы».

Давайте оценим действия генерала Лукина. Немецкие дивизии, окружившие четыре наши армии под Вязьмой, сами стали на грань окружения и разгрома, если бы эти наши армии не ставили себе целью убежать от немцев, а ударили под основание немецких клиньев. Но у Лукина и мыслей таких нет: узнав, что он в окружении, он немедленно прекращает управление войсками — дезорганизует их — и, казалось бы, ставит себе одну цель — удрать! Но ведь и это он делает странно — точь-в-точь как Кирпонос. Для того чтобы «выйти из окружения», нужно было пробить еще не организованный фронт немецкого кольца. А для прорыва любого еще не организованного фронта всегда используются наиболее подвижные войска, к примеру, немцы для этого использовали танковые и мотопехотные дивизии. Смысл в том, что если в месте прорыва противник окажется готов к обороне и неожиданно силен, то нужно быстро переместиться в другое место — быстро найти такой участок, где противник слаб, с тем чтобы прорвать фронт с минимумом потерь, а потом ввести в прорыв свою пехоту и поставить противника перед необходимостью самому атаковать эту пехоту, чтобы закрыть прорыв. Это главная оперативно-тактическая идея немецкого «блицкрига». Причем немцы позаимствовали эту идею у Буденного, изучив его опыт войны с Польшей в 1920 г., но Будённый в те годы делал полякам «блицкриг» кавалерией!

Вот и объясните, зачем Лукин самое подвижное соединение своей армии назначил в арьергард, то есть поставил кавалерийской дивизии задачу, которую всегда ставили только пехоте (как наиболее устойчивому в обороне роду войск)?

Вот и объясните, почему Лукин считал, что если 45-я кавдивизия прорвет немецкое кольцо, то это плохо, так как 19-я армия может не успеть удрать из кольца в этот прорыв, а если не делать прорыв, то тогда будет лучше. Чем лучше? Для кого лучше?

Стученко над этими вопросами не задумывается, но дальше вспоминает следующее:

«Мысль о спасении дивизии не давала мне покоя. На свой страх и риск решил действовать самостоятельно. Так как северо-восточное направление уже было скомпрометировано неудачными атаками армии, было намечено другое — на Жебрики, почти на запад. К рассвету, расположившись вдоль опушки леса возле Горнов а, дивизия была готова к атаке. Впереди конных полков стояли артиллерия и пулеметные тачанки. План был прост и рас считан на внезапность: по сигналу трубы „В карьер“ пушки и пулеметные тачанки должны были галопом выйти на гребень высоты, прикрывающей нас от противника, и открыть огонь прямой наводкой. Под прикрытием этого огня сабельные эскадроны налетят на врага и пробьют дорогу…

…Подан сигнал „Пушкам и пулеметам к бою“. Они взяли с места галопом и помчались вперед на огневую позицию. После первых же их залпов у врага началось смятение. В бинокль можно было наблюдать, как отдельные небольшие группы противника побежали назад к лесу. По команде, сверкая клинками, дивизия перешла в атаку. До наших пушек осталось всего метров двести, когда мы увидели, что наперерез нам скачут на конях М. Ф. Лукин с адъютантом. Командарм что-то кричал и грозил кулаком. Я придержал коня. Полки, начавшие переходить уже в галоп, тоже придержали коней. Лукин подскакал ко мне:

— Стой! Именем революции, именем Военного совета приказываю остановить дивизию!

Чувство дисциплины побороло. Я не мог ослушаться командарма. А он боялся лишиться последней своей надежды и данной ему властью хотел удержать дивизию, которая армии уже не поможет, ибо армии уже нет… С тяжёлым сердцем приказывают трубачу играть сигнал „Кругом“. А немцы оправились от первого испуга и открыли огонь по нашим батареям и пулеметам, которые все еще стояли на открытой позиции и стреляли по врагу. От первых же снарядов и мин врага мы потеряли несколько орудий и тачанок. Снаряды и мины обрушились и на эскадроны, выполнявшие команду „Кругом“. Десятки всадников падали убитыми и искалеченными. Я с раздражением посмотрел на командарма и стал себя клясть, что выполнил его приказ. Не останови он дивизию, таких страшных потерь мы не понесли бы и, безусловно, прорвали бы вражеское кольцо… М. Ф. Лукин продолжал доказывать мне, что так надо было, что он не мог лишиться нашей дивизии… Дивизия „под конвоем“ Лукина и его штаба перешла на старое место — к хутору у Шутово. Вечером на командном пункте Лукина собрались работники штаба, политотдела, трибунала, прокуратуры, тыла 19-й армии и штабов других армий. Здесь же были командарм Вишневский (командующий 32-й армией Резервного фронта и Болдин (заместитель командующего Западным фронтом. — А.М.). Командный пункт, по существу, уже ничем не управлял. Связи с частями не было, хотя переносные радиостанции действовали в некоторых частях (мощные радиостанции пришлось уничтожить)».

* * *

Небольшой комментарий. Если подходить к изложенному сугубо с точки зрения воинской дисциплины, то, конечно же, действия Стученко выглядят как неисполнение ранее полученного приказа командарма. Но это если формально. Однако в реальности-то они находились в окружении. И тут уже действовал Приказ Ставки Верховного Главного Командования Красной Армии № 270 от 16 августа 1941 г. В пункте № 2 этого приказа четко и ясно указано, что каждый военнослужащий независимо от своего служебного положения обязан потребовать от вышестоящего начальника, если часть находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник… вместо организации отпора врагу… короче говоря, можно было расстреливать таких командиров. Как видите, Лукин и вовсе откровенно воспретил попытку прорыва. То есть в тот момент у Стученко было право на основании упомянутого приказа Ставки попросту расстрелять генерала Лукина. Искренне жаль, что он не воспользовался своим правом, — быть может, не было бы тогда трагедии целого миллиона человек. Потому что далее Мухин приводит факты, которые однозначно свидетельствует о том, что Лукин готовился смыться в плен.

* * *

А теперь прервем Стученко и прочтём воспоминание тогда капитана Толконюка. Напомню, что в этот день, 12 октября 1941 г., Ставка приказала генералу Лукину возглавить все четыре советские армии, попавшие в окружение. И. А. Толконюк пишет:

«…Генерал-лейтенант М. Ф. Лукин, получив указание, что на него возлагается руководство выводом всех четырех армий из окружения, собрал совещание командующих армиями, с которыми не было никакой технической связи и прибыли не все для обсуждения положения и выработки решения. В этом совещании, проходившем в условиях строгой секретности и сильно затянувшемся, присутствовал и генерал-лейтенант И. В. Болдин. В результате родился приказ, исполнителем которого был назначен начальник оперативного отдела полковник А. Г. Маслов. После неоднократных и мучительных переделок и поправок, вызывавших нервозность, приказ был подписан командармом и начальником штаба. Этот последний, отданный в окружении приказ имел важное значение, ибо он определил дальнейшую судьбу окруженных армий. Кстати сказать у решение у выраженное в приказе, не было сообщено в Ставку. Думается, что это случилось потому, что руководство окруженными войсками не ожидало его одобрения. Следует к тому же заметить, что на последние запросы Ставки командование почему-то вообще не находило нужным отвечать.

В приказе давался краткий и довольно мрачный анализ сложившейся обстановки и делалась ссылка на требование выходить из окружения во что бы то ни стало. Войскам приказывалось сжечь автомашины, взорвать материальную часть артиллерии и оставшиеся неизрасходованными снаряды, уничтожить материальные запасы и каждой дивизии выходить из окружения самостоятельно.

В тот день я был оперативным дежурным и приказ, размноженный в нескольких экземплярах для 19-й армии, попал ко мне для рассылки в дивизии. Передавая его мне, полковник А. Г. Маслов был крайне расстроен: он, стараясь, не глядеть никому в глаза, молча передал документ, неопределенно махнул рукой и ушёл. Чувствовалось, что полковник не согласен с таким концом армии. Через некоторое время он сказал мне по секрету: „Из всех возможных решений выбрано самое худшее, и армия погибла, не будучи побежденной противником. Правильно говорится, что армия не может быть побежденной, пока ее командование не признает себя побеждённым преждевременно. В нашем случае командование признало себя побежденным преждевременно и распустило армию, предоставив ее непобежденным бойцам самим заботиться о своей участи“.

…Приказ был незамедлительно доставлен в дивизии нарочными офицерами. А когда его содержание довели до сведения личного состава, произошло то, что должно было произойти. Нельзя было не заметить, что задача понята своеобразно: спасайся кто как может. Офицеры штаба, проверявшие на местах, как доведен и понят приказ, наблюдали неприглядную картину, поправить которую уже возможности не было, да никто и не пытался что-либо изменить. Всякая связь штаба армии с дивизиями прекратилась, вступили в свои права неразбериха и самотек. К вечеру 12 октября командование и штаб армии сложили с себя обязанность управлять подчиненными войсками. Командиры дивизий поступили так же. Командиры многих частей и подразделений выстраивали подчиненных на лесных полянах, прощались с ними и распускали. На местах построения можно было видеть брошенные пулеметы, легкие минометы, противогазы и другое военное снаряжение. Солдаты и офицеры объединялись в группы раз личной численности и уходили большей частью в неизвестность. В некоторых соединениях личный состав с легким ручным оружием начал поход в составе частей и подразделений, но с течением времени, встретившись с трудностями, эти части подразделения также распадались на мелкие группы.

…Это невольно способствовало тому, что из 28 немецких дивизий, первоначально окруживших наши войска, к началу второй декады октября было оставлено здесь только 14 дивизий, а 14 дивизий смогли продолжить путь к Москве. Расчет нашего командования на то, что окруженные армии организованно прорвутся из окружения и будут использованы для непосредственной защиты столицы, Не оправдался. Эти войска вынуждены были оставить в окружении всю материальную часть, все тяжелое оружие и оставшиеся боеприпасы, и выходили из окружения лишь с легким ручным оружием, а то и без него. В итоге всего сказанного и многого не сказанного группировка из четырех армий, хотя и обескровленных армий, насчитывавшая сотни тысяч человек, с массой артиллерии, танков и других боевых средств, окружённая противником к 7 октября, уже 12 октября прекратила организованное сопротивление, не будучи разгромленной, и разошлась, кто куда. Она, следовательно, вела бои в окружении всего каких-то 5–6 дней. Это кажется невероятным, этому трудно поверить. И тем не менее это так… Войска нуждались прежде всего в квалифицированном, твердом и авторитетном руководстве, чего, по существу, не было».

Конец цитирования из книги Мухина[139].

* * *

Вновь обращаю внимание на то, что в данном случае Лукин уже заслуживал расстрела перед строем армии. Как за фактический отказ от попытки вырваться из окружения, за разложение воинской дисциплины и самовольный роспуск частей, так и за неисполнение приказа Ставки о руководстве прорывом из окружения четырьмя армиями, приказа № 270 от 16 августа 1941 г. и т. д. Мне лично очень трудно понять одну вещь — неужели среди всего командного состава не нашлось ни одного более или менее приличного человека, чтобы немедленно расстрелять Лукина и всю его камарилью как настоящих предателей и изменников Родины?! Куда глядели Особый отдел, военный прокурор, военный трибунал?! Ведь на кону-то стояли жизни вверенного им целого миллиона человек, и особенно судьба столицы!

Так вот и спрашивается, не эту ли подлинную, крайне неприглядную правду об истинном происхождении трагедии Вяземского «котла» имел в виду Лукин, изрядно осмелевший после убийства Сталина, который в эйфории победы и по причине инвалидности Лукина — в плену ему ампутировали ногу — просто сжалился над ним и не поставил к стенке?! Не из-за этого ли Лукин так лихо сваливал всю вину на Конева и Буденного?! Ведь самый лучший способ сокрыть свое предательство — свалить вину за трагедию на других! Никто не спорит, что и они были виноваты, но они были виноваты за дубовое руководство боевыми действиями. А вот за то, что произошло в окружении, — за это должен был ответить лично Лукин и только у расстрельной стенки. Ведь только под Вязьмой было угроблено 37 дивизий, 9 танковых бригад, 31 артиллерийский полк резерва Главнокомандования и полевые управления четырех армий! Немцы всего 28 дивизиями окружили 37 наших дивизий, 9 танковых бригад, 31 артиллерийский полк резерва Главнокомандования и полевые управления четырех армий! А через несколько дней тевтоны оставили всего 14 дивизий и наши 37 дивизий, 9 танковых бригад, 31 артиллерийский полк резерва Главнокомандования и полевые управления четырех армий безропотно, как бараны, сдались, не будучи побежденными! Более того. Кто-либо может вразумительно объяснить, а при чем тут Сталин и Ставка, если решение, выраженное в приказе Лукина, даже не было сообщено в Ставку, если на последние запросы Ставки Лукин вообще не находил нужным отвечать?!

Может быть, хватит с маниакальным фанатизмом все валить на Сталина и на Ставку?! Может быть, пора, наконец, хоть что-то спросить с наших «доблестных» генералов и маршалов военной поры?! Сколько же можно очернять Верховного Главнокомандующего, Ставку и Генштаб во главе с мудрейшим асом маршалом Шапошниковым, и выставлять их виновными по любому поводу, а чаще всего, и без повода?!


Примечания:



1

Halford J. MacKinder. The Round World and the Winning of the Peace. Foreign Affairs, July 1943.



13

Более подробно по этому вопросу см. прекрасную, великолепно аргументированную рассекреченными документами СВР, ГРУ, МИД, Фонда Сталина, Коминтерна и иными ранее абсолютно неизвестными документальными материалами книгу Юрия Тихонова «Афганская война Сталина. Битва за Центральную Азию». М., 2008.



137

ВИЖ, 1991, № 11. С. 21–22.



138

Лопуховский Л. Вяземская катастрофа 41-го года. М., 2007, с. 557.



139

Мухин Ю. И. Если бы не генералы. Проблемы военного сословия. М… 2006. С. 198–204.




Узнайте про пакет для вакуумной упаковки.