Загрузка...



Продолжение Кампании 1757 года

Битва при Росбахе

Это первое несчастье повлекло за собой и другие неудачи. Опасность приближалась со всех сторон; каждый день, каждый час становился для Фридриха драгоценным. Австрийцы расположились в Верхней Лузации (Обер-Лаузице); эрцгерцог Карл занял со своей армией превосходную позицию. Фридрих непременно хотел дать ему решительное сражение, но атаковать австрийцев, без явной потери, не было никакой возможности. Фридрих начал маневрировать около австрийского стана, чтобы обмануть неприятеля и заставить его переменить положение, но Карл не трогался с места.

Мария Терезия на маневрах. 1748 год.


В июле руководители антипрусской коалиции составили объединенный план совместных действий. В соответствии с ним 100-тысячная французская армия под командованием маршала Луи д'Эстре вторглась на территорию Ганновера — владения союзной Фридриху Англии. Вторая французская армия генерал-лейтенанта принца Шарля Субиза[40] (24 тысячи человек) перешла Рейн и двинулась во Франконию, где должна была соединиться с имперским ополчением принца Хильдбургхаузена (примерно 60 тысяч). Главная австрийская армия, после соединения войск Карла Лотарингского и фельдмаршала Дауна насчитывавшая до 110 тысяч человек, сосредоточенная под Прагой, должна была вторгнуться в Силезию. Восточную Пруссию в это время следовало атаковать 100 тысячам русских солдат, а в Померании высадился 16-тысячный шведский корпус. Располагая такими огромными силами, союзники были полностью уверены в том, что война будет окончена самое позднее в 1758 году.

Получив из Дрездена известие о вторжении прусской армии в Саксонию, Елизавета указом от 1 сентября (ст. ст.) 1756 года объявила Пруссии войну. Интересно, что еще в начале года Россия предлагала ввести свои войска в Польшу, к саксонским границам, или даже вообще в Саксонию, но тогда заартачились австрийцы, опасаясь, что столь открыто недружелюбный шаг встревожит Пруссию. Причины объявления войны излагались в подготовленном Бестужевым фарисейском манифесте, который, между прочим, содержал такие положения: «… Но король Прусской, приписывая миролюбивые наши склонности к недостатку у нас рекрутов и матросов, вдруг захватил наследные Его величества короля Польского земли и со всей суровостью войны напал на земли Римской императрицы-королевы.

При таком состоянии дел не токмо целость верных наших союзников, свято от нашего слова, и сопряженная с тем честь и достоинство, но и безопасность собственной нашей империи требовала не отлагать действительную нашу противу сего нападателя помощь…»

Как часто бывало, война тотчас выявила все промахи и недостатки, незаметные или сознательно скрываемые в мирное время. Перед началом, и особенно в ходе войны, стали очевидны серьезные просчеты внешнеполитического ведомства, и прежде всего самого Бестужева-Рюмина — подлинного руководителя русской внешней политики с середины 40-х годов. Со временем он утратил присущую ему гибкость мышления, уверовал в непогрешимость собственной внешнеполитической доктрины и в конечном счете стал ее жертвой. Видя в Пруссии главного противника России и проповедуя политику сдерживания агрессивных намерений прусского короля, Бестужев-Рюмин преувеличивал значение союза с Англией и ошибочно считал, что для сдерживания Фридриха II будет достаточно организованного на английские деньги марша 40—50-тысячного русского корпуса в глубь Германии.

Действительно, появление корпуса В. А. Репнина в Германии ускорило мирные переговоры в Аахене и способствовало заключению мира 1748 года. Успешный опыт 1747–1748 годов представлялся Бестужеву-Рюмину образцом и для дальнейшей политики в Европе. Поэтому, когда в сентябре 1755 года была подписана очередная русско-английская субсидная конвенция о предоставлении в случае конфликта в Германии англичанам за 500 тысяч фунтов 55 тысяч русских солдат и 50 галер, канцлер ликовал, полагая, что мир в Европе обеспечен.

Добиваясь скорейшей ратификации конвенции, он в самых радужных красках изображал последствия этого соглашения: «…конечно, прусский король замыслы свои оставит и Ганновер также в покое пребудет… Не славно ли будет для императрицы, что одним движением ея войск разрушаются все противных дворов замыслы и сохраняются ея союзники; меньше ли притом полезно, когда за сие одно Англия пропорционныя субсидии платить станет». Бестужев-Рюмин полагал, что все обойдется «весьма легким образом, а именно чужим именем и с подмогою чужих денег». Возможное столкновение с 200-тысячной прусской армией в глубине Германии казалось ему легким походом, в котором «генералам желанный доставится случай к оказанию и своего искусства, и своего характера; офицерство радоваться ж будет случаю показать свои заслуги. Солдатство употребится в благородном званию его пристойных упражнениях, в которых они все никогда довольно экзерцированы быть не могут».

Это и многие другие высказывания Бестужева-Рюмина свидетельствуют о несомненной недооценке им силы военной мощи прусского короля, которого, как считал канцлер, можно испугать «диверсией». Канцлер совершенно не представлял себе не только реальной силы Пруссии, но и такого важного фактора, как не имевшие границ амбиции Фридриха. Располагая полностью отмобилизованной армией, прусский король уже не боялся России так, как в начале 40-х годов, и даже был весьма невысокого мнения о русской армии елизаветинских времен. Для подобного мнения были объективные основания. После русско-турецкой войны 1735–1739 годов русская армия на протяжении почти 20 лет не имела опыта крупных боевых действий (война со шведами в 1741–1743 годах имела ограниченный характер). Конечно, блестящие победы Петра Великого были памятны в Европе, но это было в прошлом, а период «миниховщины» в армии ознаменовался серьезным отходом от принципов петровской военной науки и способствовал подрыву репутации русской армии.

Короче говоря, прежняя, пассивная политика Бестужева-Рюмина в середине 50-х годов оказалась несостоятельной: сдержать агрессию Фридриха угрозами «диверсий» было уже невозможно. Между тем, не рассчитывая на серьезную войну, Россия ее начала. И сразу стало ясно, что такая война не подготовлена ни в дипломатическом, ни в чисто военном плане.

Союз с Австрией, заключенный в 1746 году, был стержневым для внешней политики России во второй половине 40-х — первой половине 50-х годов. Но за десять лет довольно тесных союзных отношений ничего не было сделано для разработки системы согласованных действий союзников против Пруссии в случае ее нападения на одну из сторон, не говоря уже о совместных наступательных действиях против прусской армии. Между тем настоятельная необходимость в таком согласовании была: опыт совместных действий в войне с Турцией в 30-х годах показал, что русские и австрийцы оказались плохими союзниками. Бестужев-Рюмин в записке 1744 года признавал, что Австрия как союзник «упорно поступала».

Когда началась Семилетняя война и был заключен русско-австрийский наступательный союз (Петербург, январь 1757 года), то согласно ему России отводилась роль не самостоятельной, а лишь вспомогательной для Австрии силы. Это сразу стало порождать серьезные разногласия союзников: Австрия требовала полного подчинения себе русской дипломатии и действующей армии, но это как до, так и после Семилетней войны расходилось с интересами России или по крайней мере с интересами ее руководителей. Поскольку каждый из союзников тянул одеяло на себя, реальной силы русско-австрийский военно-политический союз не представлял.

Еще хуже обстояли отношения с другим «нечаянным» союзником — Францией. Хотя 31 декабря 1756 года Россия и присоединилась к Версальскому соглашению, резкий поворот от многолетней конфронтации к союзным отношениям не был легким. Версаль, исходя из принципов своей «восточной» политики, отказался от обязательств выступать против противников России, в том числе и Турции. В ответ русские представители потребовали исключения из договора пункта, обязывающего Россию помогать Франции в борьбе против Англии. Только одно это уже существенно ограничивало возможности координации совместных действий России и Франции.

Наконец, за последнее десятилетие ничего не было сделано для усиления позиций России в Курляндии и в Речи Посполитой, что являлось весьма важным для будущих военных действий против Пруссии.

Более удручающей была сугубо военная сторона дела. Бестужевская внешнеполитическая концепция «диверсий» привела к ослаблению всей армии — ведь для осуществления «ограниченных акций» в Европе требовалось не более 40–50 тысяч солдат изо всей 300-тысячной армии. В соответствии с этой доктриной в Прибалтике, Псковской и Новгородской провинциях была сосредоточена незначительная часть армии, тогда как большинство полков были расквартированы по всем губерниям огромной страны и не были готовы к войне. Начало военных действий показало, что правление Елизаветы стало для вооруженных сил потерянным временем, несмотря на ее многочисленные декларации о верности принципам петровской политики.

Поход русской армии был объявлен в октябре 1756 года, в течение зимы ей следовало сосредоточиться в Литве. Главнокомандующим был назначен фельдмаршал граф Степан Федорович Апраксин — креатура петербургской Конференции, всецело находившийся под ее влиянием. Фактически же сосредоточение русских войск заняло всю зиму и весну 1757 года.

Что же представляла из себя русская армия, шедшая на запад, чтобы померяться силами с действительно сильнейшим войском Европы?

Русская армия находилась в крайне плохом состоянии. В 1756 году из четырех фельдмаршалов двое — А. Г. Разумовский и Н. Ю. Трубецкой — вообще не имели никакого отношения к армии, поэтому выбирать в главнокомандующие пришлось одного из оставшихся двух — А. Б. Бутурлина или С. Ф. Апраксина, воинские таланты которых, судя по отзывам современников и оценкам военных историков, были весьма скромными. Не побеспокоились при Елизавете и о найме на русскую службу способных генералов-иностранцев. Национальные же кадры офицерства готовились слабо: не посылались для обучения воинскому искусству в армиях воюющих стран волонтеры, отсутствовала программа обучения войск во время продолжительного мира, не проводились маневры крупных сил. Более 46 тысяч военнослужащих вообще использовались не по назначению — выполняли разнообразные административные обязанности, такие, например, как проведение переписи.

Лишь в 1755 году, когда война была на пороге, Военная коллегия организовала комиссию для изучения состояния армии. Выводы комиссии были неутешительные. Армейские полки нуждались в самом необходимом, а главное — в людях: в полевой армии (172 тысячи солдат) некомплект составлял не менее 18 тысяч человек, т. е. в строю не хватало каждого десятого солдата. Рекрутский набор, начатый в 1755 году, проходил, как всегда, медленно, давал армии совершенно необученный и не приспособленный к службе и тяжелейшим походам контингент новобранцев.

Некомплект в 1757-м и в другие годы приводил к тому, что два первых батальона полков укомплектовывались за счет третьего. Даже фанатичный апологет официальной истории дореволюционной России Керсновский вынужден признать это: «В войсках был большой некомплект, особенно чувствовавшийся в офицерах (в Бутырском полку, например, не хватало трех штаб-офицеров из пяти, 38 обер-офицеров — свыше половины, и 557 нижних чинов — свыше четверти). Административная и хозяйственная часть не была устроена».

В результате обещанная союзникам стотысячная армия к моменту завершения сосредоточения на Немане (май 1757 года) реально насчитывала лишь 89 тысяч человек, «из коих годных к бою „действительно сражающих“ не более 50–55 тысяч (остальные нестроевые всякого рода либо неорганизованные, вооруженные луками и стрелами калмыки)».

Одним из главных недостатков нашей военной системы был порядок пополнения частей рекрутами. «Люди отправлялись в полки, зачастую за тысячу верст, обычно осенью и зимою. В рекруты сдавали многих, заведомо негодных по здоровью и бесполезных общине. Смертность среди рекрут в пути и по прибытии была громадна, побеги были тоже часты, и до полков доходила едва половина. Например, в набор 1751 года „приговорено“ к отдаче 43 088 рекрутов, сдано приемщикам 41 374, отправлено теми же в полки 37 675, прибыло 23 571…» Ни в одной европейской армии ни о чем подобном даже подумать не могли!

Основной фигурой в русской армии в эпоху правления Елизаветы стал командующий артиллерией генерал-фельдцейхмейстер граф Петр Иванович Шувалов — убежденный сторонник господствовавшей тогда в Европе огневой тактики (Петр Шувалов начал службу при дворе и генеральское звание получил отнюдь не за боевые заслуги. В 1756 году он добился восстановления должности начальника артиллерии — генерал-фельдцейхмейстера и сам же ее занял). Согласно его воззрениям, главным оружием армии должна была стать артиллерия. Пехота и кавалерия являлись только вспомогательными средствами, служащими для прикрытия пушек в огневом бою и развития успеха при расстройстве неприятельских сил артиллерийским огнем. Что же касается собственно артиллерии, ее главным оружием должна была стать гаубица.

Руководство Шувалова оказалось для русской артиллерии весьма плодотворным. Он значительно расширил артиллерийский парк, способствовал его качественному обновлению за счет изобретенных и усовершенствованных под его руководством орудий (см. выше).

Правда, нужно учитывать, что похвалы в адрес шуваловских орудий заведомо преувеличивались в донесениях из армии Конференции, поскольку ее членом был сам Шувалов, а он ревниво следил за успехами «его» артиллерии. Как и всякий дилетант, Шувалов преувеличивал значение им изобретенного. В одной из записок по военным делам он глубокомысленно рассуждал: «… главное и первое есть упование в том, чтобы биться и победу свою доставить действом артиллерии, а полки в такой позиции построены были, чтобы единственно (!) для прикрытия артиллерии служили и в случае надобности, по обращениям неприятельским, в состоянии были во всякую позицию себя спешно построить, какая для победы неприятеля служить может». Попробовали бы главнокомандующие после таких сентенций рапортовать Конференции о неудачных действиях артиллерии!

Кроме «его» артиллерии у Шувалова была и «его» армия. Для апробирования своих взглядов в боевых условиях перед самым началом Семилетней войны, в 1756 году, Шувалов добился одобрения императрицы сформировать так называемый Обсервационный (т. е. экспериментальный, созданный в целях «обсервации» «единорогов») корпус, вначале именовавшийся запасным. В его состав вошло пять номерных мушкетерских полков с отличными от остальной армии штатами, сочетающими в себе характерные черты как пехотных, так и артиллерийских частей. На вооружении каждого полка находилось по 36 «единорогов» (обычная полковая артиллерия не превышала 4–8 стволов). Корпус создавался по проекту и под личным руководством Шувалова, который стал его первым командиром Численность корпуса была 11 тысяч человек (по планам Шувалова — до 30 тысяч, но нехватка личного состава сократила эту цифру на две трети). Во время Семилетней войны он должен был составить ядро армии в качестве первого в мире пехотно-артиллерийского соединения. На его организацию потратили около миллиона рублей; для укомплектования из полков отбирали лучшие кадры, что вызвало всеобщее неудовольствие в армии. Чины корпуса пользовались особыми привилегиями.

Однако на практике его использование в боевых действиях против пруссаков (которые упорно не желали ввязываться в продолжительный огневой бой и почти сразу переходили в атаку) окончилось полным провалом. Громоздкий и тяжеловесный на марше (в начале кампании 1757 года количество гаубиц в полках пришлось уменьшить до 18, но к существенному улучшению положения это не привело) и трудноуправляемый в бою, не имевший продуманной организации, Обсервационный корпус был наголову разгромлен и под Цорндорфом, и под Кунерсдорфом. В обоих случаях его солдаты бежали с поля боя, создавая тем самым критическую обстановку для остальной армии, причем в сражении при Цорндорфе грубо нарушили дисциплину. Но и В. В. Фермор — главнокомандующий русской армией при Цорндорфе, и П. С. Салтыков — при Кунерсдорфе, боясь разгневать могущественного П. И. Шувалова, писать правду о поведении Обсервационного корпуса опасались. В этих сражениях значительное количество «единорогов» и «секретных» гаубиц было захвачено пруссаками, и все это перестало быть секретным.

Любопытно, что Обсервационный корпус в полном смысле слова был отдельной армией, поскольку его командующий не находился в прямом подчинении у главкома. Вначале Шувалов решил сам вести свою армию в поход, но затем передумал, назначив себе заместителя, лишенного всякой инициативы и обязанного обо всем договариваться с Шуваловым, сидевшим в Петербурге. По расчетам Петра Ивановича, особой инициативы от заместителя и не требовалось: перед походом корпуса Шувалов уже сочинил «планы операций, служащих сему корпусу для одержания победы над неприятелем». Создание пехотно-артиллерийского Обсервационного корпуса стало ответом русских на фридриховские улучшения линейной тактики и ответом совершенно несостоятельным. Жизнь скоро опровергла прожекты генерал-фельдцейхмейстера, и после Кунерсдорфа корпус — «химеру времен линейной тактики» — пришлось расформировать.

Единственным достижением Шувалова стало увеличение количества артиллерийских стволов в полках. С 1745 года штаты полковой артиллерии увеличены вдвое: четыре вместо двух. С переходом пехотных полков двумя годами позже из двух- в трехбатальонный состав количество орудий достигло восьми. Полевую артиллерию свели в два полка, общей численностью 140 орудий в строю и 92 в резерве при обозных ротах. Кроме того, армия располагала 73 осадными орудиями и 105 «единорогами» и «секретными» гаубицами Обсервационного корпуса. Общее количество пушек и гаубиц в действующей армии было доведено до 800, что соответствовало общеевропейским стандартам и даже превосходило их.

Шувалов стал идеологом принятия нового Устава 1755 года, заменившего старый петровский 1716-го. Керсновский всячески ругает содержание нового Устава, видя в нем только «преклонение перед пруссачиной» и «плац-парадную премудрость». Однако в творении Шувалова было немало дельного.

Начнем с того, что у пруссаков не было «ненужных команд, приемов и построений», которые «рабски копировали в России». Ругая изложенные в Уставе 1755 года нормы ведения, к примеру, огневого боя пехотой («Команды… часто походили на монологи. Для заряжания, прицеливания и выстрела требовалось, например, по разделениям подача (командиром) тридцати особых команд — темпов: „пли!“ лишь на двадцать восьмом темпе, а на тридцатом ружье бралось „на погребение“»). Тот же Керсновский десятью строками ниже пишет, что «вводя в армию пруссачину, Шувалов отдавал лишь дань общему для всей Европы преклонению перед Фридрихом, доведшим автоматическую выучку своих войск до крайней степени совершенства и превратившим свои батальоны в „машины для стрельбы“». Действительно, прусские пехотинцы выпускали шесть пуль в минуту с «седьмой в стволе». Скажите на милость, сочетается ли такая скорость ведения огня из медленно заряжающихся кремневых ружей с отдачей командирами команд «в тридцать темпов?» Очевидно, что нет, а раз так, видимо, не стоит искать корни этой части русского Устава в Пруссии.

Если русская артиллерия характеризовалась высоким качеством, пехота со времен Петра отличалась стойкостью и страдала лишь от неукомплектованности, неустройства тыла и дурного командования, то кавалерия елизаветинского периода (по крайней мере, до войны) была ниже всякой критики. Если в 1738 году (правда, еще при Анне Иоанновне) австрийский капитан Парадиз писал, что «в кавалерии у русских большой недостаток… Есть драгуны, но лошади у них так дурны, что драгун за кавалеристов почитать нельзя», то к началу Семилетней войны ситуация совершенно не изменилась. Драгун обучали действовать почти исключительно в пешем строю, переходы совершались также пешком. К началу 40-х годов Россия, по сути, лишилась регулярной кавалерии.

С 1733 года русская конница пользовалась Уставом, списанным с австрийского. Кроме трехшереножного строя, Устав предписывал основное внимание уделять ведению огневого боя с лошади и ходить в атаку «маленькой рысцой». Не было установлено никаких правил обучения верховой езде, отчего индивидуальная подготовка кавалеристов оставляла желать много лучшего (занятия индивидуальной верховой ездой и действиями в строю проводились только в летние месяцы во время лагерных сборов). Лошадей седлали раз в 7—10 дней.

Стоила каждая драгунская лошадь 18–20 рублей (вдвое дешевле, чем в Пруссии), а срок службы лошадей составлял 15 (!) лет. Казна отпускала драгунам фураж только 6 месяцев в году, в остальное время солдаты занимались сенозаготовками. Несовершенная система заготовки фуража, когда солдаты, занятые сенокосом и выпасом лошадей, по полгода не садились на коня, сочеталась с плохим состоянием парка лошадей, комплектовавшегося за счет необъезженных татарских лошадей или купленных крестьянских саврасок. Естественно, такие порядки не могли в итоге дать сколько-нибудь боеспособную и маневренную кавалерию.

Поэтому с 1731 года в России начали формировать кирасирские полки, в которые отбирали лучших офицеров и нижних чинов из драгун. Платили им двойное против драгунского денежное содержание. Лошадей ростом 160 см в холке пришлось покупать за границей, отдавая за каждую по 50–60 рублей. Кирасир начали серьезно обучать верховой езде, для чего в полках была учреждена должность берейтора (драгуны не имели ничего подобного). При Мииихе планировалось создать 10 кирасирских полков, однако эти намерения не осуществились: в начале Семилетней войны имелось только 6 полков.

В итоге комиссия 1755 года пришла к выводу, что для приведения кавалерии в нормальное состояние нужно «произвести знатную перемену». Таким образом, русская кавалерия оказалась пораженной теми же недостатками, что и конница других стран Европы: слабый конский состав, отвратительная выучка солдат и офицеров, атака рысью, стрельба с коня, которая не могла быть ни прицельной, ни быстрой, трехшереножный строй, сковывающий маневренность.

Однако, узнав о новациях Фридриха в области применения кавалерии и результатов новой тактики на полях Саксонии и Богемии, русские забили тревогу. Для начала был пересмотрен вопрос о фуражном довольствии армейских лошадей: ассигнования на закупку овса, сена и соломы увеличили до полутора рублей в месяц, а фураж стали выдавать почти весь год, за исключением шести недель, когда лошади паслись на лугах. Повысили закупочные цены на драгунских лошадей (с 20 до 30 рублей) и вдвое — с 15 до 8 лет сократили срок их службы, списав все дряхлое поголовье. Кроме того, 6 драгунских полков переформировали в конногренадерские (у каждого солдата этих полков имелось по две ручные гранаты), в которых также было несколько улучшено качество как людей, так и лошадей. Конногренадер отнесли к тяжелой кавалерии.

Ненавидимый Керсновским «шуваловский» кавалерийский Устав 1755 года наконец-то (хотя и запоздало) «перенял пруссачину», установив для конницы в качестве основного вида боя решительную атаку противника холодным оружием сомкнутым строем на быстрых аллюрах. Стрельба с коня запрещалась, кроме преследования противника, причем и для этого в полку выделялся только один эскадрон, ведущий в рассыпном строю огонь из пистолетов. Как и в Пруссии, ружья теперь могли использоваться только для аванпостной службы. Занятия верховой ездой теперь предписывалось проводить ежедневно, регулярно устраивались полевые проездки и обучение рубке на скаку. «Рабски скопированная пруссачина» сумела перевернуть устаревшие порядки в русской коннице, но… в войсках Устав появился перед самым началом войны и начать по нему обучение так и не успели.

В поход 1757 года были выделены два кирасирских полка, пять конногренадерских, четыре драгунских, четыре гусарских (тогда они формировались по найму из сербов, венгров и валахов), два отряда казаков (4000 донцов бригадира Краснощекова и 4000 украинцев бригадира Капниста), а также отряды мещеряков, башкиров и казанских татар.

Перед походом регулярным полкам учинили инспекцию, которую те благополучно не прошли. Выяснилось, что только кирасирские полки хорошо подготовили конный состав к походу, за что их командиры получили «монаршее благоволение». В драгунских и конногренадерских полках часть эскадронов пришлось оставить в России, сведя приемлемый личный состав и лошадей в так называемые «лучшие» или «выборные» (не более 2–3 эскадронов из 5-эскадронного конногренадерского полка или 6-эскадронного драгунского). Так в трех «выборных» эскадронах Санкт-Петербургского конногренадерского полка на войну пошло только 414 кавалеристов (по штату — 1141). Навьюченные допотопной тяжелой поклажей, строевые лошади двигались к прусской границе едва ли не медленнее, чем пехотные колонны, что усугублялось наличием огромного количества обозов.

Все указанные недостатки увеличивались общим расстройством финансов в империи. Сенат в середине 1750 года доложил Елизавете, что средний доход последних пяти лет (не считая подушной подати и некоторых других доходов казны) составил около 4 миллионов рублей, в то время как текущие расходы превышали 4,5 миллиона ежегодно. Еще в 1742 году прусский посланник в России писал Фридриху II, что «все кассы исчерпаны. Офицеры девять месяцев не получали жалованья. Адмиралтейство нуждается в 5000 рублей и не имеет ни одной копейки».

Наконец, отвратительным было общее руководство войсками. Сразу после объявления войны главнокомандующим русской армией был назначен 54-летний С. Ф. Апраксин. Сын знаменитого сподвижника Петра I Ф. М. Апраксина, он начал службу рядовым Преображенского полка, участвовал в русско-турецкой войне и в 1739 году стал генерал-майором. Он пользовался большим расположением Миниха, который выдвигал Апраксина и после свержения Бирона щедро наградил земельными пожалованиями. Огромные связи семейства Апраксиных, укрепленные женитьбой Степана Федоровича на дочери тогдашнего канцлера Г. И. Головкина, его «пронырливый», по словам М. М. Щербатова, характер, дружба с Шуваловыми и Разумовскими, тесные отношения с могущественным А. П. Бестужевым-Рюминым, постоянное заискивание перед; И. И. Шуваловым — все это облегчило Апраксину продвижение по служебной лестнице. В 1742 году он был уже генерал-кригскомиссаром, президентом Военной коллегии и генерал-поручиком, в 1746-м — генерал-аншефом. В 1751 году за неизвестные историкам заслуги его наградили высшим российским орденом — Андрея Первозванного, а в 1756 году присвоили звание генерал-фельдмаршала. Получив соболью шубу, серебряный сервиз весом несколько пудов и спрятав в ларец подписанную Елизаветой 5 октября инструкцию, Апраксин отбыл в Ригу — главную квартиру армии. Как остроумно заметил видный военный историк Д. М. Масловский, Апраксин, еще не въезжая в Ригу, допустил как полководец «капитальную ошибку… заключающуюся в принятии инструкции, выполнить которую он не мог».

В самом деле, инструкция, составленная Бестужевым-Рюминым, поражает своей беспомощностью, отсутствием четко поставленных перед главнокомандующим политических и военных целей. Согласно ей, Апраксин должен был двинуться с армией в Курляндию и польскую Лифляндию, встать на небольшом удалении от государственной границы, поджидать подхода других частей, заготовлять провиант и в течение зимы ожидать из Петербурга дальнейших инструкций. От армии, перешедшей границу, требовалось только, чтобы она, рассеянная на большом пространстве, «обширностью своего положения и готовностию к походу такой вид казала, что… все равно, прямо ли на Пруссию или влево чрез всю Польшу в Силезию маршировать». Канцлер полагал, что «королю прусскому сугубая диверзия сделана будет тем, что невозможно узнать, на которое прямо место сия туча собирается». Мало того, Апраксину предписывалось не только стоять, но «непрестанно такой вид казать», что армия «скоро и далее маршировать» будет. «Нужда в том настоит крайняя, — подчеркивалось в инструкции, — дабы атакованных наших союзников ободрять, короля прусского в большой страх и тревогу приводить, силы его разделять и наипаче всему свету показать, что не в словах только одних состояли твердость и мужество, которые мы учиненными… декларациями оказали».

Но этим смысл инструкции не исчерпывался. Апраксин должен был не только стоять и делать вид, что собирается двигаться, но и «всегда, когда время допустит», с некоторым войском «помалу вперед продвигаться». В каком направлении «вперед» нужно было продвигаться, в инструкции не говорилось. Особенно отчетливо ее противоречия и недоговоренности выявились в 35-м пункте, где отмечалось: до весны «не признавается за удобно всею нашей команде поручаемою армией действовать противу Пруссии или какой город атаковать, однакож ежели б вы удобный случай усмотрели какой-либо знатный поиск над войсками его [Фридриха] надежно учинить или какою крепостию овладеть, то мы не сумневаемся, что вы онаго никогда из рук не упустите… Но всякое сумнительное, а особливо противу превосходящих сил сражение, сколько можно, всегда избегаемо быть имеет».

Не без оснований Д. М. Масловский писал, что «в общем выводе по инструкции, данной Апраксину, русской армии следовало в одно и то же время и идти, и стоять на месте, и брать крепости (какие-то), и не отдаляться от границы. Одно только строго определено: обо всем рапортовать и ждать наставительных указов».

Инструкция — плод бестужевской политики полумер, обрекавшая русскую армию на бездействие и риск, так и не была реализована. Прибыв в ноябре 1756 года в Ригу, Апраксин ознакомился с стоянием армии и пришел к выводу, что начинать зимний поход с имевшимся под рукой 26-тысячным войском без полевой артиллерии и необходимых припасов невозможно. В штабе армии не было даже карт предполагаемого района действий. 17 ноября С. Ф. Апраксин писал И. И. Шувалову: «От сего времени и столь рановременного и неудобного похода небезуповательно, что и дезертиров будет много, и болезни умножиться могут, и все сии в Конференции полученные известия (от Австрии), которые и ко мне сообщены, происходят от единой нетерпеливости видеть начатия и от нас настоящего дела; но нам не должно по тому поступать, а смотреть на собственный свой интерес и пользу, почему прошу ваше превосходительство при случае Е. И. В. внушить, чтобы со столь рановременным и по суровости времени и стуже более вредительным, нежели полезным, походом не спешить». Шувалову удалось уговорить Елизавету отложить поход против Пруссии.

Из всего этого видно, что Апраксин всецело зависел от приказов Конференции и не имел права распоряжаться войсками без формальной «апробации» петербургского кабинета по каждому отдельному поводу. Фельдъегеря неслись в Петербург и обратно по всякой мелочи.

Все это сделало русских безучастными наблюдателями бурных событий в Саксонии и Богемии: оперируя на второстепенном восточно-прусском театре войны, где почти не было войск противника, они не сумели оказать никакого влияния на ход боевых действии. Отягощенная переизбытком артиллерии и «административными неурядицами», армия шла крайне медленно. Кроме того, Апраксин панически боялся встречи с пруссаками, «о коих ходили целые легенды».

Сложность организации стратегического взаимодействия с союзниками, неизбежно присущая всякой коалиционной войне, являлась фактором, неблагоприятным для осуществления русской армией решительных стратегических методов. Главным в этом плане была своекорыстная позиция Австрии, с вооруженными силами которой русской армии приходилось действовать в тесной связи.

Активность русских военно-политических руководителей и полководцев тормозилась еще одним обстоятельством. Наследник престола великий князь Петр Федорович, слепой поклонник прусского короля, рассматривал войну с Пруссией как роковую ошибку. Между тем здоровье Елизаветы внушало опасения. При принятии стратегических решений иногда приходилось оглядываться на возможную смену власти, а за ней мог последовать кардинальный поворот в политике. Известно, что в конце концов именно так и произошло. Пока же Петр мог только выражать недовольство происходящими событиями, и то вполголоса. Так, по свидетельству его жены, будущей императрицы Екатерины, великий князь так реагировал на поражение пруссаков при Гросс-Егерсдорфе: «В то время общая радость по случаю успеха Русской армии обязывала его скрывать свои мысли; но в сущности ему досадно было поражение Прусских войск, которые он считал непобедимыми».

Все эти обстоятельства сказались на организации верховного командования. Высшим органом военного руководства являлась петербургская Конференция, командующие войсками были только исполнителями, лишенными самостоятельности в решении основных, наиболее важных стратегических вопросов.

Сказанное делает понятным тот факт, что в стратегических планах и директивах Конференции наряду с вполне здоровыми положениями, истоки которых лежали в традициях Северной войны, встречаем оговорки, ослабляющие позитивное значение таких положений, и явные уступки принципам западноевропейской стратегической системы рассматриваемого вопроса. К тому же большие расхождения в ряде случаев наблюдались между замыслами Конференции и фактическими стратегическими решениями и действиями командующих армиями. Последнее обнаруживается очень явственно уже при изучении первой полномасштабной кампании русской армии в Семилетней войне — кампании 1757 года.

Тем временем прусскому королю пришлось срочно разрабатывать меры для хотя бы временной остановки наступающих со всех сторон вражеских армий. Как-то раз вечером Фридрих, против обыкновения, пригласил к ужину всех своих генералов. Стол был накрыт под открытым небом, на широкой площадке. Поступил приказ не отгонять любопытных. За ужином разговаривали о предполагаемых предприятиях против неприятеля; генералы громко подавали свои советы; тут же был составлен план атаки, и в ту же ночь начались все приготовления. Фридрих рассчитывал, что между любопытными могли быть лазутчики, и не ошибся. Еще до рассвета принц Лотарингский обо всем узнал. Но он слишком хорошо знал своего противника и спокойно оставался на своем месте. И эта последняя хитрость не удалась.

Долее медлить Фридрих не смел: французы, вместе с имперским войском, приближались быстрыми шагами. Он оставил большую часть своей армии под начальством герцога Бевернского, которому в помощники дал Винтерфельда, для прикрытия Лаузица и Силезии от австрийцев, а сам с двенадцатью тысячами отправился в Дрезден, чтобы собрать там войско и двинуться к берегам Заале навстречу новому неприятелю.

Австрийцы спокойно оставались на своей позиции до тех пор, пока Мария Терезия не прислала своего канцлера Кауница в лагерь к принцу Лотарингскому со строжайшим предписанием действовать решительнее. Карл на другой же день напал на отдельный прусский корпус. Все выгоды и перевес сил были на стороне австрийцев: пруссаки дрались отчаянно, но должны были отступить со значительным уроном. В этой битве погиб отличный генерал Винтерфельд: он был ранен в грудь навылет и на следующий день умер.

Когда Фридрих узнал о смерти своего любимца, он воскликнул со слезами: «Боже мой, какое несчастье! Против всех моих врагов я еще надеюсь найти спасительные средства, но где найду я другого Винтерфельда?» Сами неприятели уважали этого отличного генерала. Когда тело Винтерфельда повезли в Силезию, в поместье покойного, австрийские форпосты отдали ему честь ружейным залпом и отделили отряд, который должен был проводить погибшего к месту погребения.

Герцог Бевернский, боясь, чтобы Карл Лотарингский не отрезал его от Силезии, немедленно повел войско к границе. Он переправился спокойно через реки, отделяющие Лаузиц от Силезии, и остановился за Кацбахом. Карл, слегка беспокоя его арьергард, преследовал его до Бобера, потом также вошел в Силезию и через Лигниц направил свой марш к Бреслау.

Между тем 100 тысяч французов вступили уже на германскую землю. Одну часть армии, как уже говорилось, вел д'Эстре, ученик знаменитого Морица Саксонского; он шел против Ганновера. Другая часть находилась под начальством принца Субиза, любимца г-жи Помпадур; он должен был соединиться с имперским головным ополчением и овладеть Силезией. Против первого войска в Вестфалии составилась армия из ганноверцев, гессенцев, брауншвейгцев и пруссаков (54 тысячи человек) под начальством герцога Камберлендского, сына английского короля. Этот полководец, вместо того чтобы остановить врага, отступал до тех пор, пока 26 июля, при Хастенбеке, близ Гамельна, обе армии не встретились и вынуждены были вступить в бой.

Французам недорого стоило выиграть сражение: при первой неудаче герцог Камберлендский велел ударить отбой и уступил неприятелю поле битвы. Д'Эстре преследовал отступающее войско и, наконец, до того стеснил английского командующего, что он 8 сентября подписал в Клостер-Севене позорную конвенцию под ручательством датского короля. Главные статьи конвенции заключались в роспуске всей союзной армии. Солдаты вслед за тем разошлись по домам, а полководец их сел на корабль и отправился восвояси.

Пруссаки должны были сдать Везель в руки французов, которые его тотчас заняли и укрепили. Брауншвейг также был ими занят. Они вторглись в прусские провинции, лежащие на Эльбе, и производили там жесточайшие опустошения и грабежи. Вся Ганноверская область и Гессен находились в их руках.

Французский военный комиссар Фулон, заняв Кассель, действовал, как турецкий визирь: жестокостям и притеснениям всякого рода не было конца. Один Гетингенский университет уцелел от хищничества победителей, и то по особому заступничеству маршала д'Эстре, который в самом начале своих счастливых действий по повелению короля должен был сдать главное начальство над войском герцогу Ришелье, прозванному «французским Алкивиадом» и покровительствуемому г-жей Помпадур. Ришелье пожал плоды всех мудрых действий маршала д'Эстре: он подписал Клостер-Севенскую конвенцию, занял оставленные французам города и он же теперь ознаменовывал себя грабительством и пожарами беззащитных прусских селений и городов. Промотавшийся парижский придворный лев, украсив себя чужими лаврами, хотел поправить свое состояние военной добычей. Он даже не скрывал своего стремления к удовлетворению личной корысти — война эта, по-видимому, для того и была ему предоставлена, чтобы он мог воспользоваться ее выгодами. В первый же год своего начальствования над армией он на награбленные суммы построил себе в Париже великолепный дворец, который сама Помпадур прозвала «Ганноверским павильоном».

Из Брауншвейга Ришелье послал отборный корпус войск на подкрепление Субиза, который, соединясь с принцем Хильдбургхаузенским, генералиссимусом имперской исполнительной армии, шел в Саксонию. Грозная имперская армия, представительница германской конфедерации, явилась перед Субизом в таком виде, что французский полководец не мог скрыть веселой усмешки. За исключением солдат, поставленных Баварией, Пфальцем, Вюртембергом и еще несколькими немецкими владениями, все остальное войско походило на армию Амьенского пустынника. Это была ватага оборванных, полуодетых нищих и калек, с сумками и мешками, кое-как и кое-чем вооруженных. Все они стали в ряды из одной надежды на грабежи, но безо всякого нравственного побуждения. Большая часть из них никогда не бралась за оружие и не имела понятия о военном деле. Но вся эта сволочь была разделена на отряды и корпуса. Некоторые округи Швабии и Франконии выставили только по одному солдату; те, которые обязаны были дать офицера без солдат, брали его прямо от сохи. Свинарей обратили в флейтщиков, а старые упряжные лошади поступали под драгун. Прелаты империи, желая также принять участие в общем деле народной свободы и религии, посылали своих служек и монастырских сторожей, перепоясав их рясы каким-нибудь заржавелым палашом или обломком старой сабли. Женщины и старики провожали эту знаменитую армию.

Вообще, имперская исполнительная армия была более способна мешать действиям правильного, хорошо обученного французского войска, чем помогать ему. Соединенная армия дошла до Готы и Веймара; а Ришелье послал корпус в Хальберштадский округ, который, опустошив страну, появился перед воротами Магдебурга.

Примерно в то же самое время русская армия под предводительством генерал-фельдмаршала Степана Федоровича Апраксина окончательной численностью 65 187 человек (не считая больных и заслонов на русской границе), сосредоточившись весной в районе Ковно, своим авангардом перешла границу Пруссии. Нерегулярные войска его, состоявшие из казаков и калмыков, рассыпались по пограничным провинциям, истребляя все огнем и мечом. Апраксин, отделив корпус под командой генерала Фермора, приказал ему занять Мемель, а сам остановился на правом берегу реки Руссы. Целью похода намечалось овладение Восточной Пруссией, хотя до июня не исключалась отправка части армии в Силезию на помощь австрийцам.

Одновременно с русскими и шведы высадили свое войско в Штральзунде и начали опустошать Померанию.

Пруссия сделалась театром военных действий. «Во все концы ее проникли неприятели, и Фридрих принужден был раздробить армию свою на части, чтобы противопоставить оплот каждому наступающему врагу. Но он не мог равнодушно переносить разорение и гибель самых цветущих своих провинций и не надеялся на свои силы в страшной борьбе. Враги были почти в восемь раз сильнее его; он был окружен ими со всех сторон. Видимо, надлежало превозмочь себя и быть свидетелем и виновником погибели прекрасного Прусского королевства. Часто овладевала им тяжкая меланхолия; в эти минуты он решался не пережить своего несчастья. Генералы прусские, видя его мрачным и пасмурным, боялись, чтобы он в порыве отчаяния не покусился на собственную жизнь. Всем было известно, что он всегда носил при себе сильнодействующий яд. Но в минуты скорби Фридрих изливал всю свою душу в стихах, выражавших глубокое удручение. В них почти везде проглядывала пагубная мысль о самоубийстве. Но сама способность передавать горе стиху служила ему сильным противоядием; и если он сохранил еще некоторую твердость духа в эту печальную эпоху своей жизни, то обязан тем поэтическому направлению своей души. Иногда надежда в нем воскресала; с пророческим воодушевлением предсказывал он Пруссии торжество над врагами и бессмертную славу. Тогда и сам он оживал духом и бодро принимался опять задело». (Кстати, Фридриху было весьма свойственно преувеличивать как свои успехи, так и, в особенности, неудачи. Это наиболее ярко проявилось на последнем этапе Семилетней войны, когда Пруссия действительно находилась на грани гибели.)

Но обратимся к ходу военных действий и последуем за ними в хронологическом порядке.

Мы видели, что для прикрытия Пруссии от русских Фридрих II оставил до 22 тысяч солдат (практически во всех русских источниках численность этой армии увеличивается до 30 тысяч, не считая 10 тысяч вооруженных горожан ландвера) под начальством опытного полководца, восьмидесятилетнего генерал-фельдмаршала Ганса фон Левальда. В его корпусе служили такие блестящие офицеры, как Манштейн, Мантейфель, Дона, Платен, Рюш. Сам король, занятый борьбой с Францией и Австрией, не считал русских сколько-нибудь серьезными противниками и относился к ним с нескрываемым пренебрежением (в одном из писем он заметил, что «русские же варвары не заслуживают того, чтобы о них здесь упоминать»). Пока совершались кровавые события в Богемии, русские в мае 1757 года четырьмя колоннами (65 тысяч человек без учета авангарда Фермора при 19 тысячах лошадей и огромном количестве артиллерии) проникли в Пруссию.

В январе 1757 года взамен инструкции Бестужева-Рюмина был составлен план будущей кампании. Он предусматривал действия армии Апраксина в пределах Восточной Пруссии с последующим захватом ее столицы — Кенигсберга.

Невозможность прямого пути из Риги в Восточную Пруссию, а также необходимость соединиться с двигавшейся с Украины конницей способствовали выбору окружного пути через Ковно. Особый осадный корпус генерала В. В. Фермора направился к Мемелю — важному порту и пограничной крепости Восточной Пруссии, прикрывавшей ее со стороны Куршского залива. В Ковно армия прибыла 18 июня 1757 года. Поход проходил в трудных условиях и крайне медленно: полки двигались вместе со своими обозами и растянувшиеся на десятки верст телеги и фуры сдерживали идущие следом войска.

Нужно отметить, что сам Апраксин умышленно замедлял продвижение армии. Во-первых, он ожидал изменений на австро-прусском театре военных действий и надеялся, что у него дело не дойдет до серьезного столкновения с прусской армией. Во-вторых, как я уже говорил, фельдмаршал, как и многие сановники, с тревогой поглядывал на «молодой двор», зная о политических и военных пристрастиях наследника престола Петра Федоровича. Поэтому Апраксин хотел действовать наверняка и поддерживал переписку со своим приятелем Бестужевым-Рюминым, ожидая от него указаний и советов. Но канцлер был уже не в прежней «силе» и не мог, как раньше, влиять на события при дворе. В письме от 5 августа 1757 года он рекомендовал Апраксину не тянуть с походом, ибо Елизавета в его присутствии «с великим неудовольствием отзываться изволила, что ваше превосходительство так долго… мешкает». 18 июля он писал фельдмаршалу: «…медлительство вашего марша, следовательно и военных операций, начинает здесь уже по всему городу вашему превосходительству весьма предосудительные разсуждения производить, кои даже до того простираются, что награждение обещают, кто бы российскую пропавшую армию нашел».

Уже на этой стадии кампании 1757 года Апраксин не показал себя хорошим военачальником. Располагая огромной властью, позволявшей ему поступать в походе (с точки зрения «устройства армии», а не планирования операций) по собственному усмотрению, он и здесь постоянно требовал указов и распоряжений правительства. Поход пришелся на Великий пост, и в войсках было много больных. «Правда, — писал Апраксин, — указом Петра Великого и повелевается солдат в том случае в пост мясо есть заставлять, но я собою силу этого указа при нынешних обстоятельствах в действо привести не дерзаю». Когда в конце июня синод прислал разрешение следовать разумному указанию Петра и выдавать солдатам в походе по фунту мяса и две чарки вина в день, пост кончился, а больных было уже более 11 тысяч человек, или пятая часть армии.

Сохранившиеся письма Апраксина подтверждают мнения его современников (в частности, князя М. М. Щербатова) о том, что главнокомандующий больше беспокоился о поддержании своего прежнего роскошного образа жизни, чем о состоянии армии. 17 апреля 1757 года он писал И. И. Шувалову, чтобы тот похлопотал об отсрочке в выплате долгов фельдмаршалом, и обосновывал эту просьбу таким образом: «По выступлении… моем за границу, где, быв всегда в дороге и имея более во всем дороговизны… столов своих никак убавить не могу, но, напротив того, оныя еще прибавиться должны. Сверх же того, сколько я ни старался уменьшить обоз мой, но никак меньше не мог сделать, как двести пятьдесят лошадей, кроме верховых, которых по самой крайней мере до тридцати у меня быть должно (первоначально обоз состоял из 500 лошадей. — Ю. Н.), и 120 человек людей, почти все в ливреях…» (!)

Тем временем армия продвигалась на запад. Как пишет Керсновский, «В поход шли отнюдь не с легким сердцем. Пруссаков у нас побаивались. Со времен Петра, и особенно Анны, немец являлся у нас существом заповедным — иного, высшего порядка, учителем и начальником. Пруссак же был прямо всем немцам немец. „Фредерик — сказывают — самого француза бивал, а цесарцев и паче — где уж нам многогрешным противу него устоять!“… После первой стычки на границе, где три наших драгунских полка были опрокинуты прусскими гусарами, всей армией овладела „превеликая робость, трусость и боязнь“ (чистосердечно признается Болотов), сказывавшаяся, впрочем, на верхах гораздо сильнее, чем на низах».

Русский авангард, составленный из легких, нерегулярных войск — казаков, калмыков и крымцев, ясно показывал, что война эта будет тягостной и опустошительной для Пруссии.

«Дикие, неустроенные орды этого войска всюду оставляли за собой ужас и отчаяние: пепелища, развалины и трупы жителей без разбора пола и возраста означали их след. Пруссаки смотрели на наше войско, как на вторжение новых варваров, называя наших казаков гуннами восемнадцатого столетия. Между тем в регулярном нашем войске господствовала дисциплина, которая могла служить примером для самых образованных народов». После пятидневной осады (6 июля) авангард Фермора при поддержке флота взял Мемель, устроив в нем сообщение морем с Ригой. Главные же силы армии вместе с Апраксиным границу Восточной Пруссии решились перейти лишь в середине июля, когда было получено сообщение о сдаче после непродолжительной бомбардировки с-суши и с моря Мемеля. В армии возмущались тем, что Фермор, располагая полным превосходством в силах (16 тысяч против 800 человек гарнизона слабоукрепленной крепости), позволил пруссакам на самых почетных условиях покинуть крепость.

После падения Мемеля Апраксин с главными силами шел вперед, на Вержболово и Гумбиннен почти беспрепятственно, но крайне медлительно. В это же время к Фридланду был выслан конный авангард генерала Сибильского (6000 драгунов и гусаров) для действий в тылу противника. Однако крупная кавалерийская группировка русских была разбита прусскими гусарами в первом же бою и отступила к главным силам, не сумев причинить противнику какого-либо вреда.

Стратегической целью кампании было овладение Восточной Пруссией (предполагалось при успешном исходе войны присоединить к России вассала Речи Посполитой — Курляндию, передав Польше в виде компенсации Восточную Пруссию, но затем Елизавета сама захотела заполучить эту провинцию Фридриха), для обороны которой, как я уже говорил, Фридрих II выделил корпус Левальда.

Русский план кампании, разработанный Конференцией, содержал вполне ясное требование при наступлении в Восточную Пруссию: «…находящемуся в оной войску (противника. — Ю. Н.) ретираду пресечь и тем к сдаче генеральной баталии принудить». Военный совет, собранный Апраксиным, полностью согласился с этим планом. «…Как скоро в неприятельскую землю вступится, то неусыпное старание приложено будет неприятеля атаковать», — сказано в постановлении совета.

Однако реализовать этот стратегический план не удалось. Апраксин начал наступление в июне в общем направлении на Кенигсберг, но двигался очень медленно. Полученный им в июле рескрипт Конференции содержал совершенно четко выраженный взгляд на первостепенное значение действий против живой силы: «Более всего наша честь крайне с тем сопряжена, чтоб Левальд от нас не ушел. Приобретение не только Пруссии (Восточной. — Ю. Н.), но хотя б чего и большего, почитаем мы за ничто, ежели б Левальд, оставляя сие королевство, соединился с королем прусским». Заметим, что такая формулировка звучала бы вполне современно пятьюдесятью годами позднее. Но Апраксин продолжал наступать весьма нерешительно. Его прусский визави — старый Ганс фон Левальд тоже не спешил «открывать кампанию». Хотя Левальд располагал значительными силами и временем, он вел себя столь же нерешительно, как и Апраксин.

21 июля вся русская армия наконец-то перешла границу, 26-го прошла Гумбиннен, а 29-го заняла Инстербург. Все пройденные Апраксиным пограничные провинции были объявлены завоеванными Россией и приведены к присяге (хороший показатель «освободительного» характера русского похода в Пруссию для «обуздания завоевателя Фридриха»). Эта решительная мера заставила встрепенуться Левальда и преградить русским путь к дальнейшим захватам.

Крайне неприятным сюрпризом для Апраксина стало активное противодействие, которое демонстрировало местное население, особенно в сельской местности. Несмотря на то что русский главком в своем воззвании призвал пруссаков не оказывать сопротивления, обещая сохранять в крае спокойствие, жители стали объединяться в партизанские отряды и нападать на войска противника. Тогда русские начали сжигать окрестные деревни, а самих партизан расстреливали или отрубали у них пальцы на руках.

В июле Апраксин перешел реку Прегель и продолжал марш до Аксинена в надежде обойти фланг неприятеля. Здесь и встретили его пруссаки — со второй половины месяца Левальд ждал врага на сильной позиции за рекой Алле, у Велау (на левом берегу Прегеля). Узнав, что противник преградил ему путь на выгодной позиции у Велау, Апраксин, не решаясь атаковать эту позицию фронтально, изменил направление движения к югу и начал ее дальний обход — довольно рискованный в сложившихся условиях маневр. Перейдя Прегель и соединившись с авангардами Фермора и Сибильского, Апраксин 23 августа пошел на юг к Алленбургу, в глубокий обход расположения Левальда, с целью миновать прусские позиции и выйти к Кенигсбергу с юго-востока. Движение предполагалось осуществить двумя колоннами: правой — в составе 1-й дивизии Фермора и части 3-й дивизии Броуна[41], и левой (2-я дивизия Лопухина и часть 3-й дивизии). Впереди предполагалось направить авангард Сибильского (10 тысяч пехотинцев и кавалерия, усиленные артиллерийской бригадой). В ходе этого маневра Апраксин был сам атакован на марше пруссаками.

Узнав о маневре Апраксина, Левальд совершил быстрый марш навстречу русским. Разгадав маневр русского главкома, он тоже переправился через Прегель, но ниже по течению и занял удобную позицию на левом берегу реки у деревни Гросс-Егерсдорф, в лесистой местности. Оба войска расположились к битве. Плохо организованная русская разведка так и не узнала, что Левальд, еще к вечеру 17 августа расположившийся южнее Норкиттенского леса, решил атаковать фланги противника: главный удар от деревни Улербален через прогалину, ведущую к русскому лагерю, вспомогательный — по правому крылу русских войск вдоль дорог, к деревне Норкиттен (где ночевала армия Апраксина) с северо-запада и запада.

Сражение произошло 30 августа (19-го по старому стилю). 22 тысячи солдат Левальда противостояли 57 тысячам русских (некоторое общее уменьшение численности войск Апраксина произошло в основном из-за повальных болезней). Левальд решился на атаку, рассчитывая на внезапность и предполагаемое им качественное превосходство прусских войск. Примерно половина растянутой на марше (в результате крайне неудачных фланговых маневров) русской армии не принимала участия в бое. Апраксин, зная о близости неприятеля, беспечно отнесся к разведке и вовремя не получил сведений о приготовлениях Левальда. Командующий армией почему-то был уверен, что двукратно уступающие русским в численности пруссаки не решатся навязать бой, а будут, маневрируя, пытаться преградить противнику дорогу на Кенигсберг. Поэтому Апраксин допустил роковую ошибку — он начал выводить свои войска к позициям Левальда кратчайшим путем, через густой Норкиттенский лес, по единственной труднопроходимой дороге.

Рано утром русская армия двинулась к Алленбургу. Когда рассеялся туман, русские увидели построившихся в боевой порядок пруссаков.

Следует отметить, что, несмотря на внезапную атаку противника, русские успели занять прекрасную позицию. Тыл их был прикрыт густым лесом, фланги отлично защищены. Левальд хотел занять гористую местность и поставить на ней свою тяжелую артиллерию, чтобы прикрыть ею свой фланг, но русские и в этом его упредили. Однако Апраксин загнал свои войска в болото и не сумел толком развернуть их до начала боя. Это определило характер начальной части сражения: воспользовавшиеся медлительностью фельдмаршала пруссаки атаковали русский лагерь неожиданно, не дав противнику построиться.

Сражение, несмотря на численное превосходство русских войск, протекало в тяжелых для них условиях: противнику действительно удалось добиться внезапности. Русская армия была атакована в то время, когда она выдвигалась через лесное дефиле из района своего лагерного расположения по дороге на юг, на Алленбург. Головные соединения армии выходили из дефиле на открытое пространство у деревушки Гросс-Егерсдорф, где уже на рассвете развернулся и изготовился к атаке противник. На авангард Лопухина неожиданно обрушился сокрушительный артиллерийский огонь в упор. Левальд тоже совершил существенную, хотя и объяснимую ошибку: он поторопился использовать выгодную обстановку, не провел толком разведки и вместо заранее запланированного удара во фланг русских атаковал их центр. Поэтому главный удар пруссаков (конница и пехота принца Гольштейнекого, на помощь которой вскоре с запада подошли полки Кальнейна) пришелся по поискам 2-й дивизии В. А. Лопухина, колонна которой только начала выдвигаться из леса.

Кавалерия принца Гольштейнского нанесла стремительный удар в стык авангарда и главных сил. Прусская конница была превосходна, русская весьма посредственна. Левальд начал атаку с обеих крыльев, успел сбить русскую конницу с позиции и загнать за пехоту: Сербский и Венгерский гусарские полки, оказав противнику (прусским драгунам Финкенштейна) незначительное сопротивление, отступили с занимаемых позиций. Санкт-Петербургский конногренадерский (о качестве которого я уже говорил выше) и кирасирский полки Наследника после атаки пруссаков тоже оставили позиции и укрылись за каре русской пехоты, не рискуя ввязываться в рукопашный бой.

Лишь несколько гусарских эскадронов и казаки смогли компенсировать умелыми маневрами и удачными фланговыми атаками полную несостоятельность тяжелой конницы. Дело в том, что 3-я русская дивизия генерала Брауна шла по другому маршруту и, вместо того чтобы пойти через буквально забитый войсками лес, обошла его с севера. Продвигаясь вдоль опушки к западу, авангард дивизии под командованием Леонтьева[42] неожиданно встретил массы атакующей прусской кавалерии: палевом фланге пруссаков действовали Платенберг[43] и Малаховский, южнее, ближе к центру — Шерлемер и Дона. Донские казаки Серебрякова своим испытанным приемом — ложной атакой и отходом — заманили прусских кавалеристов в засаду, под кинжальный огонь многочисленной русской артиллерии и пехоты, а затем контратаковали. Казаки и калмыки отличились и на заключительном этапе сражения — при преследовании разбитых пруссаков.

Однако 2-й Московский полк, оказавшийся под ударом, перестроился и сумел выстоять, отбив атаку кавалерии. К этому времени четыре полка дивизии В. А. Лопухина во главе со своим командиром, пробившись сквозь заполнившие дорогу обозы, стали строиться слева и справа от 2-го Московского полка. Именно их и приказал своей пехоте атаковать Левальд. После сильной перестрелки прусские батальоны, создав значительный перевес в силах на узком участке, атаковали полки дивизии Лопухина и охватили их правый фланг, создав непосредственную угрозу тылам. Стоявшие под перекрестным огнем русские батальоны несли огромные потери — до половины личного состава.

Полки дивизии по собственной инициативе развернулись вправо от дороги на южной опушке лесного массива северо-восточнее Гросс-Егерсдорфа и остановили противника, но правый фланг образованной этими полками линии оказался открытым. Бой на этом участке был очень упорным, но, по свидетельству очевидца А. Т. Болотова, наблюдавшего его с небольшого расстояния, носил чисто огневой характер. Болотов пишет: «Огонь сделался с обеих сторон беспрерывным ни на одну минуту… Оба фрунта находились в весьма близком между собой расстоянии и стояли в огне беспрерывном».

Бой на южной опушке леса продолжался, насколько можно судить по реляции Апраксина, около трех часов. Положение войск 2-й дивизии сделалось критическим: противник, продолжая теснить их фронтально, охватывал открытый правый фланг. Атака прусской пехоты оттеснила полки дивизии Лопухина, которые стали беспорядочно отходить в лес. Это был критический момент сражения: несмотря на ошибку в выборе направления главного удара, пруссаки получили возможность атаковать еще находящиеся в лесу русские войска (в основном 1-ю дивизию В. В. Фермора) непосредственно при выходе на опушку, не давая им развернуться в боевые порядки.

Сражение при Гросс-Егерсдорфе 19 (30) августа 1757 года.


Однако русская пехота встретила прусских кавалеристов с примкнутыми штыками, выдержала все их атаки, и они были вынуждены отступить. Тогда двинулась прусская инфантерия. Тяжелый бой продолжался несколько часов, преимущественно в центре русских боевых порядков. Левое крыло пруссаков действовало довольно успешно (на этом участке были наголову разбиты два русских полка — Нарвский и 2-й Гренадерский, а весь правый фланг 2-й дивизии русских дрогнул и начал отступать), но правое, которому назначено было нанести решительный удар русским, потерпело неудачу, хотя 2-ю дивизию начали оттеснять от леса и понемногу окружать. В этот момент в ходе боя произошел неожиданный поворот.

По северную сторону лесного массива, на южной опушке которого оборонялись войска 2-й дивизии, находился резерв в составе четырех пехотных полков (Воронежский, Новгородский, Троицкий мушкетерские и Сводный гренадерский) под командованием 32-летнего генерал-майора П. А. Румянцева. Он стоял без дела, не получая приказаний командующего армией, ибо руководство сражением со стороны Апраксина было весьма слабым. По своей инициативе Румянцев двинул свои полки прямо через лес, против всех канонических правил линейной тактики, поскольку такое движение можно было совершить только мелкими группами, на выручку 2-й дивизии.

Румянцев, командовавший бригадой во второй нашей линии, со своими полками пошел в обход, «продрался» через густой лес, на опушке которого показались отступавшие полки Лопухина, штыками ударил охватившим русскую линию прусским полкам во фланг и в тыл, смял и погнал их назад. Войска Румянцева пробились через лесную чащу, вышли на фланг охватывающего крыла пруссаков и, дав только один залп (по описанию Болотова), атаковали противника в штыки. Прусская пехота не выдержала удара свежих сил Румянцева, была опрокинута и обращена в беспорядочное бегство. Успех на данном участке предопределил победный исход всего сражения — Левальда постигла неудача и при попытке прорвать фронт русских полков справа и слева от Румянцева.

Этим временем по полю расстилался густой дым от горящих деревень, которые Апраксин специально велел зажечь, чтобы скрыть от пруссаков свои передвижения. За дымом вторая прусская линия, выступившая на подмогу первой, не смогла опознать неприятеля и открыла огонь по своим же бегущим товарищам, усилив панику. Командовавший же русским левым крылом генерал-аншеф Лопухин[44] воспользовался беспорядком в неприятельских рядах. С величайшей неустрашимостью повел он свои уцелевшие батальоны против прусских батарей. Три неприятельские пули пронзили грудь храброго командира — генерал Лопухин был смертельно ранен и попал в плен, но был тотчас отбит своими солдатами. Его отнесли в лес. Придя в себя, Лопухин спросил: «Ну что, гонят ли неприятеля?» Ему отвечали, что пруссаки разбиты. «Слава Богу! — воскликнул он, — теперь умру спокойно: я исполнил долг, возложенный на меня государыней!»

Битва длилась десять часов. Удара Румянцева пруссаки не выдержали: после разгрома кавалерии на левом фланге и наращивания русских контрударов (все же 55 тысяч против 24) Левальд, «на всех пунктах пораженный», велел ударить отбой и очистил поле сражения. Он отступил к Велау в величайшем порядке, без преследования со стороны русских. Только 5 сентября Апраксин двинулся вперед и вновь стал обходить правый фланг пруссаков у Алленбурга. Левальд, не приняв боя, отступил, причем русские не приняли никаких мер, чтобы помешать этому.

Инициативные, решительные, противоречащие шаблонам действия Румянцева представляли собой контраст с недостаточной маневренностью, злоупотреблением огневой тактикой, безынициативностью некоторых из числа командующих соединениями русской армии (например, генерала Сибильского, командовавшего войсками авангарда). В этом сражении ярко проявилось военное дарование П. А. Румянцева.

Пруссаки потеряли в этой битве более 2000 человек убитыми, не считая 3000 раненых и пленных. Было захвачено 29 орудий. Потери с русской стороны простирались до 4,5 тысяч, но зато русская армия была вчетверо многочисленнее прусской. Кроме Лопухина, мы лишились генерал-поручика Зыбина[45] и командира малороссийских казаков бригадира Капниста. Ранено было несколько старших начальников, в том числе артиллерии генерал-поручик Матвей Андреевич Толстой. Несмотря на тяжелые потери, настроение в армии оставалось приподнятым — путь на Кенигсберг был открыт. Фридрих, занятый тяжелой борьбой на юге и западе, ничем не мог помочь своей древней столице. Все ждали приказа выступить вперед.

Но победа при Гросс-Егерсдорфе не принесла никаких плодов России и не причинила особенного вреда Пруссии. Началось труднообъяснимое: во-первых, Апраксин, завершив «нечаянное» для русской армии сражение победой, не преследовал беспорядочно отступавшего неприятеля и вскоре потерял его из виду. Во-вторых, после победы, расчистившей ему короткую прямую дорогу к Кенигсбергу, он тем не менее продолжил ставшее уже ненужным обходное движение на Алленбург, удаляясь от Кенигсберга на юго-запад. После необычайно медленного марша армия пришла в Алленбург, и здесь 24 августа было решено отказаться от взятия Кенигсберга. Апраксин объяснял отступление желанием сохранить армию, страдавшую от недостатка снабжения и болезней. В донесении Конференции он даже попытался обосновать отступление «теоретически»: «…воинское искусство не в том одном состоит, чтоб баталию дать и выиграть, далее за неприятелем гнаться, но наставливает о следствиях часто переменяющихся обстоятельств более рассуждать, всякую предвидимую гибель благовременно отвращать и о целости войска неусыпное попечение иметь».

Таким образом, Апраксин после сражения не только отказался от преследования противника, но, сделав еще несколько переходов, 7 сентября собрал военный совет, который постановил «ввиду затруднительности довольствия армии провиантом» отойти к Тильзиту (на самую границу), где привести в порядок хозяйственную часть. После нескольких дней, которые армия провела в бездействии у Алленбурга, началось отступление, «произведенное весьма скрытно» — удивленные пруссаки узнали об этом только 15 сентября.

Объяснениям Апраксина мало кто верил. Отступление после победы и занятия большей части Восточной Пруссии было полной неожиданностью, чему, как писал А. Т. Болотов, «сначала никто и даже самые неприятели наши не хотели верить, покуда не подтвердилось то самым делом». Мемуарист, писавший эти строки спустя 30 лет, не преувеличивал.

15 октября М. И. Воронцов сообщал М. П. Бестужеву-Рюмину о «странном и предосудительном поступке» Апраксина: «…он и ко двору Е. И. В. чрез пятнадцать дней по поданном полном известии о воздержанной над прусским войском победе ничего не писал, и здесь ни малейшей ведомости о продолжении воинских операций в Пруссии в получении не имели, покамест, к крайнему сокрушению и против всякого чаяния, наконец от фельдмаршала получили неприятное известие, что славная наша армия за недостатком в провиянте и фураже вместо ожидаемых прогрессов без указу возвращается… будучи непрестанно преследуема и якобы прогоняема прусскими командами…»

Апраксин с величайшей поспешностью ретировался за Прегель и не только оставил свои завоевания, но и саму Пруссию. 13 сентября армия покинула Тильзит, причем русский военный совет постановил уклониться от боя с подошедшим авангардом Левальда, несмотря на все превосходство в силах! 27 сентября вся армия была отведена за Неман — на исходные позиции перед началом войны.

Изначально отступление проходило недостаточно организованно, оправившийся после поражения Левальд преследовал русских, в результате были не только утрачены практически все плоды победы, но еще и понесены напрасные потери в людях (больными и отставшими) и материальной части. Если к Тильзиту армия отходила в полном порядке, то уже после 29 сентября ее отступление к Мемелю было беспорядочным и поспешным. Общие безвозвратные потери похода составили около 12 тысяч человек, причем в бою потеряли лишь 20 %, а остальные 80 % — 9,5 тысяч — умерли от болезней.

Очень скоро отступление русских превратилось в бессмысленное бегство: наши войска отступали за границу так быстро и в таком беспорядке, как будто русские были всюду разбиты и преследуемы. Пятнадцать тысяч раненых и больных были брошены на марше; до восьмидесяти орудий и значительное количество снарядов и обозов оставлены неприятелю. На маршруте отхода все встречные деревни сжигались, «превращая окрестные места в пустыню». По пятам за бегущими русскими со своими крошечными силами шел Левальд, подбирая по пути бесчисленные трофеи. Никто не мог понять причины такого странного поступка Апраксина, тем более, что Гросс-Егсрсдорфская битва открыла перед ним дорогу к самой столице Пруссии, вполне обнаженной и беззащитной. Одни полагали, что русский фельдмаршал боялся зазимовать в стране, совершенно опустошенной его же войсками; другие утверждали, что он был подкуплен Фридрихом. Конференция и сама императрица настойчиво требовали от Апраксина перейти после перегруппировки в наступление и взять Кенигсберг, как это подсказывала обстановка на театре военных действий и как было обещано австрийцам. Однако Апраксин ответил отказом, заявив, что «невозможное возможным учинить нельзя». Неудивительно, что молодой генерал Панин[46] с риском для себя срочно прибыл в Петербург и доложил Елизавете об измене Апраксина.

28 сентября Апраксин был смещен с должности главнокомандующего. В декларации для союзников отмечалось: «…операции нашей армии генерально не соответствовали нашему желанию, ниже тем декларациям и обнадеживаниям, кои мы учинили нашим союзникам — замедлившееся окончание кампании наградить скоростию и силою военных действ».

Отечественная историография приводит множество причин панического бегства победителей: начиная с «больших потерь и отсутствия снабжения» и заканчивая «политической ситуацией на родине». Как пишет Керсновский, «на марше выяснилось, что вследствие полного неустройства невозможно перейти в наступление этой же осенью и решено отступать в Курляндию».

Однако Мемель оставался в руках русских, он был прикрыт 10-тысячным корпусом: через этот город русское войско могло получать все нужное продовольствие морским путем. Достаточно сказать, что русский флот доставил армии из Мемеля баржи с продовольствием, но по приказу Апраксина они были пущены на дно. Стало быть, первое предположение (относительно недостатка в снабжении) было неосновательно. Второе подтверждалось анекдотом, довольно забавным, но не совсем правдоподобным. Настоящая же причина отступления русского войска заключалась в тайных интригах при нашем дворе.

Мы уже видели, что всесильный временщик Бестужев-Рюмин не ладил с наследником престола Петром Федоровичем. Внезапная тяжелая болезнь императрицы заставила его опасаться за ее жизнь. Боясь невыгодной для себя перемены в правительстве, он придумал составить духовное завещание, по которому императрица отказывала престол сыну наследника, Павлу Петровичу, и до его совершеннолетия назначала правителями государства Бестужева и супругу наследника, Екатерину. Для подтверждения такого завещания Бестужев желал на всякий случай иметь под рукой войско. Поэтому он предписал Апраксину немедленно оставить войну с Пруссией и со всей армией перейти в Россию.

Но архиепископ новгородский Дмитрий Сеченов успел примирить наследника с императрицей и тем разрушил злые умыслы честолюбивого временщика. К тому же сама императрица выздоровела. Тогда якобы все открылось: Бестужев был передан суду и сослан за самовольный поступок, а Апраксин обвинен в неспособности привести в действие военные планы правительства. Он был отозван из армии и в конце 1757 года арестован. Вначале он содержался в Нарве, а затем был перевезен в Петербург для допроса (формальным поводом послужило неподчинение приказу о переходе в наступление), где содержался три года и умер от удара, так и не дождавшись суда.

Эти события иллюстрируются еще одним историческим анекдотом, вполне наглядно, однако, рисующим положение дел в Российской империи. Елизавета приказала арестовать Апраксина и провести по его делу тщательное расследование. По возвращении фельдмаршала в Петербург его взяли под стражу в небольшом дворце недалеко от столицы, на Средней рогатке, в местечке со странным названием Три Руки. Следствие, как уже говорилось, продолжалось около трех лет. Комиссия, допрашивавшая Апраксина, не могла получить против него каких-либо серьезных улик — он упорно отрицал свою вину. Трагическая развязка наступила совершенно неожиданно. У императрицы спросили, как же поступить дальше с упрямым фельдмаршалом. Елизавета ответила, что поскольку вина арестованного не доказана, то остается последнее средство — освободить его. Во время очередного допроса следственной комиссии один из ее членов успел произнести только первые слова фразы, сказанной Елизаветой: «Остается последнее средство», — фельдмаршал после услышанных слов вообразил себе ужасные пытки и так перепугался, что скончался на месте. Произошло это 19 сентября 1760 года.

Существует еще один вариант этой версии, автором которого является будущая императрица Екатерина, в то время — великая княгиня, супруга наследника. В своих «Собственноручных записках императрицы» она полностью оправдывает Бестужева и утверждает, что Апраксин сам принял решение об отступлении. В то же время она не отрицает наличия придворных интриг, которые роковым образом влияли на ход боевых действий в течение всей войны. По ее словам, «спустя некоторое время мы узнали, что фельдмаршал Апраксин вместо того, чтобы воспользоваться своими успехами после взятия Мемеля и выигранного под Гросс-Егерсдорфом сражения и идти вперед, отступал с такой поспешностью, что это отступление походило на бегство, потому что он бросал и сжигал свой экипаж и заклепывал пушки. Никто ничего не понимал в этих действиях; даже его друзья не знали, как его оправдывать, и через это самое стали искать скрытых намерений.

Хотя я и сама точно не знаю, чему приписать поспешное и непонятное отступление фельдмаршала, так как никогда больше его не видела, однако я думаю, что причина этого могла быть в том, что он получал от своей дочери, княгини Куракиной, все еще находившейся, из политики, а не по склонности, в связи с Петром Шуваловым, от своего зятя, князя Куракина, от своих друзей и родственников довольно точные известия о здоровье императрицы, которое становилось все хуже и хуже; тогда почти у всех начало появляться убеждение, что у нее бывают очень сильные конвульсии регулярно, каждый месяц, что эти конвульсии заметно ослабляют ее организм, что после каждой конвульсии она находится в течении двух, трех и четырех дней в состоянии такой слабости и такого истощения всех способностей, какие походят на летаргию, что в это время нельзя ни говорить с ней, ни о чем бы то ни было беседовать.

Фельдмаршал Апраксин, считая, может быть, опасность более крайней, нежели она была на самом деле, находил несвоевременным углубляться дальше в пределы Пруссии, но счел долгом отступить, чтобы приблизиться к границам России, под предлогом недостатка съестных припасов, предвидя, что в случае, если последует кончина императрицы, эта война сейчас же окончится. Трудно было оправдать поступок фельдмаршала Апраксина, но таковы могли быть его виды, тем более, что он считал себя нужным в России, как я это говорила, упоминая об его отъезде.

Граф Бестужев прислал мне сказать через Штамбке (министр великого князя Петра Федоровича по делам Голштинии; был тесно связан с Бестужевым и выслан за пределы России после ареста последнего. — Ю. Н.), какой оборот принимает поведение фельдмаршала Апраксина, на которое императорский и французский послы громко жаловались; он просил меня написать фельдмаршалу по дружбе и присоединить к его убеждениям свои, дабы заставить его повернуть с дороги и положить конец бегству, которому враги его придавали характер гнусный и пагубный. Действительно, я написала фельдмаршалу Апраксину письмо, в котором я предупреждала его о дурных слухах в Петербурге и о том, что его друзья находятся в большом затруднении, как оправдать поспешность его отступления, прося его повернуть с дороги и исполнять приказания, которые он имел от правительства. Великий канцлер граф Бестужев послал ему это письмо. Фельдмаршал Апраксин не ответил мне…»

Следует отметить, что при этом Екатерина не отрицает факта существования заговора Бестужева против наследника, и что он был направлен в поддержку самой Екатерины, и что пресловутое отступление Апраксина с ним не связывалось. Вот что она пишет об этом:

«Болезненное состояние и частые конвульсии императрицы заставляли всех обращать взоры на будущее; граф Бестужев и по своему месту, и по своим умственным способностям не был, конечно, одним из тех, кто об этом подумал последним. Он знал антипатию, которую давно внушили великому князю против него; он был весьма сведущ относительно слабых способностей этого принца, рожденного наследником стольких корон. Естественно, этот государственный муж, как и всякий другой, возымел желание удержаться на своем месте; уже несколько лет он видел, что я освобождаюсь от тех предубеждений, которые мне против него внушили; к тому же он смотрел на меня лично как на единственного, может быть, человека, на котором можно было в то время основать надежды общества в ту минуту, когда императрицы не станет.

Эти и подобные размышления заставили его составить план, по которому со смерти императрицы великий князь будет объявлен императором по праву, а я буду объявлена его соучастницей в управлении, что все должностные лица останутся, а ему дадут звание подполковника в четырех гвардейских полках и председательство в трех государственных коллегиях — в коллегии Иностранных дел, Военной и Адмиралтейской. Отсюда видно, что его претензии были чрезмерны. Проект этого манифеста он прислал мне… через графа Понятовского (польский аристократ, любовник Екатерины, затем — последний король Польши, правивший до 1794 года, подробнее о нем ниже. — Ю. Н.), с которым я условилась ответить ему устно, что я благодарю его за добрые насчет меня пожелания, но что я смотрю на эту вещь как на трудноисполнимую».

Трудно сказать, в каком изо всех этих суждений больше правды. Однако два обстоятельства не вызывают сомнений. Во-первых, Елизавета была действительно тяжело больна и в любой момент могла освободить престол для Петра Федоровича, который ждал этого еще с ноября 1742 года. При выходе из церкви в Красном Селе 21 сентября 1757 года императрица без сознания упала на паперть и долгое время не приходила в себя. После этого ее самочувствие продолжало внушать серьезные опасения окружению. Во-вторых, ни для кого не было секретом, что великий князь открыто благоволил к Фридриху, называл его своим преданным другом и считал войну против него досадной ошибкой. Поэтому «нет ничего удивительного в том, что трусливый и беспринципный аристократ Апраксин в угоду будущему императору легко и быстро пошел на предательство национальных интересов России».

Касательно истинной роли Апраксина в войне и вообще морального облика тогдашнего русского генералитета Кони приводит еще один любопытный пример. По его словам, рассказывают, что Апраксин отправил «частным порядком» из Пруссии несколько бочонков с червонцами, поручив еврею-маркитанту доставить их своей жене. Чтобы отвратить всякое подозрение, на бочонках была надпись: «Прованское масло».

Между тем он уведомил свою супругу письмом о настоящем содержании бочонков. Транспорт благополучно прибыл в Петербург. Аграфена Леонтьевна Апраксина приняла посылку своего мужа и приказала поставить бочонки в маленьком кабинете, смежном с ее спальней. Ночью, оставшись одна, она решилась откупорить один из них: крышка свалилась и в комнату потекло прованское масло. Маркитант, подозревая незаконность посылки, воспользовался золотом и заменил его маслом. Комментарии, как говорится, излишни.

Керсновский оправдывает причины фактического поражения русских в этой кампании следующими мотивами: «вследствие необычайного стеснения действий главнокомандующего кабинетными стратегами и расстройства хозяйственной части (в те времена не зависевшей от строевой, а имевшей… собственную иерархию)». И далее: «С ним [Апраксиным] поступили несправедливо. Апраксин сделал все, что мог бы сделать на его месте любой начальник средних дарований и способностей, поставленный действительно в невозможное положение и связанный по рукам и ногам Конференцией». Странно: «кабинетные стратеги», чье влияние на армию было действительно негативным, на сей раз не «стесняли» действий Апраксина, а, напротив, гнали его вперед, в Силезию или на Берлин. Однако граф Степан Федорович сам отказался встретиться с уже битыми им частями Левальда, в несколько раз уступающими ему по численности, причем это решение было принято на его военном совете, а не по «указке» Конференции.

Независимо от справедливости этих версий нужно обратить внимание на то, что решение на отступление было принято советом генералов и полковников армии, которые (за исключением, может быть, одного-двух лиц) не могли быть причастны к дворцовым интригам. Главным формальным мотивом для принятия решения было исчерпание возимых запасов продовольствия и представление о невозможности довольствования средствами занятого края. Система снабжения за счет местных средств была еще непривычна для командования русской армии, а значение продовольственных трудностей преувеличивалось.

Всесильный временщик Бестужев после падения и ареста своего приближенного Апраксина продержался у власти только 4 месяца и 10 дней. Его заговор против наследника Петра Федоровича не был документально подтвержден (канцлеру удалось вовремя сжечь компрометирующие бумаги), однако подозрения и недоверие к нему усилились не только у Елизаветы, но и у других членов Конференции. Среди близкого окружения императрицы у него заслуженно появилось слишком много недругов и почти не осталось друзей. Главными его противниками стали братья Шуваловы, вице-канцлер Михаил Воронцов и великий князь Петр Федорович. Кроме того, после бегства Апраксина из Восточной Пруссии против Бестужева резко выступили австрийский посол граф Эстергази и французский посол л'Опиталь. Эстергази был возмущен как самим фактом прямого предательства со стороны русских, так и тем, что Бестужев упорно не хотел считать Австрию первой державой, воюющей с Фридрихом. Л'Опиталь же ясно видел, что проанглийски настроенный канцлер более склонен к союзу с Англией — извечной противницей Франции и сторонницей Пруссии, чем с Бурбонами.

В конечном счете Бестужев 12 марта 1758 года был арестован при полном собрании Конференции, лишен всех чинов и знаков отличия. Вместе с ним были взяты под стражу ювелир Екатерины Бернарди, бывший адъютант Алексея Разумовского Иван Елагин и бывший учитель русского языка Екатерины Василий Ададуров. Следственную комиссию возглавили генерал-прокурор Н. Ю. Трубецкой, начальник Тайной канцелярии А. И. Шувалов и фельдмаршал А. И. Бутурлин (вскоре возглавивший русскую армию в Пруссии, но тоже особо не преуспевший). Хотя вина Бестужева осталась недоказанной, его все же приговорили к смерти.

Однако верная своему обыкновению Елизавета не утвердила этот приговор, и бывшего фактического главу России в апреле 1759 года отправили в ссылку в принадлежавшее ему село Горстово Московской губернии. Сведения об имевшем место заговоре против наследника подтверждаются тем, что Екатерина, свергнув своего мужа в 1762 году, высочайшим указом реабилитировала бывшего канцлера, вернула ему все чины и пожаловала званием генерал-фельдмаршала, однако реальной власти не дала. Кстати, нелишне заметить, что современники не всегда лестно отзывались как о личных качествах этого деятеля, так и о той роли, которую он сыграл в российской истории. Как бы то ни было, кровь нескольких тысяч русских солдат пролилась впустую: такого за всю Семилетнюю войну никогда не случалось ни с французами, ни со столь презираемыми вышеуказанной историографией австрийцами.

Пока разыгрывался фарс с первым русским походом в Пруссию, Фридрих, так дешево отделавшись от русских, мог теперь направить корпус Левальда против шведов. Он отдал ему приказ немедленно двинуться в Померанию в подкрепление народной милиции, которую составили сами померанцы. Это было первое народное ополчение в Европе. Тогда знали только постоянные войска, вооружение целой провинции на счет народа было явлением совершенно новым. Пример Померании принес большую пользу Фридриху; с этих пор, в продолжение всей Семилетней войны, формирования народной милиции (ландвера) стали играть значительную роль при защите провинций и крепостей. Король не забыл об этом: в своем духовном завещании он предписывал Фридриху-Вильгельму II «обращать особое внимание на Померанию, потому что народонаселение этой провинции составляет главную и самую надежную опору прусского королевства».

Шведы в количестве 22 тысяч под предводительством генерала барона Унгерна фон Штернберга (его потомок Роман Федорович стал одним из деятелей русской контрреволюции в Монголии и даже был провозглашен инкарнацией Будды) перешли реку Пеене, овладели Штральзундом, проникли даже в Бранденбургскую марку. Все эти провинции прикрывали только 8000 человек регулярной армии, которая под начальством генерала фон Мантейфеля занимала Штеттин и не могла покинут этого важного пункта. А потому шведы без всякого затруднения овладели городами Деммином, Анкламом, Узедомом и Волином. «Но враги, некогда столь страшные для Германии, предписывавшие на Вестфальском конгрессе (в 1648 году. — Ю. Н.) законы для всей Европы, явились теперь в самом жалком и ничтожном виде. Вся храбрость их состояла в нападениях на беззащитные селения, в грабежах и неистовствах. В этом войске, собранном наскоро, высланном шведским Сенатом без необходимых приготовлений, нельзя было узнать и тени воинов Густава-Адольфа и Карла XII. У них не было ни легких войск, ни понтонов. Ни надежной артиллерии, ни даже магазинов. Кроме того, господствовал величайший беспорядок в самом командовании: командир не смел ничего предпринять без предварительного разрешения сената, а сенат давал ему предписания самые несообразные с делом и притом противоречащие одно другому (ничего не напоминает? — Ю. Н.). При нервом появлении Левальда шведы отступили от всех своих завоеваний» (Кони. С. 311). Горсти пруссаков было достаточно, чтобы вытеснить их отовсюду: шведы бежали из городов почти без сопротивления.

К концу октября весь театр военных действий со шведами ограничивался небольшим клочком Северной Пруссии. Большая часть шведской армии, нуждаясь в продовольствии, переправилась на остров Рюген. Пруссаки смеялись над этими врагами: «Шведы пронырливы, как лисицы, — говорили они, — а трусливы, как зайцы!».

Мы оставили Фридриха в походе против армии Субиза. После нескольких небольших стычек он достиг 14 сентября Эрфурта. При первом появлении прусского авангарда соединенные армии французов и имперцев отступили. Фридрих преследовал их, овладел Готой и оттеснил неприятеля до Эйзенаха. Здесь французы заняли позицию; Фридрих стал под Эрфуртом, выжидая новых предприятий с их стороны. Но он вынужден был снова ослабить свое небольшое войско, отделив от него два корпуса. Один, в 4000 человек, он отправил с герцогом Фердинандом Брауншвейгским в Хальберштадт, против французов, посланных герцогом Ришелье; другой корпус, в 8000 человек, он поручил принцу Морицу с предписанием отправиться в Саксонию и между Мульдой и Эльбой наблюдать за движениями австрийцев.

Чтобы скрыть от неприятеля свое малосилие, Фридрих беспрестанно переводил свои полки из одного места в другое и при каждом перемещении они вступали под новыми именами. Шпионы в точности передавали Субизу все эти названия полков: почитая войско прусское чрезвычайно значительным, французский полководец долго не решался атаковать его. Узнав, наконец, что Фридрих оставил для прикрытия Готы только четыре кавалерийских полка, он вознамерился снова взять этот город.

Генерал Зейдлиц, командовавший гарнизоном Готы, немедленно оставил город; но, отступив на полмили, начал готовиться к бою. Французы заняли Готу. К вечеру офицеры шумно засели за стол: начался веселый пир и разливное море вина. Вдруг раздались выстрелы почти у городских ворот. Покровительствуемый густым туманом, Зейдлиц прокрался втихомолку к Готе и расположил свои войска под стенами. Не трогаясь с места, не оставляя бутылки, Субиз приказал нескольким офицерам, взяв отряд, отбить бессильного неприятеля. Но французы были изумлены до крайности, увидев перед собой длинную линию войска, состоящую из кавалерии и инфантерии. Зейдлиц, чтобы обмануть их, приказал драгунам спешиться и расставил их между гусарскими полками в виде пехоты.

Не давая французам опомниться, он ударил на них с криком и стрельбой. Пораженные паническим страхом, французы бросились в город, прусские гусары ворвались за ними, раздались выстрелы под самыми окнами герцогского дворца, сеча загремела по всем улицам. Субиз и его генералы выскочили из-за стола и едва смогли отыскать своих лошадей. Во весь опор понеслись они в противоположные ворота города, весь гарнизон ринулся в беспорядке за ними. Пруссаки захватили опоздавших в плен и овладели всем багажом. С жадностью гусары стали разбирать неприятельский обоз и громко хохотали, находя в офицерских фургонах парчовые халаты, зонтики, духи, пудру, благовонные мыла, попугаев и обезьян.

Зейдлиц со своими офицерами сел за обед, неоконченный французами. Камердинеров, фризеров, поваров, актеров и множество молодых женщин, служивших в так называемой легкой артиллерии при французском войске и захваченных вместе с обозом, он приказал отправить к неприятелю безвозмездно. Французов преследовали до Эйзенаха. С этих пор имя Зейдлица загремело: предприятие его было дерзко, даже безрассудно, но оно удалось, и слава о нем разнеслась повсюду. 22 сентября он возвратился в лагерь короля, потому что не мог удерживать Готу без опасения быть окруженным неприятелем. Смелый подвиг его не принес никакой существенной пользы, но он ободрил дух пруссаков и в то же время показал характер французского войска и его предводителей.

По выходе Зейдлица из Готы французы опять заняли город. Фридрих принужден был оставить Тюрингию и выдвинуться к Бутштету, чтобы занять безопасную позицию. Здесь он простоял спокойно до 10 октября. Но вдруг его поразило известие, что герцог Ришелье ведет 30 тысяч человек к Магдебургу и что австрийцы покушаются на саму столицу Пруссии. Даун, пользуясь раздроблением прусского войска, послал партизанский корпус генерала Гаддика[47] к Берлину.

Прежде всего король обратился к герцогу Ришелье; он убаюкал его самолюбие льстивыми письмами и, зная его жадность, послал ему 100 тысяч талеров с тем, чтобы он не тревожил Магдебургского герцогства. Сделка эта осталась тайной для французского правительства, а Ришелье (видимо, взяв пример с Апраксина) вдруг переменил свое намерение и оставил прусские провинции в покое. Керсновский и здесь не удержался, чтобы не излить очередную порцию германофобства: «Фридрих не был бы пруссаком и германцем, если б действовал одними честными способами. Он заключил сделку с Ришелье, подобно тому, как Бисмарк провоцировал войну с Францией подделкой „эмекой депеши“ и как Вильгельм, провоцировавший русскую мобилизацию подложным декретом (эпизод с „Локаль Анцейгером“), послал затем в Россию Ленина. Германцы не изменились со времен Тацита. „Genus mendatio natum“ — племя, рожденное во лжи…»

Непонятно, почему давший взятку Фридрих хуже принявшего ее от врага Ришелье? Непонятно, почему вообще подкуп противника, кстати, широко практиковавшийся русскими (Керсновский об этом почему-то умалчивает), является чем-то предосудительным? Непонятно, наконец, почему (отвлекаясь от темы) «нечестным» является вильгельмовское «провоцирование руских к мобилизации» в 1914-м? По-моему, гораздо более «нечестным» и к тому же эффективным был бы удар по еще не отмобилизовавшей свою армию России, тем более, что немцы закончили свою мобилизацию в два раза быстрее (Керсновский, закончивший свою книгу к 1938 году, уже имел перед глазами живые примеры такой стратегии).

Однако вернемся к событиям 1757 года. Против Гаддика король велел действовать принцу Морицу, который и принял надлежащие меры, чтобы остановить австрийцев на подходе.

Но Гаддик ускользнул и 16 октября с 4000 австрийских кроатов появился у Котбусских и Силезских ворот. Берлин, отовсюду открытый, имел для своей защиты только две тысячи городской стражи, триста человек солдат и сотни две новобранцев. При первом известии о появлении Гаддика королевская фамилия выехала в крепость Шпандау. Комендант Берлина Рохов до того перепугался, что бросил столицу и также ускакал в Шпандау. Отряд полка фон Лангена один выступил против неприятеля. Гаддик сбил палисады, которыми были прикрыты ворота, ворвался в предместье, окружил храбрый прусский отряд и изрубил его на месте. Грабеж и бесчинства, производимые кроатами в предместье, привели в трепет всю столицу.

Между тем Гаддик, зная о приближении Морица Дессауского и понимая всю опасность промедления, торопился поскорее окончить свое дело. Он послал своего адъютанта в магистрат, требуя 300 тысяч талеров контрибуции. Члены магистрата, чтобы успокоить жителей, решили выплатить 200 тысяч талеров. После долгих споров с обеих сторон, помирились на 215 тысячах. Едва деньги были отсчитаны, Гаддик с величайшей поспешностью отступил в Котбус. Два часа спустя прискакал Зейдлиц с 3000 гусаров на спасение столицы, а на другой день последовал за ним весь корпус Морица, но было поздно, увертливый партизан уже успел скрыться.

Впоследствии выяснились некоторые любопытные обстоятельства рейда на Берлин. Прусская столица славилась тогда своими дамскими перчатками. Поэтому Гаддик, кроме денег, вытребовал 20 дюжин дорогих перчаток, которые хотел принести в дар Марии Терезии. Требуемое было ему выдано в завязанных пачках. Когда же императрица захотела примерить их, выяснилось, что все перчатки были на одну левую руку. Насмешка глубоко ее оскорбила, и не в меру услужливый Гаддик в дальнейшем не раз пострадал за свою угодливость за чужой счет.

Фридрих с досадой узнал о позорном средстве, которым куплена свобода его столицы. Но делать было нечего; враги его походили на стоглавую гидру: едва отсекал он ей одну голову, другая нарастала; а между тем силы его истощались. Каждая мелкая стычка уносила горсть храбрых, каждая значительная битва стоила нескольких тысяч воинов. Поневоле надлежало прибегать к золоту, где нельзя было взять мечом (тем более, что Вольтер очень точно подметил эту привычку прусского короля: «Он (Фридрих) всегда упорно стремился к исполнению своей цели, но возможно меньшими затратами»). Но изо всех его врагов самым забавным был имперский сейм, собранный в Регенсбурге.

Эти мудрые «парики» издали следили за ходом военных действий; видя истощение прусских сил, слыша о вторжении союзных войск во все края Прусского королевства и даже о походе Гаддика на Берлин, они решили, что Фридрих погиб окончательно и поторопились произнести над ним свой приговор. Имперский сейм объявил его «лишенным всех владений и курфюрстского сана». 14 октября от сейма был отправлен государственный нотариус Априль с депутатами для объявления имперского декрета прусскому посланнику, графу Плото.

Именем сейма приглашался он явиться в зал заседания для заслушивания вместо своего государя приговора верховного имперского судилища. Граф Плото встретил депутатов в шлафроке. Но когда нотариус с приличной важностью начал читать свою бумагу, он не дал ему докончить, вытолкал его из комнаты и велел своим людям сбросить с лестницы. Прочая депутация в страхе и ужасе разбежалась во все стороны, «утратив величественные свои парики и шляпы». Тем и кончился грозный приговор верховного судилища Германии!

Но теперь Фридриху надлежало употребить всю бодрость духа и все свои силы, потому что для него наступала самая критическая минута. Корпус герцога Бевернского был сильно стеснен; в то же время пришло известие, что Субиз с франко-имперской армией (43 тысячи человек) проник в Саксонию и почти дошел до Лейпцига с явной целью дождаться там подхода армии Ришелье (который, напомним, внезапно потерял интерес к ведению дальнейших наступательных действий). Фридрих решил сперва вытеснить этого опасного врага в Тюрингию, боясь, что он расположится зимними квартирами в Саксонии. Наскоро соединил он свои разбросанные корпуса, которые составляли до 23 тысяч человек, и в середине октября двинул их к Лейпцигу.

Неприятельская армия отступала к Заале и, чтобы воспрепятствовать пруссакам перейти через эту реку, заняла города Галле, Мерзебург и Вейсенфельс. Фридрих быстро следовал за неприятелем. Предводительствуя лично своим авангардом, он дошел до Вейсенфельса. Французы очистили город и переправились через Заале. Они зажгли за собой мост, чтобы остановить пруссаков. Фридрих послал отдельный корпус к Мерзебургу, но и там все мосты были разрушены. Французы оставили Магдебург и отретировались к Мюхельну (под Эйзенахом), где встали лагерем на высотах к юго-востоку от этого городка.

Пруссаки стали наводить понтоны в разных местах; неприятель не мешал им. Фридрих переправил армию через реку и стал лагерем напротив Мюхельна, северо-восточнее Бедры. Осмотрев позицию неприятеля, король нашел, что его можно легко и выгодно атаковать; на следующий день он решил начать действия. Но прусские гусары, отправляясь вечером на фуражировку, воспользовались беспечностью неприятеля, проникли в его стан, захватили множество лошадей и несколько сот солдат увели из палаток.

Это заставило Субиза за ночь переменить позицию. Фридрих двинулся на следующее утро против неприятеля, но, заметя перемену, отложил свое намерение и 4 ноября отступил на более удобные позиции между Бедрой и деревушкой Росбах, лежащей в одной миле от Лютцена. Кроме того, получив известия об увеличившейся активности австрийцев в Богемии, он принял во внимание возможность марша в Силезию. Следовало опасаться и начала наступления русских, которые могли легко овладеть Берлином. Поэтому из 41 тысячи солдат, бывших в его распоряжении, к утру 5 ноября в Росбахском лагере осталось только 22 тысячи. В этих условиях Фридриху пришлось уступить инициативу противнику и ждать.

Французы торжествовали отступление Фридриха как победу. Громы литавр и веселые песни раздавались в их стане. «Вот вам и непобедимый герой! — говорили офицеры. — При одном взгляде на нас он уже бежит. Но мы оказываем слишком много чести „бранденбургскому маркизу“, воюя с ним! Побеждать его смешно, надо просто забрать его со всей шайкой в плен и отправить на потеху в Париж!» Такое хвастовство происходило у французов от уверенности, что Фридрих теперь в их руках и не может вырваться. Боясь, чтобы он не ускользнул от них, Субиз вознамерился немедленно напасть на пруссаков и полонить всю их армию вместе с предводителем. Его план предусматривал глубокий обход левого фланга прусской армии с целью отрезать врага от находящегося в его тылу переправ.

Рано утром 5 ноября французский генерал граф Сен-Жермен, с 6000 человек расположился прямо напротив Росбахского лагеря, при Греете, чтобы отрезать пруссаков, находившихся в Мерзебурге. Остальное франко-имперское войско (около 38 тысяч) тремя параллельными колоннами пошло вправо, на Бутштедт, в намерении обогнуть левое крыло прусской армии, чтобы ударить на нее в тыл, в случае ее отступления на Вейсенфельс. Один только корпус Сен-Жермена остался перед фронтом пруссаков. Все эти движения совершались без разведки и охранения, явно, с песнями, при громкой веселой музыке и с барабанным боем.

Фридрих спокойно смотрел все утро на движения неприятеля. В 12 часов прусские солдаты стали обедать. Король также сел за стол со своими генералами. «Разговор шел о посторонних предметах, ни слова о предстоящей опасности. Сердца пруссаков бились от страшного ожидания, но никто не смел заикнуться о положении войска. Все взоры были устремлены с надеждой и упованием на короля, в голове которого уже созревал план битвы». Французы дивились равнодушию пруссаков и приписывали его совершенной безнадежности. «Несчастные хотят нам отдаться в плен, не потеряв заряда!» — говорили они и продолжали свой марш.

В два часа Фридрих встал из-за стола, спокойно вынул подзорную трубу, окинул взором все диспозиции неприятеля и вдруг велел ударить тревогу. В несколько минут поле было убрано и очищено, обозы отошли назад, артиллерия выдвинулась, войска стояли в строю. Королю подвели коня. Как молния пролетел он перед рядами, приветствуя солдат. В средине он остановился, махнул рукой и около него образовался полукруг генералов и офицеров.

«Друзья! — сказал он громко, обращаясь к войску. — Настала минута, в которую все для нас драгоценное зависит от нашего оружия и нашей храбрости. Время дорого, я могу сказать вам только несколько слов, да много говорить и не для чего. Вы знаете все нужды, голод, холод, бессонные ночи, кровавые сечи я делил с вами доныне по-братски, а теперь я готов для вас и за вас пожертвовать даже жизнью. Требую от вас такого же залога любви и верности, какой сам даю вам. Прибавлю одно: не для поощрения, а в воздаяние оказанных вами подвигов, отныне до тех пор, пока мы вступим на зимние квартиры, жалованье ваше удваивается. Вот все! Не робеть, дети! С Богом!» Громкие крики «прервали благоговейную тишину, с которой солдаты внимали своему вождю. Ряды зашевелились, и как под электрическим ударом, колонны встрепенулись и двинулись вперед».

Французы были изумлены быстрой переменой в прусском лагере. «Да это настоящее оперное превращение! — восклицали они. — Наконец очнулись! Они хотят бежать, но нет, мы их не упустим!» И крылья их пошли вперед с удвоенной быстротой.

План Фридриха был прост, но эффективен. Пока его 38 кавалерийских эскадронов отходили на восток, широко развернувшись по всему фронту, пехота, намного более подвижная, чем у врага, быстро поменяла направление марша на юг, скрытая от союзников Росбахскими высотами и собственной кавалерией. Зейдлиц вел двухтысячный прусский авангард, состоящий из легкой конницы и выполнявший функцию передового охранения. Ряд холмов тоже скрыл его от взоров неприятеля. Быстро прошел он влево и стал в стороне, выжидая, пока с ним поравняется обходящий левое крыло неприятель.

Между тем на высоты холмов выехала прусская артиллерия. Внезапно залп ее 18 пушек раздался над беспечными головами французов: строи их заредели. Французские пушки плохо действовали из долины, ядра их перелетали через ряды пруссаков. Французы, ожидавшие своим маршем далеко обойти левый фланг неприятеля, внезапно очутились перед развернутым строем семи гренадерских батальонов, подкрепленных всей артиллерией Фридриха.

Сражение у Росбаха 5 ноября 1757 года.


В это время Зейдлиц улучил удобную минуту для нападения — перед ним открыт фланг неприятеля. Эскадроны его стоят, как вкопанные, не шевелясь, не давая шевельнуться лошадям, удерживая дыхание. Бодро выезжает Зейдлиц перед фронтом: «За мной, друзья!» — кричит он наконец, не дожидаясь пехоты, и бросает свою трубку в воздух в знак атаки.

Как стая ласточек, взвилась легкая прусская конница и вслед за своим молодым командиром ударила во фланг и тыл беспечно идущего неприятеля. «Здесь совершается событие, небывалое в летописях войн. Легкая конница, гусары мнут и опрокидывают тяжелую кавалерию французов, побивают и гонят знаменитых французских жандармов. Субиз посылает им на подмогу свой резерв, но пораженные, гонимые жандармы врываются в беспамятстве в ряды своей подмоги. В общей суматохе нельзя построиться, нельзя стать в боевой порядок, и резервные полки бегут вместе с разбитыми. Пруссаки гонятся за ними с неистовством: легкие ласточки стали хищными коршунами. Горное ущелье останавливает их геройский порыв, и сотни бегущих сдаются им в плен» (Кони. С. 318).

Между тем разбитая французская кавалерия обнажила свою пехоту. Зейдлиц у нее в тылу. В то же время к ней «косым строем» подошла прусская пехота с правого фланга. Страшный залп из пушек «приветствовал» французов, затем пруссаки открыли частый ружейный огонь. Попытка Хильдбургхаузена развернуть свою пехоту и атаковать врага в Рейхертсвебене была сорвана залповым артиллерийским и ружейным огнем. Затем прусские гренадеры пошли на врага в штыки.

«Пруссаки движутся спокойно, действуют хладнокровно, как на учении. Субиз поспешно строит свою инфантерию в фоларовы колонны, воодушевляет своих солдат: ничто не помогает; колонны его рассеяны, картечный и ружейный огонь производят в рядах страшное опустошение; наконец, прусская кавалерия мнет его пехоту, и все войско ищет спасения в беспорядочном бегстве. Солдаты бросают оружие, чтобы скорее ускользнуть от преследования; напрасно: их берут в плен целыми батальонами. Граф Сен-Жермен с несколькими швейцарскими полками не смог поддержать главные силы армии, но прикрыл беспорядочную ретираду, он один оставался на поле до конца битвы. Наступившая ночь спасла французов от совершенной погибели. На следующий день их преследовали до Инструта» (Кони. С. 320).

Зейдлиц бросает трубку — сигнал к атаке. Росбах, 1757 год.


Менее чем за час с половиной союзная армия перестала существовать. При первом нападении пруссаков воины знаменитой исполнительной армии принца Хильбургхаузенского побросали оружие и попрятались по окрестным болотам и лесам. Одни французы защищались в продолжение двух часов. Потери их простирались до 10 тысяч человек; 7000 попали в плен и между ними девять генералов и 326 офицеров. Кроме того, пруссаки отбили 67 пушек, 25 знамен и штандартов и весь обоз. Фридрих лишился только 165 человек убитыми и 376 ранеными (!). Корпус принца Фердинанда Брауншвейгского (20 тысяч человек) совсем не участвовал в сражении. Зейдлиц был ранен пулей в руку. В награду за отличие Фридрих тут же пожаловал его из младших генерал-майоров в генерал-лейтенанты и надел на него орден Черного орла.

Французы приписали свое страшное поражение трусости имперцев, которые своим воплем и бегством нагнали панический страх и на французских солдат.

«Итак, поле битвы, близ которого пал великий Густав Адольф, защищая свободу Германии (Кони имеет в виду Лютценское сражение 1632 года во время Тридцатилетней войны, когда шведско-протестантская армия разгромила войска Габсбургов. Король Швеции Густав Адольф погиб в бою. — Ю. Н.), снова огласилось победными криками германцев! Французы, которые всюду ознаменовывали себя грабительством и насилием, возбудили ненависть всех немцев — и союзников и врагов. При входе в Саксонию они не пощадили даже земли союзного государя, опустошили деревни и города, покрывали позором и оскорблениями саксонских сановников, ругались над святынями храмов. Зато известие об их поражении при Росбахе привело в восторг всех германцев без исключения. Тюрингские крестьяне, разоренные ими, теперь воспользовались минутой мщения. Он собирались толпами, вооружались, чем могли, и, захватывая бегущих французов, подвергали их страшным истязаниям» (Кони. С. 321).

После бегства французов на запад (к Эрфурту и Эйзенаху) к ним присоединились резервы численностью до 20 тысяч человек, но это было уже бессмысленно: Франция более не могла продолжать кампанию.

Сами австрийцы, которые действовали заодно с французами, ненавидели их за непомерную гордость и хвастовство. Во время Росбахской битвы прусский гусар напал на француза и хотел его полонить. Но в самую решительную минуту увидел позади себя австрийского кирасира, который занес над его головой саблю. «Брат немец! — закричал пруссак. — Будь друг, оставь мне этого француза!» — «Бери!» — отвечал австриец и во весь опор поскакал прочь.

Но Фридрих очень ласково обошелся с пленными французами. Он сам осматривал раненых и утешал их. Встретя между ними молодого офицера с перевязанной рукой, он спросил: «И вы ранены?» Француз ловко поклонился: «Вашим храбрым гусарам обязан я этой раной и счастьем видеть вблизи великого монарха и полководца, которому удивлялся издали». — «Очень жалею о первом, — отвечал король, — но надеюсь, что вы скоро поправитесь, а чтобы доставить вам случай видеть меня чаще, прошу приходить ко мне обедать».

Между ранеными был также генерал Кюстэн, который показал чудеса храбрости в глазах Фридриха. Король послал к нему своих врачей, потом сам посетил его и старался успокоить. «Ваше величество! — сказал больной старик, едва приподнимаясь с подушки. — Вы гораздо выше Александра Великого, тот только щадил своих пленников, а вы проливаете бальзам на их раны». Встретя израненного гренадера, который при нем дрался против трех прусских кавалеристов и сдался не прежде, пока не упал под их ударами, король подошел к нему с лаской: «Ты герой! Но как ты мог так долго сопротивляться? Разве ты почитаешь себя непобедимым?» — «Был бы непобедим под вашим начальством!» — отвечал солдат, поднося руку ко лбу. Фридрих велел сохранить жизнь его во что бы то ни стало. Когда французские офицеры принесли королю свои незапечатанные письма, прося их отослать во Францию, Фридрих отдал их назад: «Запечатайте ваши письма, господа, — сказал он. — Я никогда не привыкну смотреть на французов, как на врагов моих, и почитать их способными на низость». — «Государь, — отвечали тронутые французы, — вы действительно великий полководец: вы побеждаете не только воина, но и человека!»

Генерал Мальи по семейным обстоятельствам имел надобность вернуться в Париж: Фридрих отпустил его под честное слово. На следующий год он писал к королю, прося отсрочку своему отпуску. Фридрих отвечал: «Охотно даю вам отсрочку; рад, что могу оказать услугу человеку достойному. Я всегда был того мнения, что политические обстоятельства, вовлекающие во вражду королей, должны как можно менее причинять несчастья частным людям».

Вся Германия праздновала победу при Росбахе. Всюду гремели похвальные песни прусскому оружию и насмешки над противной партией. В Англии известие об этом новом подвиге прусского короля было принято с восторгом. Англичане обожали Фридриха и громко роптали на заключенную принцем Камберлендским конвенцию, которая налагала клеймо позора на английскую нацию. Сам король Георг был глубоко оскорблен поступком своего сына. Он встретил его словами: «Вот сын мой, который погубил меня и опозорил свое имя!»

Георг старался под разными предлогами замедлить ратификацию Клостер-Севенской конвенции и склонить парламент к принятию снова оружия против французов. Обстоятельства помогали его намерениям. Французы сами не исполнили договора: в силу конвенции Ганновер должен был оставаться нейтральным; а они его опустошили наравне с другими германскими областями и, сверх того, французское правительство учредило казенные откупы, чтобы посредством их грабить бедную провинцию методически.

В лондонском парламенте в это время произошла значительная перемена: знаменитый Питт принял министерство. Он ненавидел французов и старался склонить все голоса в пользу Пруссии. Росбахская победа способствовала успеху его усилий. Парламент объявил, что не признает более Клостер-Севенской конвенции и предписал собрать распущенные союзные войска. В предводители этого войска Фридрих отрекомендовал Георгу лучшего своего военачальника, герцога Фердинанда Брауншвейгского. Военные приготовления начались снова. Английские газеты и журналы были полны суждений о предстоящих подвигах англичан; французы смеялись; Фридрих Великий выставлялся полубогом. Добродушные британцы с жадностью дрались за эти листочки и превозносили прусского короля превыше небес. На всех перекрестках Лондона продавали его портреты.

Зато на противников Фридриха весть о Росбахской победе произвела совсем другое действие. Польская королева была непримиримейшим его неприятелем: увлекаемая ложными понятиями о вере, она не переставала возбуждать против него другие державы. Но беспрерывные душевные волнения и тревоги и, наконец, бедственное положение, в которое она своими интригами ввергла Саксонию, видимо, истощили ее физические силы. Она ослабевала с каждым днем. Известие о поражении французской армии при Росбахе нанесло ей роковой удар. Со слезами и горестью отпустила она вечером приближенных, а на другой день ее нашли мертвой в постели.

Сами французы были снисходительны к своему победителю. В Париже смотрели на Росбахскую битву как на военную шутку: смеялись над Субизом, сочиняли эпиграммы на его храбрость, дивились прекрасной дисциплине прусских войск и превозносили похвалами военный гений Фридриха. Две недели слава о нем гремела во всех салонах Парижа, на третью общее внимание занял прыщик, вскочивший на подбородке г-жи Помпадур, а через несколько дней новый балет изгладил все впечатления и от прыщика, и от знаменитой победы прусского короля.


Примечания:



4

Елизавета Петровна (1709–1761) — императрица России с 1741 года. Последняя представительница династии Романовых на русском престоле, дочь Петра I. Пришла к власти в результате переворота, свергнув Анну Леопольдовну и малолетнего Иоанна VI. Наряду с Марией Терезией Австрийской — наиболее активный противник Пруссии в 40—50-е годы XVIII века.



40

Принц Шарль Субиз де Роган (1715–1787) — пэр и маршал Франции, адъютант короля Людовика XV. Получил корпус по протекции маркизы Помпадур. Разбил при Любенберге гессенского генерала Оберза, трижды терпел поражения от Фридриха II и принца Брауншвейгского. С 1758 года военный министр.



41

Броун Юрий Юрьевич (1698–1792) — граф, русский генерал-аншеф.



42

Леонтьев Николай Михайлович (1717–1769) — генерал-поручик. В 1757 году генерал-майор.



43

Платен фон Платенберг Дубислав Фридрих (1714–1787) — граф, прусский генерал от кавалерии. В 1761 голу командовал отдельным корпусом под Кольбергом.



44

Лопухин Василий Абрамович (1711–1757) — русский генерал-аншеф, племянник Евдокии Лопухиной — первой жены Петра Великого, племянник известного царевича Алексея Петровича.



45

Зыбин Иван Ефимович — заместитель командира 2-й дивизии генерала Лопухина. Убит в самом начале рукопашного боя на опушке леса.



46

Панин Петр Иванович (1721–1789) — граф, русский генерал-аншеф (1765).



47

Гаддик Андрей (1712–1790) — австрийский генерал, затем фельдмаршал.