Загрузка...



Кампания 1759 года

Кунерсдорф

«К открытию кампании 1759 года качество прусской армии было уже не то, что в предыдущие годы. Много погибло боевых генералов и офицеров, старых, испытанных солдат. В ряды приходилось ставить пленных и перебежчиков наравне с необученными рекрутами».

До сих пор Фридрих вел войну наступательную. Он держался правила «не давать неприятелю опомниться и предупреждать его действия». Все предыдущие кампании открывались наступательными действиями пруссаков. Теперь, когда силы Фридриха были значительно истощены, а энергия врагов от его упорства усилилась, он решил принять систему оборонительную и, защищая свои земли, уничтожать замыслы противников. Поэтому до самого лета мы видим его в бездействии: спокойно выжидал он решительных предприятий со стороны Австрии и России.

В 1759 году, как и в предшествовавшем, кампания была открыта герцогом Фердинандом Брауншвейгским. Французы, предводительствуемые Субизом, еще зимой овладели предательски Франкфуртом-на-Майне, несмотря на то что этот город принадлежал имперскому союзу и, следовательно, должен был оставаться неприкосновенным. Обладание Франкфуртом и Везелем открыло французам сообщение с имперской и австрийской армиями и, сверх того, обеспечивало подвоз провианта и полевых припасов из главного лагеря Контада. Фердинанд должен был употребить все усилия, чтобы отнять у них этот важный пункт. Со своей армией, усиленной английскими войсками (всего около 30–40 тысяч человек), он перешел в наступление в направлении Мюнстера, Падерборна и Касселя с целью выбить врага как из Франкфурта, так и из Везеля, которые стали главными базами французов.

13 апреля при Бергене, близ Франкфурта, произошла битва; но французы, у которых главное начальство вместо Субиза принял герцог де Брольи, крепко держались на своей позиции. Фердинанд вынужден был отступить к реке Везер. Тогда обе французские армии вошли опять в Германию, быстро овладели Касселем, Мюнстером и Минденом и захватили мосты через Везер, заняв отличные позиции для дальнейшего наступления. Но тут Фердинанд остановил их успехи. В первый день августа под Минденом, имея в своем распоряжении 42 500 прусских, ганноверских и английских солдат, он встретился с 60-тысячной армией маршала маркиза Луи де Контада.

Битва протекала с переменным успехом: вначале Фердинанд провел демонстрацию против правого фланга французов. Контад перешел в атаку, чтобы нанести врагу решительный удар, однако Фердинанд неожиданно контратаковал его восемью «фоларовыми» колоннами. Две английские и одна ганноверская пехотные бригады пошли в атаку на французскую кавалерию, которая находилась в центре позиций Контада под прикрытием артиллерии. Французская конница, в свою очередь, атаковала англичан, которые свернулись в каре и отбили все удары ружейным огнем, после чего пошли в штыки на французскую пехоту и лобовой атакой прорвали центр первой линии (из 4,5 тысяч британцев, участвовавших в сражении, погиб каждый третий).

В это же время в тыл французам вышел 10-тысячный корпус ганноверцев. Фердинанд понял, что битва выиграна и приказал пяти резервным полкам английской кавалерии атаковать врага и завершить его разгром. Однако командовавший конницей генерал-лейтенант лорд Джордж Сэквилл (как впоследствии выяснилось, подкупленный французским правительством) трижды отказался выполнить приказ и пойти в атаку. Если бы не измена Сэквилла, вся французская армия погибла бы непременно. Французы, разбитые и дезорганизованные, сумели избежать полного разгрома и отступили в порядке, потеряв 7086 человек убитыми, ранеными и пленными, 43 пушки и 17 знамен. Фердинанд преследовал их до Рейна. Союзники лишились 2762 человек, большей частью англичан. Кстати, и французы в этой битве многим обязаны стойкости нескольких саксонских полков, состоявших у них на службе. Саксонцы здесь в первый раз не оправдали слов Петра Великого, которые он в 1706 году бросил фельдмаршалу Огилви: «На саксонцев плоха надежа, если и придут, то снова обратятся в бегство, оставя союзников на погибель». В это же время племянник Фердинанда, наследный принц Брауншвейгский, поразил отряд французов при городке Веттере.

К победе при Миндене присоединились еще несколько удачных операций Фердинанда, так что к концу года французы должны были отказаться от всех своих счастливых завоеваний, оставив Ганновер. Герцог Вюртембергский был также в числе врагов Фридриха. За деньги он выставил французам 10 тысяч солдат и предводительствовал ими сам, состоя на жаловании под знаменами Брольи. К концу года он занял с войском город Фульду.

В первых числах декабря герцог давал великолепный бал. Вдруг танцевальная музыка была прервана сильной перестрелкой и стуком оружия на улицах: все остолбенели. Наследный принц Брауншвейгский с гусарами и драгунами овладел городом. Большая часть гарнизона была порублена, 1200 человек взяты в плен, остальные разбежались, побросав оружие. Сам герцог едва успел спастись. Дамы принуждены были закончить бал с прусскими кавалерами. Они меньше всех приходили в отчаяние от несчастья, постигшего город. Тем кончилась южная кампания. Настоящее же противоборство с главными неприятелями Фридриха началось летом.

В Семилетней войне все движения армий были сопряжены с большими переходами. Система устройства магазинов играла важную роль в каждом предприятии: прежде чем армия могла действовать, она должна была обеспечить себя продовольствием. Магазины показывали точку, с которой неприятель намерен был начать свои операции, и давали противнику средства предугадывать его намерения. На систему магазинов своих противников Фридрих обратил особое внимание. Прежде чем враги его двинутся с места, он хотел лишить их всех способов к содержанию войск и таким образом замедлить их действия. Таким образом, основной замысел короля заключался в маневрах на коммуникациях врага: будучи заинтересованным в связи с недостатком средств к кратковременному течению кампании, Фридрих попытался оттянуть сроки выступления союзников и предпринял ряд кавалерийских рейдов по их тылам с целью уничтожения магазинов. Поскольку армии не могли удаляться от баз более, чем на пять дневных переходов, это могло вообще сорвать выполнение плана кампании.

В феврале Фридрих послал небольшой корпус в Польшу, где по берегам Варты находились главные магазины русских. Пруссакам удалось истребить трехмесячный запас на 50 тысяч человек. Кроме того, они захватили пана Сулковского, главного поставщика провианта для русской армии. Кстати, Румянцев в течение зимы тщетно пытался доказать Фермору, что расположение зимних квартир русских крайне невыгодно и опасно. В результате главком, не веривший в активность врага, отстранил Румянцева от действующей армии и назначил инспектором тыла (откуда его вытребовал уже Салтыков). Пруссаки, однако, рассудили спор обоих генералов.

Такая же экспедиция была предпринята в Моравию; она не удалась, но предоставила Фридриху другие выгоды. Даун полагал, что пруссаки намерены вторгнуться в Моравию, и сосредоточил тут главные свои силы. Этим он обнажил богемские границы со стороны Саксонии. Принц Генрих воспользовался случаем и в апреле послал несколько корпусов в Богемию, где они в пять дней уничтожили все австрийские магазины (из-за этого рейда австрийцы были до того напуганы, что отказались от всяких активных действий в течение весны и начала лета). Сам же принц пришел со своей армией во Франконию против имперцев, которые были расположены отрядами между Бамбергом и Гофом. При появлении прусских колонн имперцы оставляли свои кантонир-квартиры и обращались в бегство. Только у Нюрнберга имперская армия опять соединилась и перевела дух. Пруссаки между тем овладели всеми ее магазинами, обозами, взяли много пленных и собрали значительную контрибуцию с франконских городов. Но Саксония, к границам которой Даун двинул уже часть своих войск, имела нужду в защите. Потому принц Генрих оставил имперцев и поспешил назад. Эта экспедиция была совершена в мае.

Фридрих в это время неподвижно стоял у Ландсхута, напротив дауновской армии, которая занимала укрепленный лагерь в Богемии, и сторожил каждое ее движение. Даун ждал маневров со стороны русских, потому что условился с Фермором действовать общими силами. В последних числах апреля русские перешли через Вислу и снова устроили свои магазины.

В Петербурге тем временем выработали генеральный план операций на 1759 год, согласно которому русские становились вспомогательными силами для австрийцев. Численность армии Фермера планировалось довести до 120 тысяч человек. Девяносто тысяч предполагалось двинуть на соединение с австрийцами, а 30 тысяч оставить на нижней Висле для охраны магазинов (февральский рейд, как видим, подействовал и на русских).

Пока в высших сферах обсуждался план похода 1759 года, русская армия готовилась к новой, третьей по счету кампании. Сражения и походы несли с собой не только потери и разочарования. Пройдя горнило Гросс-Егерсдорфа и Цорндорфа, армия приобрела бесценный боевой опыт.

В распоряжениях Конференции, ранее стремившейся проконтролировать мельчайшие передвижения войск и требовавшей отчета о каждом дне похода, зазвучали иные нотки: «Избегайте таких резолюций, какие во всех держанных в нынешнюю кампанию военных советах были принимаемы, а именно с прибавлением ко всякой резолюции слов: если время, обстоятельства и движения допустят. Подобные резолюции показывают только нерешительность. Прямое искусство генерала состоит в принятии таких мер, которым бы ни время, ни обстоятельства, ни движения неприятельские препятствовать не могли».

Семилетняя война (1756–1763). Кампании 1759–1761 годов.


Изменилось и отношение к противнику. От высокомерных суждений о Фридрихе не осталось и следа. Сменивший А. П. Бестужева-Рюмина на посту канцлера М. И. Воронцов призывал Фермора думать над исправлением недостатков, перенимать у противника все новое и полезное: «Нам нечего стыдиться тем, что мы не знали о иных полезных воинских порядках, кои у неприятеля введены; но непростительно б было, если бы мы их пренебрегли, узнав пользу оных в деле. Смело народ наш, в рассуждение его крепости и узаконенного послушания, уподобить самой доброй материи, способной к принятию всякой формы, какую ей дать захотят».

К 1759 году в армии многое изменилось к лучшему. Войска стали маневреннее (только за кампанию 1758 года они прошли не менее тысячи верст), совершенствовалась система снабжения. Энергичный П. И. Шувалов за зиму 1758–1759 годов сумел заново перевооружить артиллерию. Полковая артиллерия получила гаубицы усовершенствованной конструкции — «единороги», более легкие и скорострельные, чем старые. В полевой артиллерии помимо замены пушек были проведены коренные структурные изменения. Изучение опыта неудачного для артиллерии Цорндорфского сражения побудило создать специальные полки прикрытия, солдаты которых, по образцу австрийских «ганд-лангеров», были обязаны действовать в полном единстве с артиллеристами и не только прикрывать их, но и при необходимости помогать им, заменяя выбывших из строя. Солдат этих полков обучали «поворотам отводу и надвиганию артиллерии и прочему, дабы в будущую кампанию удобнее было их с лучшею пользою, нежели командированных на время от полков, употреблять».

План кампании 1759 года строился на иных основах, чем планы предыдущих кампаний. Активные действия на Померанско-Бранденбургском направлении не предусматривались. По упомянутому соглашению с австрийцами русская армия должна была наступать в Силезию с целью соединения с австрийской армией и совместных действий против главных сил Фридриха II. Исходные положения такого плана лежали в русле решительной стратегии. В окончательном варианте плана (рескрипт на имя командующего армией от 3 июня по ст. ст.) сказано, что «по щастливо воспоследуемом сближении или и соединении (русской и австрийской армий. — Ю. Н.) можно при помощи вначале божией с доброй надеждой дать решительную баталию и всей войне конец сделать».

К сожалению, план содержал много оговорок и рассуждений, ослаблявших данное указание. В частности, заранее выдвигалась на важное место возможность трудности продовольственного снабжения: оговаривалось, что после соединения союзных армий «недостаток в пропитании принудил бы их паки разойтись и назад отступать». Рассматривая случай, «как долго вы не в самой с графом Дауном близости или соединении, а напротиву того, король прусской посередине вас находился бы», составители плана безоговорочно рекомендовали уклоняться от сражения, «ибо в таком случае искусная ретирада… стоит почти целой победы». План предлагал командующему армией наступать к Каролату (на Одере), но допускал возможность выбрать направление несколько севернее, на Кроссен (также на Одере, приблизительно в 50 километрах ниже Каролата).

Как видим, при этом Фермору совершенно не разъяснили, где именно он должен встретить австрийцев и чем руководствоваться при маневрировании: «вверх или вниз по течению Одера». Однако Виллиму Виллимовичу не довелось реализовать положения этого плана. Опыт кампании 1758 года убедил правительство в том, что В. В. Фермор не проявил качеств, необходимых для главнокомандующего армией. Кроме того, инспекция генерала Костюрина показала, что Фермор непопулярен в армии и им «большею частию, хотя не смеют роптать, но недовольны». Костюрин писал в докладе: «Многие со мною генералитет и штаб-офицеры в рассуждении говорили, что все желают командиром быть российскаго. В том числе в войске Е. И. В. в службе из немцов… тож желание имеют, когда б главной между ими был российской».

Весной 1759 года было принято решение об отстранении Фермора от командования. Однако последний, «человек во всем и всегда осторожный», успел обратиться с просьбой освободить его от командования войсками (в Петербурге говорили, что сделал он это по «настоятельной рекомендации» со стороны Конференции). 31 мая был назначен уже третий главнокомандующий — 60-летний генерал-аншеф Петр Семенович Салтыков.

Назначение это было совершенной для всех неожиданностью. Наверное, любой читатель военно-исторической литературы знает характеристику Салтыкова, которую ему дал русский писатель Андрей Болотов, находившийся при армии во время войны. Болотов, видевший нового главкома в Кенигсберге, на его пути в действующую армию, так писал о Салтыкове: «Старичок седенький, маленький, простенький, в белом ландмилицком кафтане, без всяких украшений и без всех пышностей, ходил он по улицам и не имел за собою более двух или трех человек. Привыкнувшим к пышностям и великолепиям в командирах, чудно нам сие и удивительно казалось, и мы не понимали, как такому простенькому и, по всему видимому, ничего не значащему старичку можно было быть командиром столь великой армии и предводительствовать ей против такого короля, который удивлял всю Европу своим мужеством, проворством и знанием военного искусства. Он казался нам сущей курочкой, и никто и мыслить того не отваживался, что мог учинить что-нибудь важное».

Салтыкову в военной историографии, образно говоря, не повезло. Некоторые вопросы, связанные с его жизнью и боевой деятельностью, получили отражение в русской историографии, однако существенной, полнокровной работы, посвященной ему, пока еще не создано, хотя личность полководца весьма притягательна и интересна. А главное, именно с П. С. Салтыкова начинается процесс укрепления национальных начал в развитии военного искусства России. Личность П. С. Салтыкова предстает перед нами с некоторым оттенком загадочности. Задушевность, обаяние, внимательное и бережное отношение к солдату, удивительная скромность — так характеризуют Салтыкова его современники. Складывается впечатление, что исторические обстоятельства как бы препятствовали проявлению полководческого дарования Салтыкова. Ни до, ни после Пальцига и Кунерсдорфа ничего особого его военная биография не содержит.

Однако Болотов несколько заблуждался насчет Салтыкова. Генерал был весьма близок к царствующему дому. Его отец, генерал-аншеф Семен Андреевич, по линии матери состоял в родстве с императрицей Анной Иоанновной. Это обстоятельство обеспечило начало карьеры Салтыкова-младшего.

Он начал службу в 1714 году солдатом в гвардии, а вскоре в числе других «пенсионеров» был направлен Петром I во Францию для обучения морскому делу (Салтыков служил во французском флоте более 15 лет). В 1734 году, уже в чине генерал-майора, он принимал участие в войне за Польское наследство. В 1742 году генерал-поручиком сражался против шведов под командованием фельдмаршала Ласси, с 1743 года, после подписания мира со Швецией в составе корпуса Кейта (командовал арьергардом), находился в Стокгольме на случай выступления против «замиренной» и уже ставшей дружественной Швеции датских войск. По возвращении из Стокгольма принял Псковскую дивизию, в 1754 году стал генерал-аншефом, а в 1756 году был назначен командующим украинскими ландмилицкими полками, а кроме того, имел придворное звание камергера.

Солдаты любили Салтыкова за уже упомянутую простоту и «необычайную невозмутимость в огне». Он обладал творческим отношением к военному делу, незаурядным умом, энергией и в то же время осторожностью, хладнокровием, твердостью и сообразительностью в минуту опасности, стремился видеть все по возможности своими глазами, дабы затем самостоятельно разрешать возникающие проблемы. Это и стало теми данными, благодаря которым 60-летний, неизвестный до тех пор русский генерал оказался достойным соперником наиболее выдающегося полководца Европы середины XVIII века.

Тем временем выяснилось, что армию не удалось укомплектовать и на 50 %. Согласно генеральному плану и уступив настойчивым требованиям Австрии, она вышла в поход от Бромберга к Познани в начале нюня, не дождавшись прибытия пополнения, с целью сосредоточения в окрестностях этого города. К месту назначения войска прибыли только через месяц, где и был получен рескрипт Конференции, передававший командование графу Салтыкову (Фермор получил одну из трех дивизий). Прибывший к армии и принявший командование 30 июня Салтыков получил уже известное нам указание соединиться с австрийцами в пункте, который они назначат сами («буде Даун не согласится у Каролата, то у Кроссена»). Кроме того, главнокомандующему предписывались следующие любопытные меры: «не подчиняясь Дауну, слушать его советов» (!), не жертвовать армией ради австрийских интересов и, наконец, не вступать в бой с превосходящими силами («превосходящих» хотя бы одного из союзников сил у пруссаков не было даже в 1756 году, не говоря уже о 1759-м). Таким образом, положение армии было трудным и неопределенным.

К середине июня 1759 года Фридрих И, имея основные силы в Силезии и группу войск принца Генриха в Саксонии (в общей сложности около 95 тысяч человек), занимал центральное положение между армиями союзников. Кроме того, сильный отдельный корпус прусских войск под командованием Доны (до 30 тысяч человек) оперировал против русской армии в Польше. Доне была поставлена задача не дать соединиться в среднем течении Одера русским и австрийцам. Противостоящие Фридриху II силы австрийских войск под общим командованием Дауна имели численность до 135 тысяч человек.

Имея в плане, составленном Конференцией, лишь одно вполне определенное указание: искать соединения с австрийцами на Одере в районе Каролата или Кроссена, Салтыков принял смелое для своего времени решение: наступать к Одеру в направлении на Кроссен, сначала ударив по корпусу Доны, нависавшему над его флангом с севера. 17 июля Салтыков вышел от Познани на юг — к Каролату и Кроссену для соединения с союзниками, имея порядка 40 тысяч человек (правда, 7–8 тысяч из них составляла казачья и калмыцкая конница, считавшаяся тогда непригодной для полевого сражения). На юге их дожидалась австрийская армия. Во время марша впереди армии плотными массами двигалась русская кавалерия, производя разведку и не давая пруссакам трепать основные силы Салтыкова кавалерийскими налетами.

Кампания 1759 года.


Уверенный в пассивности Дауна, Фридрих, как уже говорилось, отправил против русских 30-тысячный корпус графа Христофора Доны, стоявший в Померании, с предписанием атаковать левофланговые колонны русской армии во время ее похода. Но Дона, как и Мантейфель, действовал вяло и не преуспел в этом предприятии: осторожный и распорядительный граф П. С. Салтыков сумел упредить каждое его движение и наконец соединил свою армию. Вначале Дона пытался воспрепятствовать движению русской армии сложными маневрами, но Салтыков настойчиво продвигался к Одеру.

5 июля русская армия двинулась против Доны. Последний уклонился от сражения, после чего Салтыков 15 июля начал марш к Одеру, игнорируя угрозу своим коммуникациям. Сознавая, по-видимому, малую действенность попыток связать противника такими угрозами, Дона избрал более надежное решение — преградить путь движения русских, заняв прочную позицию у Цюллихау. Салтыков, обнаружив противника, предпринял фланговый марш в обход этой позиции через Гольцин, Пальциг — решение еще более смелое, чем первое, так как над ним нависла угроза потери сообщения с магазинами (расчет велся на снабжение из австрийских магазинов, лежавших впереди), и образцово выполненное.

Дона все еще не мог решиться на битву с таким сильным войском и довольствовался одними контрмаршами и нападениями на мелкие отряды и магазины русских. Между тем Салтыков все шел вперед и приблизился уже к Одеру. Этот чрезвычайно рискованный фланговый марш завершился точно в намеченные сроки, причем русские заблаговременно приняли меры на случай, если будут отрезаны от своих баз в Познани.

Фридрих, недовольный действиями Дона, решил заменить его командиром более отважным и предприимчивым. Он выбрал К. Г. Веделя[52], младшего из своих генералов. Чтобы не обидеть старших, он наименовал его «диктатором» армии. «С этой минуты, — сказал ему король, — ты представляешь при войске мое лицо; каждое твое приказание должно быть исполняемо, как мое собственное. Полагаюсь на тебя вполне! Действуй, как в Лейтенском деле: атакуй русских, где бы их ни встретил, разбей наголову и не дай соединиться с австрийцами, больше я от тебя не требую». Генерал-лейтенант Ведель получил под свое начало прусские войска прикрытия, стоявшие вдоль Одера.

Но Ведель не оправдал доверия короля. Он слишком буквально хотел исполнить его поручение и дорого за это поплатился. Бросившись за русскими, чтобы отрезать их от Кроссена, он со слабым 28-тысячным корпусом (18 тысяч пехотинцев, 10 тысяч кавалеристов) при 100 орудиях встретил 40-тысячную русскую армию (28 тысяч пехоты, 12.5 тысяч конницы, из которой только 5 тысяч регулярной, 240 орудий) при местечке Пальциг (правый берег Одера), в десяти верстах от города Целлихау.

Русские быстро установили местонахождение противника: Ведель расположил свою армию в лесисто-болотистой местности при слиянии рек Одера и Обры. Правый фланг пруссаков прикрывался Оброй (через которую русские разъезды безуспешно искали броды), но левый был открыт, а потому на нем Ведель сосредоточил свои основные силы. Таким образом, встав у Одера, Ведель перерезал путь русским и навязал им сражение. Салтыков боялся атаковать пруссаков, так как те имели превосходство в регулярной кавалерии и могли преподнести неприятные сюрпризы наступающим. Поэтому генеральный план действий предусматривал возможный обход прусских войск с левого фланга и дальнейший марш на соединение с Дауном (по возможности без боя).

Выступив с бивуака во второй половине дня 22 июля русские, после восьмичасового марша, около полуночи остановились на привал. Проведя ночь совершенно спокойно, на рассвете они продолжили марш. Обходной маневр Салтыкова оказался полной неожиданностью для врага: передовые посты пруссаков попытались задержать русских артиллерийским огнем, но предельная дистанция стрельбы не позволила причинить наступающим какой-либо урон. В отсутствие самого Веделя и его штаба (последние были на рекогносцировке) пруссаки не решились решительно атаковать русских. Лишь в середине дня, когда русские колонны уже приближались к деревушке Пальциг, прусский командующий начал атаку. Прусские гусары Малаховского попытались ударить по авангарду Салтыкова, но изрезанная болотами и ручьями местность сорвала эту атаку, к тому же русские выдвинули несколько пушек и открыли по противнику огонь картечью.

Русская армия беспрепятственно дошла до Пальцига и расположилась на позиции перед деревней, решив положиться на свое более чем двойное превосходство в пехоте, и особенно в артиллерии. Центр русских прикрывала речка Флосс, крайне затруднявшая развертывание сил пруссаков, но левый, и особенно правый фланги оказались открытыми. Две линии русских выстроились на дистанции 300–400 метров, многочисленная артиллерия была сведена в восемь батарей (по четыре на каждом фланге).

Несмотря на превосходство русских позиций и на их значительные силы, молодой и горячий Ведель вывел свои войска в поле и сам напал на заблаговременно развернувшуюся армию Салтыкова на закате 23 июля. Болотистая местность не позволяла ему действовать правильными линиями: он должен был проводить свои войска по узким дефиле маленькими отрядами. В три часа дня пруссаки открыли огонь изо всех орудий.

Сражение началось быстрой «косой атакой» пруссаков на русский правый фланг, где в первой линии стояли Сибирский, Угличский и 1-й Гренадерский полки. Против них двинулась колонна генерала фон Мантейфеля (четыре полка пехоты и три кавалерийских эскадрона). Одновременно главные силы пруссаков стали преодолевать редкий лесок, чтобы атаковать противника в центре. Страшный огонь русских пушек сорвал атаку, причем сам Мантейфель был ранен. Однако Ведель не унывал: он подкрепил свой левый фланг пятью батальонами фон Гюльзена и вновь бросил его в бой. Однако эта атака, как и последовавшая за ней, была вновь отбита без рукопашного боя. Четыре полка, посланные Веделем для охвата правого крыла русских, запоздали и вынуждены были атаковать в одиночестве, без поддержки с фронта. Пруссаки снова были остановлены огнем, после чего по ним в копья ударил Чугуевский казачий полк, отбросив врага обратно в лес и захватив одно орудие. Четвертую атаку (кавалерии генерала Каница на русский левый фланг) отбил контрудар конницы Тотлебена.

Ведель полностью дискредитировал себя как военачальник, бросая свои и без того небольшие силы в He-скоординированные атаки по частям. Но сражение еще продолжалось: в шесть вечера к пруссакам подошел сильный отряд генерала фон Ваперснова. Ведель решился еще раз повторить удар по правому флангу Салтыкова, поручив это Ваперснову. Последний быстро оценил мощь русского артогня (поле перед позициями было сплошь усеяно трупами и ранеными) и решил изменить тактику: невзирая на лесистую местность, он намерился стремительно атаковать русских силами только кавалерии, предоставив пехоте функцию поддержки.

В семь часов вечера, после сильной артподготовки, началась пятая атака. Кирасиры генерала фон Ваперснова быстро развернулись и ударили по русским с целью смешать их ряды и проложить дорогу своей пехоте. Главный удар направлялся в стык между Пермским и Сибирским полками, где огонь был слабее. Страшный удар кирасир полностью рассеял оба полка и поколебал все правое крыло русской армии. Тяжелая конница некоторое время преследовала бегущих, а затем дала вдогонку залп и вернулась к своей пехоте, стремившейся расширить прорыв.

Однако исход сражения решила контратака сплоченной массы русских кирасир: с фронта и обоих флангов прусских кавалеристов атаковали четыре русских кирасирских полка при поддержке эскадрона Нижегородских драгун. Пруссаки приняли удар: Ваперснов лично собрал вокруг себя гусар и драгун, с которыми поспешил на помощь своим кирасирам. Начался жестокий рукопашный бой, о котором сам Салтыков впоследствии писал: «Не было здесь ни единого выстрела, лишь сверкали палаши и шпаги!» Командовал этой контратакой русской конницы, отличившийся еще при Цорндорфе, генерал-поручик Томас Демику, который скакал в первых рядах и был убит шальной пулей в первые же минуты. Тем не менее силы были слишком неравны: смяв прусских кирасир, наши кавалеристы на их плечах ворвались в передовые батальоны пехоты Веделя, мгновенно смяли их и обратили в бегство. Ваперснова застрелили из пистолета.

Ведель еще пытался восстановить положение — пять раз пруссаки возобновляли атаку и всякий раз были отбиты со значительным уроном. Против многочисленной русской артиллерии не устояли ни испытанная отвага прусских солдат, ни личная храбрость самого диктатора.

Против боевого порядка пруссаков Салтыков применил «игру резервами» — большое численное превосходство русских давало ему возможность заняться тактическими изысками. Тем не менее чаша весов несколько раз колебалась. Все же в результате Ведель был разбит наголову, солдаты его рассыпались, частью были затоптаны в болота, частью легли на месте. Русские добыли 600 пленных, 14 пушек, 4 знамени и 3 штандарта. На поле битвы найдено 4228 убитых пруссаков, (общие потери, по прусским данным, достигли 5700 убитыми и ранеными при 1500 пленных). Урон с русской стороны составил лишь 894 убитыми и 3897 ранеными. Преследование было слабым, ограниченным небольшим расстоянием от поля сражения. При полном превосходстве в кавалерии, Салтыков не сумел организовать действительно энергичного преследования пруссаков, что не позволило довести победу до полного уничтожения противника: его остатки ушли за Одер к Кроссенской крепости. Потери русской армии, почти все сражение безнаказанно расстреливавшей противника, впервые за войну были меньше, чем прусской: 900 убитых и около 4000 раненых.

Это была очень важная, воодушевившая войска победа. Русское командование с успехом использовало опыт войны и многие тактические находки, оперативно и своевременно двинуло резервы, что и привело к победе. В сражении при Пальциге успешным оказалось и проводимое в широких масштабах взаимодействие пехоты, артиллерии и конницы. Неоценимы были и стратегические последствия победы, которая расчистила дорогу русской армии для соединения с союзной армией Дауна.

Салтыков торопился использовать победу при Пальциге, открывшую ему путь к Одеру, в целях соединения с австрийцами. Через пять дней, 28 июля, русские вышли к Одеру у Кроссена. Ведель, запершийся было в кроссенском замке, не решился более терять людей и вместе с небольшим гарнизоном ушел на соединение с королем.

Все это время австрийцы Дауна бездействовали, отвлекая внимание противника на русских. Несмотря на большое превосходство в силах, Даун пока опасался вступить в открытый бой с Фридрихом и потому вызвал Салтыкова в глубь Силезии, где его неминуемо должны были встретить пруссаки. Однако русский главком не поддайся австрийцам и после Пальцига решил двигаться к Франкфурту, откуда напрямую мог угрожать Берлину. Между тем Даун с главными силами австрийской армии в конце июня очень медленно выдвинулся из Богемии к северу, примерно в направлении намеченного района соединения, занял, не дойдя до Одера более пяти переходов, прочную позицию и оставался на ней более 20 дней. Когда русская армия сражалась при Пальциге, Даун тоже не сделал никакой попытки отвлечь от нее противника. Фридрих II также выжидал; деятельность обоих противников выражалась в маневрах передовых и фланговых отрядов и небольших стычках.

Не имея возможности установить контакт с австрийцами, Салтыков вновь принял активное решение: идти вдоль Одера к Франкфурту, создав таким образом угрозу Берлину. Хотя соединения союзнических армий не произошло, в политические планы Австрии не входил разгром Пруссии силами одних русских. Поэтому Даун, стоя со всеми своими войсками против слабого заслона противника, отправил к Франкфурту-на-Одере 18-тысячный корпус под командой генерал-лейтенанта Гидеона Эрнста Лаудона[53].

Генерал Лаудон.


Русские и советские историки утверждают, что Лаудон хотел занять город прежде наших войск и «поживиться» там контрибуцией. Так или иначе, ему это не удалось: когда австрийцы подошли к Франкфурту, он был уже занят сдиравшим с его жителей контрибуцию русским авангардом, занявшим город еще 31 июля. Русский авангард прошел через засеки, занял предместье и начал обстрел города из оперативно подтянутых орудий. После первых же выстрелов магистрат сдался на капитуляцию, сообщив, что прусский гарнизон (всего 20 офицеров и 300 рядовых), не надеясь отбить штурм, ушел из города на соединение с главными силами. За отступавшими снарядили погоню — отряд гусар полковника Зорича — который после небольшой перестрелки пленил их. Лаудон соединился с Салтыковым, поступив под его командование. Теперь дорога к Берлину была совершенно открыта.

3 августа вся русская армия подошла к Франкфурту и расположилась на высотах в районе Кунерсдорфа на правом берегу Одера. До Берлина оставалось немногим более 80 километров. Даун требовал, чтобы Салтыков вместе с Лаудоном поднялся вверх по Одеру и переправился на его левый берег к намеченному месту встречи армий у Кроссена. В этом случае Даун брал на себя довольствие русских. Не успев принять окончательного решения, Салтыков получил тревожное известие о стремительном движении Фридриха с армией к Одеру.

Угроза столице вызвала немедленную реакцию противника: Кони пишет, что «известие об этом поразило Фридриха. Но он хотел испытать последнее, решительное усилие. Написав духовное завещание, в котором назначал племянника своего наследником престола, он вызвал в свой лагерь принца Генриха, сдал ему команду над войсками, назначил его опекуном наследника и взял с него клятвенное обещание — никогда не заключать мира, постыдного для Бранденбургского дома».

«Победить или умереть непременно!» — вот девиз, который он себе выбрал, когда собрал на берегах Одера до 40 тысяч войска и начал переправлять его через реку, с целью обойти противника с севера.

* * *

Итак, в этот момент на ближних подступах к Берлину сосредоточились три крупных группировки союзников: с востока примерно 59 тысяч русских (с учетом сил Лаудона) отделяли примерно 80 миль, с юга — 65 тысяч австрийцев армии Дауна (150 миль) и с запада — 30 тысяч солдат имперской армии (100 миль). Таким образом, главная прусская армия оказалась зажатой с трех сторон и при этом стояла перед необходимостью защищать Берлин, которому угрожала непосредственная опасность. «Фридрих решил выйти из этого несносного положения, атаковав всеми своими силами наиболее опасного врага, врага, наиболее выдвинувшегося вперед, наиболее храброго и искусного, притом не имевшего обычаем уклоняться от боя, короче говоря, русских» (Керсновский А. А. История русской армии. М.: Воениздат, 1999. С. 76).

Действия Фридриха, как всегда, были молниеносны. С частью войск из своих главных сил он соединился с подкреплением, переданным ему принцем Генрихом, и форсированным маршем двинулся к Франкфурту, для того чтобы нанести удар в тыл союзникам и разгромить их. По пути он соединился с войсками Веделя, которых русские так и не сумели добить, и которые после Пальцигского сражения беспрепятственно ушли на левый берег Одера. В общей сложности король вел в бой 48 200 солдат и офицеров при 200 орудиях. 10–11 августа Фридрих переправился через Одер ниже Франкфурта и городка Лебус, оставив на левом берегу сильный отряд Вюнша (около 7000 человек). Пехота и артиллерия форсировали реку по понтонным мостам, конница — вброд. Уходить было уже поздно — установив 5 августа выступление Фридриха (русская кавалерия обнаружила у Лебуса прусский авангард), Салтыков занял на Кунерсдорфских высотах позицию фронтом на юг и приступил к ее оборудованию. Русская армия вместе с корпусом Лаудона состояла из 59 тысяч человек. Салтыков, поджидая присоединения второго австрийского корпуса под командой Гаддика (последний, находясь в семи милях от Кунерсдорфа, к месту боя подойти не успел), стоял в укрепленном лагере на высотах по правому берегу Одера, почти напротив Франкфурта. Обозы были отправлены на левый берег, кроме того, особым приказом остановлены все обозы, движущиеся к армии.

Русский командующий вполне сознавал, что, выдвинувшись к Берлину, он навлекает на себя главные силы противника. Русский генерал с самого начала кампании показал, таким образом, решимость вступить в генеральное сражение и создавал видимость, что уступает инициативу противнику, что было обусловлено соображениями тактического характера. При известии о приближении прусской армии он даже не почел за нужное сменить свою позицию, несмотря на то что Фридрих подходил к нему в тыл тремя колоннами. Он только укрепил сообщение между своими флангами посредством ретраншемента, который прикрывал фронт всей армии.

Необходимо сказать несколько слов о русских позициях. Гряда высот, на которой заняли позицию войска Салтыкова, состояла из трех разделенных оврагами групп: западной, приближенной к Одеру (господствующая) — Юденберг, центральной — Большой Шпиц, восточной (наинизшая) — Мюльберг, расположенная перед Кунерсдорфом и отделенная от Шпица оврагом Кунгрунд. Правый фланг позиции упирался в низкий топкий берег Одера, левый — к оврагу Беккергрунд. К северу от гряды высот, в западной части этого пространства, местность была лесисто-болотистая, так что подходы к высотам с запада и севера затруднялись этим фактором и протекавшим параллельно русским позициям ручьем Гюнер.

Все это делало практически невозможным доступ к позиции с тыла (обход левого фланга был маловероятен, так как пруссакам пришлось бы сразу же атаковать самый труднодоступный участок позиции. Кроме того, в случае неудачи обхода с правого фланга, противник сразу мог быть отброшен в непроходимые болота). Перед фронтом позиции у оврага Кунгрунд, разделявшего Большой Шпиц и Мюльберг, лежала деревня Кунерсдорф, за которую заходило левое крыло русских, далее к югу под тупым углом к фронту тянулась цепь озер и проток между ними. Русские войска заняли все три высоты и укрепили их. Позиция русской армии была неуязвимой со стороны Одера, но неглубокой и перерезалась оврагами.

Правофланговой дивизией, расположенной на Юденберге и упиравшейся в Одер, командовал граф Фермор; левофланговым Обсервационным корпусом (стоял на Мюльберге до его склона к долине, покрытой пашнями и болотами) — князь Александр Михайлович Голицын. Центром командовал граф Румянцев, а авангардом — генерал-поручик граф Вильбуа[54], стоявший вместе с Фермором (всего на Большом Шпице находились 17 пехотных полков). Лаудон со своим корпусом расположился позади правого крыла, за горой Юденберг, и составлял общий резерв. Левое крыло, как я уже говорил, было прикрыто деревней Кунерсдорф. Все возвышения защищались сильной артиллерией (всего 248 стволов, из них 48 австрийских). В состав союзной армии входило 41 248 русских и 18 500 австрийских солдат. Пехота была построена в традиционные для линейной тактики две линии, хотя Салтыков во второй раз, как при Пальциге, применил глубокое эшелонирование своих войск в глубину на сравнительно узком фронте с очень сильным резервом.

Правда, в этом крылись и недостатки — заросшие лесом горы и особенности занятой русскими позиции не позволяли использовать 36 эскадронов русской кавалерии (5 кирасирских, 5 конногренадерских и 1 драгунский полк — не считая австрийцев, а также драгун, находившихся при Румянцеве). Вследствие этого вся масса русской конницы вместе с австрийским корпусом до начала боя была сосредоточена за правым флангом в качестве общего резерва. Кстати, это «глубокое эшелонирование» в данном случае вообще не было какой-то тактической новацией Салтыкова — просто русский командующий стремился разместить все свои силы на гребнях высот и потому все полки просто не поместились на позиции. Основные силы русской пехоты и артиллерии направлялись на удержание центральной и правофланговой высот, позиция на фронте 4,5 километра была усилена окопами. Обозы в двух вагенбургах отвели в тыл под прикрытием Черниговского и Вятского полков. Солдатам выдали по 50 патронов, гренадерам — по две гранаты. Не обошлось и без курьезов: перед боем личному составу приказали нашить на шляпы кусочки разноцветного гаруса, чтобы различать полки в ходе боя. Однако запасов тесьмы не хватило, в результате это отличие получили не все полки, а в полках — не все батальоны и роты.

На Юденберге была сосредоточена основная масса союзных войск — эта высота рассматривалась как опорный пункт позиции, с которого по мере необходимости можно было поддерживать полки на Шпице. По этой же причине на Юденберге оборудовали пять артиллерийских батарей, на которых установили самые дальнобойные орудия. На Большом Шпице находилась одна батарея, на Мюльберге — две. На исходе третьего часа утра 12 августа союзные армии были полностью готовы к бою.

Предполагалось, что Фридрих должен подойти с севера, так что Фермор первоначально занимал левый фланг, а Голицын — правый. Но верный себе Фридрих появился с противоположной стороны (он все же решился на рискованный обход правого фланга), и Салтыкову пришлось развернуть армию кругом, так что правый фланг стал левым, а левый — правым. При этом поменяла позиции и кавалерия: конногренадеры и драгуны встали у подножия высот, рядом с оврагом Кунгрунд. Кирасиры ушли на крайний правый фланг. Этот поворот не ослабил позиций русской армии, но, как и при Цорндорфе, отрезал ей путь к отступлению. Ее ожидала или победа, или истребление.

Составив очень остроумный и смелый план атаки союзных позиций, Фридрих (что, в общем-то, не совсем на него похоже) совершенно не принял в расчет характера местности. Более того, король прусский ознакомился с ними только во время марша на исходные позиции, исходя из рассказов проводника-лесничего. Таким образом, пока прусская армия продиралась сквозь лес, болота и пруды, драгоценное время уходило: маневр, на который по плану отводилось 2 часа, занял целых 8. Только к десяти утра измотанные тяжелейшим маршем пруссаки вышли к русским позициям.

12 августа Фридрих с 48-тысячной армией стал против русской армии, к востоку от ее позиций. «Необыкновенная деятельность и беспрерывные движения» в его войсках показывали, что он хочет атаковать русских со всех сторон. Но сам он в это время, расспросив приведенных к нему переметчиков, высматривал нашу позицию и выбирал точку, с которой бы удобнее начать атаку, советуясь о том со своими генералами. Прусская армия была развернута под прямым углом к фронту союзников, а батареи выдвинуты на высоты к северо-востоку, востоку и юго-востоку от Мюльберга — поля предстоящего сражения. Начав с раннего утра перегруппировку, Фридрих переправился через топкий ручей Гюнер и занял удобные позиции, охватывавшие левый фланг русской армии, укрепившийся на горе Мюльберг. Здесь он намеревался нанести один мощный нокаутирующий удар косым боевым порядком по русским шанцам на горе, а затем овладеть всей позицией союзников.

После того как прусская артиллерия обстреляла корпус Голицына, около полудня в атаку пошли пехота и конница короля, построенные в две линии. Сосредоточение, когда Фридрих не дал Салтыкову догадаться о месте наступления, и начальная фаза атаки превосходящими силами пехоты по пересеченной местности были проведены образцово.

Салтыков не препятствовал маневру противника; он лишь стремился ограничить продвижение пруссаков далее к западу, к правому крылу позиции союзников. С этой целью по его приказанию была подожжена деревня Кунерсдорф и уничтожена переправа через междуозерную протоку южнее этой деревни. Таким путем Салтыков предупреждал попытки противника сковать силы союзников с фронта и оставлял возможность маневра своими войсками вдоль позиции.

Итак, после сильнейшей трехчасовой артиллерийской подготовки Фридрих II атаковал левое крыло союзников. В девять часов утра пруссаки установили две батареи на горе, прямо во фланг нашему левому крылу, в то же время части конницы и пехоты вошли в лощину и начали атаку с трех сторон: севера, северо-востока и востока, при сильном перекрестном огне. Русская артиллерия, а за ней и пехота открыли ответный огонь, но было уже поздно: пруссаки успели развернуться в косой боевой порядок. Только после этого русские поняли, что совершили серьезную ошибку: позиции артиллерии левого фланга были отрыты неудачно. Лощины перед позициями оказались в непростреливаемом «мертвом пространстве» и потому в самый критический момент атаки русские пушки прекратили огонь. Это стало еще одной ошибкой: даже не принося ущерба атакующим, грохот своих орудий во все времена успокаивающе сказывался на настроении пехоты. Теперь же полки Обсервационного корпуса, и без того подавленные видом наступающих с нескольких сторон превосходящих сил противника, совсем упали духом.

Сражение при Кунерсдорфе 1(12) августа 1759 года.


С расположенных на возвышенностях русских позиций видели, как на флангах передовых батальонов появлялись и вытягивались в длинную линию все новые шеренги синих мундиров и сверкающих медных грена-дерок. После этого блеснули штыки опускавшихся на линию прицеливания мушкетов, и раздался залп сокрушительной силы. Начала работать знаменитая «мельница старого Фрица»: доведенная до совершенства скорость стрельбы прусской пехоты позволяла им выпускать шесть пуль в минуту. Умножив это число на несколько тысяч солдат, стоявших в развернутом строю, можно представить себе ад, который воцарился на русском фланге. Затем вновь загрохотали барабаны, и прусская пехота пошла в штыковую атаку.

Невзирая на сильный ружейный огонь, пруссаки забрались между виноградниками на возвышения, заняли наши укрепления на горе Мюльберг и потеснили левое крыло. Гренадерские роты Обсервационного корпуса сразу были сбиты с позиций и побежали к болотистым берегам Одера. Из двух полков была образована вторая линия, но ей удалось задержать врага только на короткое время — шуваловцы, как и при Цорндорфе, не выдержали концентрической атаки и в панике покинули позиции на Мюльберге. Князь Голицын был ранен. Пруссаки овладели возвышением и бросились в штыки на русские батареи. Очень скоро левое крыло русских было совершенно расстроено и обратилось в бегство — 15 батальонов частью перебиты, частью рассеяны, орудия и несколько тысяч пленных достались пруссакам.

Пруссаки тотчас установили на горе пушки (они немедленно ввели в дело и все 42 захваченных у русских на Мюльберге исправных орудия) и обстреляли картечью бегущие и перестраивающиеся полки. После этого они начали губительный продольный обстрел русских позиций на Большом Шпице. Понятие «продольного» обстрела означает, что артиллерия почти в упор открыла огонь во фланг сбившихся в кучу длинных русских линий, отражавших в это время еще и атаки с фронта. В этих условиях чугунные 9-фунтовые ядра убивали и калечили иногда по нескольку десятков человек, стоявших в сомкнутом строю плечом к плечу. Огонь с Мюльберга делался все сильнее, а укрыться от обстрела было негде — полки стояли в маленьких овражках, не дававших почти никакого укрытия от гранат и картечи.

Многие наши авторы доказывают, что Салтыков намеренно решил после короткого боя сдать позиции на Мюльберге, чтобы «не тратить зря резервы и предоставить пруссакам штурмовать все более сильные позиции русских». Однако легко понять, что это полная чушь. Специально дать разгромить свое крыло, подставив центральную позицию под страшный перекрестный огонь и комбинированный удар с фронта и фланга — это нечто неслыханное в мировой практике. Да и нервные и сумбурные действия русских на последующем этапе боя вполне наглядно иллюстрируют нелепость подобных утверждений.

Итак, охватывающая атака пруссаками левого крыла русской позиции была для них успешной: им удалось ворваться в укрепления, прикрывавшие левый фланг, опрокинуть полки Обсервационного корпуса и овладеть Мюльбергом. Перекрестный огонь прусской артиллерии, наличие перед укреплениями мертвых пространств и недостаточная устойчивость привилегированных войск «шуваловского» корпуса привели к такому исходу первой фазы сражения.

Фридрих выдвигал на подмогу своему авангарду новые колонны. Салтыков отрядил генерала Панина на подкрепление своих: он вовремя дал приказ стоявшим на Большом Шпице крайним слева полкам развернуться поперек бывшего фронта и принять на себя удар перешедшей Кунгрунд прусской пехоты. Крайние полки обеих русских линий, подкрепленные гренадерскими ротами австрийцев, развернулись налево и встретили противника огнем. Начальство над этим заслоном принял дежурный генерал при Салтыкове бригадир Яков Александрович Брюс (1732–1791). За его полками встал еще один заслон — Белозерский и Нижегородский полки. Так как хребет Большого Шпица был узок, вскоре образовалось шесть перпендикулярных фронту «линий» (по два полка в каждой), которые вступали в бой по очереди — по мере гибели передней линии.

Современник так описывает последующие драматические события: «И хотя они (русские линии) сим образом выставляемы были власно как на побиение неприятелю, который, ежеминутно умножаясь, продвигался отчасу далее вперед и с неописанным мужеством нападал на наши маленькие линии, одну за другою истреблял до основания, однако, как и они, не поджав руки, стояли, а каждая линия, сидючи на коленях, до тех пор отстреливалась, покуда уже не оставалось почти никого в живых и целых, то все сие останавливало сколько-нибудь пруссаков…»

Фридрих продолжал атаку, рассчитывая продольным ударом при поддержке бьющей с Мюльберга артиллерии «смотать» боевой порядок русских. При этом фронт атаки на труднодоступной местности сильно сузился, и пехота короля, как и русские, нагромоздившись в несколько линий, непреднамеренно получила глубокое построение. Как рисует действия противника в своей реляции Салтыков, «…неприятель… сделав из всей своей армии колонну, устремился со всею силою сквозь армию Вашего величества до самой реки продраться».

Салтыков отвечал на этот удар противника перестроением боевого порядка ближайших к левому флангу полков центра, которые создали оборону на восточных склонах Большого Шпица, и переброской вдоль фронта сил, взятых с правого крыла и из резерва. Русские и подходившие австрийские полки, составив несколько линий (так же, как и противник), оказали наступавшему стойкое сопротивление. То, что было бы выгодно при ударной тактике, сыграло отрицательную роль при огневой. Оказавшись в глубоком построении, прусская пехота не могла использовать большей части своих ружей, а порыва для штыкового удара в данном случае у нее не было — пруссакам пришлось пробираться сквозь лес, бесконечные пруды и болотца, а затем лезть в гору, где были оборудованы засеки и шанцы.

Тем не менее Фридрих торжествовал. Он не сомневался более в окончательном успехе и отправил даже гонцов в Берлин и Силезию с радостной вестью о победе (когда в разгар боя в ставку прибыл гонец принца Генриха с подробным рапортом о победе при Миндене, король, многозначительно усмехнувшись, сказал: «Ну что же, пожалуй, и мы можем кое-что предложить!»).

Можно было полагать, что русские после своего огромного урона за ночь отступят и полная победа останется на стороне Фридриха. Основной успех теперь зависел от овладения горой Большой Шпиц, которая главенствовала над довольно обширным пространством, была занята лучшими русскими и австрийскими полками и защищена надежной артиллерией.

В ставке короля по этому поводу разгорелся спор: Финк, Гюльзен Путкаммер, и особенно Зейдлиц доказывали королю, что сражение необходимо приостановить — солдаты устали от тяжелейшего марша и жары, бой практически выигран и надо не продолжать атаки, а усилить обстрел, чтобы вынудить врага к отступлению. Однако Фридрих так не думал. Его целью было не нанесение русским тактического поражения, как при Цорндорфе, а их решительный разгром, от которого они не смогли бы оправиться. В этом короля поддержал молодой Ведель, жаждавший реванша за Пальциг и считавший, что необходимо решительно атаковать центр союзных войск; при удаче недолго продержался бы и правый фланг. Генерал видел, что сопротивление русских постепенно слабеет, и настаивал на продолжении наступления. Тогда Фридрих отдал приказ к атаке Большого Шпица.

К трем часам дня половина поля сражения находилась в руках пруссаков; пехота очистила Фридриху поле действия; теперь оставалось коннице и артиллерии довершить начатое. Король попытался расширить фронт атаки и глубоко охватить центр союзников. С этой целью он двинул группу войск своего правого крыла в обход позиции союзников на Большом Шпице слева, а сильную кавалерию левого крыла направил на фронт основной русской позиции.

Но кавалерия его находилась на другом конце, против правого русского крыла. Она не могла поспеть вовремя, потому что должна была дефилировать и делать большие обходы между прудами и болотами. Пушки также могли быть перевезены только с большими затруднениями.

Салтыков воспользовался заминкой с вводом в бой прусской тяжелой кавалерии и открыл по пруссакам сильный огонь из 80 орудий, как в крепости, укрытых за отрытыми шанцами и каменными стенками кладбища. Вообще, следует сказать, что очень большую роль в этой фазе сражения сыграла русская артиллерия. Еще во время боя за Мюльберг началась перегруппировка русской полевой артиллерии центра и правого крыла к левому флангу; в дальнейшем во время боя за Большой Шпиц такой маневр был осуществлен в сравнительно широких масштабах. Орудия шуваловской системы («секретные гаубицы» и «близнята», создававшиеся специально для огня картечью) выполнили важную функцию при отражении обходной правофланговой группы пруссаков. Существенно, что при выполнении указанного маневра орудия полевой артиллерии перемещались на конной тяге. Еще большее значение в бою за Большой Шпиц сыграла артиллерия полковая. Можно предполагать, что «единороги» полковой артиллерии, находившиеся со своими полками не в первой линии боевого порядка, успешно боролись с прусскими батареями, ведя огонь через головы боевых порядков своей пехоты. Напротив, пруссаки сумели переместить на Мюльберг только часть полевой артиллерии, наиболее тяжелые орудия остались на исходных позициях, слишком удаленных от фронта (вязкая песчаная почва препятствовала своевременной смене позиций).

Во многих русскоязычных источниках можно прочитать, что Салтыков якобы предвидел такое развитие событии и хладнокровно перебрасывал артиллерию с правого фланга на угрожаемый левый, «прикрывая переброску орудии дымом горящих строений и ведением огня по всему фронту»[55]. Однако на деле было совсем не так: приказов о переброске конкретных батарей не было, командиры, получив приказ о смене позиций, действовали по собственному усмотрению. Обливаясь потом, русские лихорадочно перетаскивали пушки, иногда даже перед фронтом своей пехоты, что привело к потере большого количества артиллерии. Мест для размещения батарей также указано не было, поэтому орудия ставили вперемешку и где попало, что привело к почти полной потере управления огнем старшими офицерами. Стреляли кто ядрами и гранатами, кто картечью, правильного залпового огня не было.

Артиллерия при Кунерсдорфе. 1759 год.


Тем не менее Салтыкову удался этот отчаянный маневр, и продолжавшие наступление на русский левый фланг пруссаки сразу почувствовали мощь огня нескольких десятков спешно переброшенных туда орудий. Скопившиеся на Мюльберге массы прусской пехоты несли тяжелые потери от огня русской артиллерии.

Однако все выгоды битвы еще были на стороне Фридриха: его войска сбили две первые линии русских, захватив при этом 70 орудий. Русско-австрийская армия, совершенно расстроенная, сосредоточилась в последнем своем ретраншементе, защищаемом пятьюдесятью орудиями.

Все же сумев подтянуть неповоротливую артиллерию, Фридрих II продолжил усилия своих войск овладеть центральной позицией, которую обороняли полки Румянцева. Главную батарею на Шпице непосредственно прикрывали 3-й и 4-й Гренадерские, Апшеронский, Псковский, Вологодский полки. Видя приготовления к фронтальной атаке, Румянцев приказал бригадирам Бергу[56] Дерфельдену[57] переменить фронт: Сибирский, Азовский и Низовский полки перешли в первую линию, а уже потрепанные огнем противника Углицкий и Киевский — во вторую. Командующий русской артиллерией генерал Бороздин усилил эти части «единорогами» из резерва. Псковский полк прикрыл ретраншемент слева, против Мюльберга.

Пруссаки полезли на крутой обрыв Шпица через овраг Кунгрунд: в них брызнула картечь и рвы наполнились трупами, которые тут же засыпало землей. Несколько раз солдаты возобновляли свои попытки, и каждый раз страшный овраг наполнялся новыми жертвами. Все же прусские гренадеры сделали невозможное: они форсировали превратившийся в братскую могилу Кунгрунд и завязали штыковой бой на артиллерийских позициях. Новгородский мушкетерский полк был сбит и рассеян; остальные полки дивизии Румянцева окружены и изолированы.

Одновременно с атакой во фланг русских позиций на горе Большой Шпиц прусская конница атаковала те же позиции с тыла, а пехота — с фронта, недалеко от Кунерсдорфа. Наступил критический момент битвы. Потеря позиций в центре неизбежно вела русскую армию к полному и сокрушительному поражению. Однако атака с фланга, со склонов Мюльберга на склон Большого Шпица, захлебнулась — русские линии гибли одна за другой, но отстояли свои позиции.

Фридрих приказал Зейдлицу начать атаку всеми силами конницы во фронт русских полков, стоявших на Большом Шпице, с тем, чтобы сломить сопротивление русского центра. Король заранее наметил использование кавалерии с юго-востока и юга и заблаговременно развернул ее западнее Кунерсдорфских прудов. Теперь пришло ее время: конница знаменитого после Росбаха и Цорндорфа кавалерийского генерала после отхода пехоты помчалась на укрепленные позиции готовых к бою русских полков и батарей, но эта атака провалилась: несвоевременно атаковавшая русских тяжелая конница, построенная в плотные боевые порядки, попала иод сосредоточенный огонь многочисленных русских батарей. К ним присоединились и мушкеты Невского, Казанского, Псковского и двух гренадерских (3-го и 4-го) полков. Кавалерия прусского левого крыла принца Вюртембергского[58], направленная в тыл, но вынужденная под сильным огнем русской артиллерии преодолевать дефиле между озерами к югу от Кунерсдорфа, вообще не смогла выйти в атаку. После горячего боя, во время которого Зейдлицу вместе с пехотой удалось ворваться с фронта и фланга внутрь ретраншемента (прусская конница сделала невероятное — она сумела преодолеть огонь русской артиллерии, прорвать пехотные линии на Шпице и прорваться на вершину холма), вся правофланговая группа пруссаков была опрокинута и частично рассеяна. Замешкавшихся под обстрелом кирасир принца Вюртембергского окончательно рассеяли подлинным руководством Румянцева и Лаудона: Румянцев повел свою кавалерию в атаку — Архангелогородский и Тобольский драгунские полки смяли знаменитых «белых гусар» генерала фон Путкаммера. Лаудон поддержал союзников, поведя в бой два эскадрона австрийских гусар.

В этом бою был застрелен и сам отважный Путкаммер. Зейдлиц был тяжело ранен картечью в руку одним из первых, но с коня не сошел. Принц Евгений Вюртембергский, не покидавший поля боя и пытавшийся собрать своих кирасир и драгун для новой атаки, тоже был ранен. Во время боя на Шпице ранения получили Финк, Гюльзен и несколько других прусских генералов. Бледный от потери крови Зейдлиц сумел-таки собрать свои поредевшие эскадроны за прудами и вновь построил их, хотя русские ядра долетали и туда.

Бой на Большом Шпице носил тяжелый характер для русской пехоты (противник отчасти сохранял начальное охватывающее положение), и русские войска центра, проявляя непоколебимую стойкость, с трудом сдерживали неприятеля. С подходом подкреплений с фактически бездействовавшего правого крыла и из резерва фронт союзных войск, расположенный теперь поперек прежнего, был удлинен, и положение их стало улучшаться, а атаки пруссаков — захлебываться. Состояние прусской армии к этому моменту хорошо описал Кони: «Сама природа их обезоружила: пятнадцать часов прусское войско находилось в форсированных маршах, девять часов длилась уже битва, жаркий день, голод, жажда и непрерывные усилия истощили последние их силы; солдаты роняли ружья и в совершенном изнеможении падали на месте».

Русские войска центра, усиленные постоянно подходившими с правого фланга резервами, мощными контратаками отбросили прусскую пехоту — численное превосходство переходило на сторону русских. После ожесточенного четырехчасового боя на склонах высоты с подходом новых подкреплений успех начал явно склоняться на сторону союзных войск. Переход некоторых частей русской пехоты в штыковые контратаки (по-видимому, по почину частных начальников) увлек остальные части и быстро привел к решительному перелому хода сражения.

В то же время атаки пруссаков на другие высоты были также счастливо отбиты. Фридрих старался провести одну свою колонну позади нашей второй линии, чтобы тем поставить русских между двух огней, но и это не удалось. Генерал-майор Берг встретил ее штыками и шуваловскими гаубицами и потеснил назад; а Вильбуа и князь Долгорукий, ударив пруссакам во фланг, обратили их в бегство и взяли обратно не только все наши пушки, но отняли еще множество неприятельских. Нарвский. Московский, Вологодский и Воронежский полки сбросили пруссаков в Кунгрунд и стали развивать наступление по фронту и в направлении Мюльберга. С другой стороны в атаку перешли Вологодский, Апшеронский и Азовский полки.

Теперь наступил критический момент для пруссаков. Фридрих употребил последнее средство: он вновь приказал Зейдлицу атаковать высоты. Раненый генерал вторично перевел свои эскадроны через пруды и ринулся на русские окопы. Но картечь действовала слишком опустошительно: расстреливаемая с фронта прусская кавалерия расстроилась, и, прежде чем смогла прийти в порядок, Лаудон с австрийскими гусарами Коловрата и Лихтенштейна, а генерал-майор Тотлебен с русскими легкими войсками ударили на нее в тыл и во фланг. В это время и Румянцев бросил в атаку всю имевшуюся у него кавалерию: киевских и новотроицких кирасир, архангелогородских и рязанских конногренадер и тобольских драгун.

В этом бою прусская тяжелая кавалерия полегла практически в полном составе. После того как с нескольких позиций по расстроенным эскадронам Зейдлица ударила русско-австрийская конница, продолжила наступление русская пехота, в жарком штыковом бою снова занявшая Мюльберг. Когда прусская инфантерия и конница стали выдыхаться, вдоль фронта ударил резерв союзников. Под непрекращающимся артобстрелом пруссаки обратились в бегство, несмотря на увещания и просьбы Фридриха, за ними ринулась конница Румянцева, завершив разгром.

Румянцев и Лаудон, проскочив окопы союзников, ударили с русскими кирасирами полка наследника и австрийскими гусарами во фланги прусских эскадронов и опрокинули их; князь Любомирский с полками Вологодским, Псковским и Апшеронским и князь Волконский с 1-м Гренадерским и Азовским привели в беспорядок еще сопротивляющуюся прусскую пехоту. Даже личная храбрость раненого Зейдлица не помогла против этой стремительной контратаки: пруссаки расстроились и разбежались. Русско-австрийская армия продолжала неудержимое наступление через Мюльберг, прижимая остатки войск противника к болотистым берегам Гюнера.

Сам Румянцев так рапортовал о своих действиях при Кунерсдорфе:

«…Преследовавший неприятеля с легким войском генерал-майор граф Тотлебен в ночь меня рапортовал, что он чрез болото в лес к неприятельскому левому крылу казаков послал, чтоб кавалерию от пехоты отрезать, а он с гусарами и кирасирскими Его Императорского Высочества полку 2-мя эскадронами, кои весьма храбро себя оказали, по сю сторону болота построился; неприятельская кавалерия, усмотря, что казаки заезжают с тылу, ретироваться стала, но в то время оная с обоих сторон казаками и гусарами атакована, расстроена и разбита, многие поколоты и в полон взяты, в сверх того целый неприятельской от протчих отделившийся кирасирский эскадрон 20-ю человеков казаков и 15-ю человек гусар в болото вогнан, побит и пленен, которого стандарт в добычу взят; от сего места далее мили за неприятелем погоня была…»

Попытки Фридриха перехватить инициативу ни к чему не привели. Прусская пехота и почти истребленная вражеским артогнем кавалерия бежали с поля боя. Король подозвал к себе подполковника Бидербее и приказал ему взять лейб-кирасирский полк с тем, чтобы остановить или хотя бы задержать врага. Лейб-кирасиры зашли во фланг вырвавшемуся вперед Нарвскому полку и почти полностью изрубили его, но, в свою очередь, были атакованы Чугуевским казачьим полком. Бидербее попал в плен; штандарт полка был захвачен русскими, а сам полк полег почти до последнего человека.

Это ознаменовало конец организованного сопротивления королевской армии: бросая оружие, она побежала в леса и на мосты, наведенные ранним утром. На узких проходах между озерами и на мостах люди давили друг друга, повсеместно сдаваясь в плен. Пионерный полк капитулировал в полном составе при первом появлении вражеской конницы.

Король, остановясь в самом жестоком огне, приходил в совершенное отчаяние и громко восклицал: «Неужели для меня здесь нет ни одного ядра!» Под ним были убиты две лошади, мундир его был прострелен в нескольких местах, возле него пали три адъютанта, но он не оставлял поля битвы. Наконец, ядро поразило его лошадь в грудь, она опрокинулась навзничь и непременно придавила бы короля, если бы флигель-адъютант Гец и гренадер, стоявшие возле, не подхватили его в минуту падения. В то же время ружейная нуля ударила Фридриха в левый бок; по счастью, сила ее была остановлена золотой готовальней, которую король носил в кармане. Тогда офицеры обступили его с просьбами, чтобы он оставил свой опасный пост. «Когда все бегут, я один остаюсь на месте! — отвечал он с диким отчаянием, вонзив свою шпагу в землю, а затем мрачно добавил: — Мне надлежит здесь так же хорошо исполнять мою должность, как и всем прочим».

Наконец неистовые крики преследующего неприятеля обратили в бегство и последнюю горсть храбрых пруссаков. Среди них был небольшой отряд гусар ротмистра Притвица; за ним гнались казаки. «Господин ротмистр! — закричал один из гусар. — Взгляните — это наш король!» Весь отряд кинулся на пригорок. Но нем стоял Фридрих, один, без свиты, сложив на груди руки и с немым бесчувствием смотрел он на гибель своего славного войска. Притвиц почти силой усадил его на коня, гусары схватили лошадь за поводья и увлекли за собой. Но казаки их уже настигли, и король, наверное, был бы убит или взят в плен (у Притвица было не более сотни людей), если бы ротмистр удачным выстрелом из пистолета не сразил офицера, который предводительствовал казачьим отрядом. Падение его на несколько минут остановило преследователей, и пруссаки успели ускакать. Тем не менее король потерял на поле боя свою шляпу, которая впоследствии была торжественно помещена в Эрмитаж.

Фридрих совершенно потерялся; вся бодрость духа, вся энергия его исчезли. «Притвиц! Я погиб!» — восклицал он беспрестанно дорогой. И едва отряд ушел от преследования, он написал карандашом записку к своему министру Финку фон Финкенштейну (брату раненого при Кунерсдорфе генерала) в Берлин: «Все пропало! Спасите королевскую фамилию! Прощайте навеки!»

Поздно вечером он прибыл в небольшую деревушку на Одере. Отсюда был отправлен новый гонец к Финкенштейну. «Я несчастлив, что еще жив. Из армии в 48 тысяч человек, — писал ему король, — у меня не остается и 3 тысяч. Когда я говорю это, все бежит, и у меня уже нет больше власти над этими людьми. В Берлине хорошо сделают, если подумают о своей безопасности. Жестокое несчастье! Я его не переживу. Последствия дела будут хуже, чем оно само. У меня нет больше никаких средств, и, сказать правду, я считаю все потерянным. Средства мои истощены. Но я не буду свидетелем погибели моего Отечества. Прощайте навсегда!»

Тут же было сделано предписание Финку, которому король сдавал команду над остатками своей несчастной армии: «Генералу Финку предстоит трудное поручение. Я передаю ему армию, которая не в силах более бороться с русскими. Гаддик за ним, а Лаудон впереди, ибо он, вероятно, пойдет на Берлин. Если генерал Финк двинется за Лаудоном — Салтыков нападет на него с тыла; если он останется на Одере, то будет подавлен Гаддиком. Во всяком случае, я думаю, лучше напасть на Лаудо-на. Успех такого предприятия мог бы остановить наши неудачи и замедлить ход дела, а выигрыш времени очень много значит в таких обстоятельствах. Секретарь мой Керер будет присылать генералу газеты из Торгау и Дрездена. Генерал Финк должен обо всем извещать моего брата, которого я наименовал генералиссимусом армии. Совершенно поправить наше несчастье невозможно; но все приказания моего брата должны быть исполняемы беспрекословно. Армия присягнет моему племяннику, Фридриху Вильгельму. Вот последняя моя воля. В бедственном моем положении я могу только подать совет, но если бы имел хоть какие-нибудь средства, то, верно, не покинул бы мир и войско. Фридрих».

Фридрих ночевал в полуразвалившемся крестьянском шалаше. Не раздеваясь, бросился он на пук соломы, а адъютанты расположились в ногах его, на голом полу.

Всю ночь прометался он на своем ложе в страшном волнении: состояние души его было ужасно. Утром приближенные едва его узнавали, до того изменились все его черты: отрывистые, бессвязные, почти бессознательные речи показывали, что он близок к помешательству. Один из офицеров донес, что привезли несколько спасенных орудий. «Ты лжешь! — закричал на него Фридрих в бешенстве. — У меня нет больше пушек!»

Почти так же принял он артиллерийского полковника Моллера, когда тот явился с рапортом. Но «Моллер выдержал первый пыл и потом старался успокоить и утешить короля. Он уверил его, что все солдаты преданы ему душой и телом, готовы на каждый новый подвиг и рады всей своей кровью искупить свободу отечества и жизнь короля. Это подействовало на Фридриха; слезы проступили у него на глазах и ему стало легче. Новые надежды заняли в душе его место мрачного отчаяния и постоянной мысли о самоубийстве». Еще на поле боя адьютант едва успел выбить из рук короля склянку с ядом, теперь же эти настроения понемногу стали исчезать.

Пруссаки потеряли в Кунерсдорфской битве 19 172 убитыми, ранеными и пленными (только на поле боя русские захоронили 7626 убитых врагов). Керсновский считает, что цифра эта занижена на треть и в действительности составляет 30 тысяч, хотя это весьма сомнительно, если учесть дальнейшее загадочное развитие событий кампании 1759 года. Не менее 2000 человек дезертировали. Между убитыми находился и майор Эвальд фон Клейст, известный немецкий поэт, имя которого гремело по всей Германии. Он вел солдат на приступ Шпица, ядро оторвало ему правую руку, он схватил шпагу левой и опять бросился вперед, но не достиг вершины: картечь раздробила его ногу Солдаты отнесли Клейста в лощину и оставили до окончания битвы. Здесь его нашли казаки; раздели донага и бросили в болото. Во время битвы русские гусары, проходя мимо, услышали его стоны, вытащили полумертвого из болота, приодели, чем могли, перевязали рану, утолили его жажду, но не смогли взять с собой, а оставили близ дороги. Тут пролежал он до глубокой ночи. Новый казачий пикет совершил над ним новые насилия.

На следующий день русский офицер нашел его в ужасном положении, покрытого ранами, почти истекшего кровью. Клейста немедленно отправили во Франкфурт, где над ним были испробованы все врачебные средства. Но ничто не смогло возвратить его к жизни: он умер 12 августа и был похоронен с большими почестями. Руководители Франкфуртского университета и русские войска сопровождали его гроб до могилы. Один из русских офицеров, видя, что на гробе Клейста нет шпаги, положил свою на крышку, говоря, что такой достойный офицер не может быть похоронен без этого знака отличия.

Беспорядочно бегущие толпы пруссаков могли бы быть окончательно рассеяны энергичным преследованием — имелась возможность отбросить их от переправ через Одер и лишить наиболее удобных путей отступления. Однако силы, выделенные для преследования, были недостаточными — только русская и австрийская легкая конница, а велось оно весьма вяло. Командующий русской легкой конницей генерал Тотлебен[59] преследовал противника на протяжении не более 5 километров от границ поля сражения, а австрийцы, по-видимому, еще менее (к ночи австрийская конница уже вернулась на бивуак). Прусские войска беспрепятственно переправились на левый берег Одера.

Историки полагают урон с русской стороны до 16 тысяч человек убитыми и ранеными (по другим данным, 15 700). Свидетельством тому является факт, что граф Салтыков в донесении своем императрице сказал в оправдание своих значительных потерь: «Что делать! Король прусский дорого продает победы над собой! Ежели мне еще такое же сражение выиграть, то принуждено мне будет одному с посошком в руках несть известие о том в Петербург».

Но все это (по мнению Кони) несправедливо. Русских ранено 10 863, в их числе князь Голицын, князь Любомирский и генерал Олиц. Что же касается убитых, граф Салтыков позднее говорил в своем донесении: «Могу Вашему Императорскому Величеству засвидетельствовать, что если найдется, где победа сия славнее и совершеннее, то, однако ж, ревность и искусство генералов и офицеров, а мужество, храбрость, послушание и единодушие солдатства должны навсегда примером остаться. Что же до урону с нашей стороны принадлежит, то оный гораздо меньше, нежели я сперва сам думать мог. Убитых генерально всех чинов имеем мы только 2614 человек». Войска Лаудона потеряли 2500 солдат и офицеров, таким образом, по официальным данным, союзники лишились примерно 16 тысяч человек убитыми и ранеными.

Добыча русских состояла из 26 знамен, 2 штандартов, 172 пушек и гаубиц (почти все имевшиеся в наличии у пруссаков к началу сражения) и огромного количества полевых снарядов (все артиллерийские обозы прусской армии попали к русским и австрийцам). Кроме того, взято в плен 4555 человек рядовых, 44 офицера и отнято более 10 тысяч ружей, не считая 100 тысяч мушкетных патронов и прочего военного имущества. О масштабах поражения пруссаков и количестве взятых трофеев говорит хотя бы тот факт, что в 1759 году Россия продала Речи Посполитой такое количество прусских трофейных мушкетов, что ими перевооружили всю, правда не очень многочисленную, армию этой страны. Военная добыча была отослана в Познань, пленные — в Восточную Пруссию; при этом, как сообщал в Петербург Салтыков, 243 прусских артиллериста изъявили желание поступить на службу в российскую армию.

Граф Салтыков был награжден за Кунерсдорфскую победу чином генерал-фельдмаршала. По случаю битвы даже отчеканили сразу два вида наградных медалей — едва ли не впервые в России! Одна из них, отливавшаяся из серебра и предназначавшаяся для регулярных войск, имела на аверсе профиль императрицы и девиз «Б. М. Елисаветъ I, Імперат. I I Самод. Всеросс.» На реверсе медали был изображен воин в доспехах, державший в левой руке знамя с двуглавым орлом, а в правой — копье. Слева от фигуры — шпили Франкфурта, справа — фигурки бегущих в панике пруссаков. Поле усеяно брошенными трофеями. Ногой воин опирается на кувшин, из которого бежит струя воды с пояснительной надписью «р. Одер». Сверху и снизу на медали размещен девиз: «Победителю надъ прусаками авг. 1. Д. 1759». Для командиров казачьих полков был вычеканен свой образец медали с несколько отличным дизайном реверса: на нем изображалась различная воинская арматура с такой же надписью.

Кунерсдорфское сражение явилось одной из самых выдающихся побед русской армии XVIII века. Русские войска продемонстрировали во всей мере свои высокие боевые качества и покрыли себя славой. Фридрих II потерпел одно из наиболее тяжелых поражений за всю свою полководческую деятельность.

Оценивая решения и действия Салтыкова в этом сражении, необходимо прежде всего сказать, что он показал себя не только выдающимся полководцем-практиком, что признается рядом авторов. Важным принципиальным моментом и заметным вкладом в развитие военного искусства являлось внесение Салтыковым в традиционную схему линейного порядка нового элемента — сильного общего резерва (хотя, как я говорил выше, несколько импровизированного характера), который в ходе сражения был целесообразно и эффективно использован.

Контрастом явилось отношение к данному вопросу противника Салтыкова — Фридриха II, который в соответствии с принятыми правилами линейной тактики не имел практически никакого резерва. Между тем наличие такового позволило бы ему усилить группу войск правого крыла, атаковавших в обход Большого Шпица с северо-востока (единственное направление, которое в условиях превосходства противника в силах и сильно укрепленной позиции обещало пруссакам успех), и этим, может быть, изменить ход сражения.

Клаузевиц и Дельбрюк считали, что при Кунерсдорфе Фридрих стал жертвой своей тактики: фланговая атака на узком пространстве, невозможность использовать в полной мере конницу, отказ от атаки правого крыла русской армии, откуда Салтыков совершенно спокойно перебрасывал резервы на угрожаемые участки (австрийские полки на правом фланге, кроме погибших на Большом Шпице восьми гренадерских рот и двух гусарских полков, атаковавших пруссаков вместе с Румянцевым, вообще не участвовали в бою) — все это предопределило поражение. Вместе с тем они отмечали умелое использование русскими местности, значительно укрепленной окопами и засеками, а также стойкость русских солдат на склонах Большого Шпица.

В ходе управления сражением Салтыков проявил твердость, хладнокровие и последовательность. Заранее предусмотренный маневр вдоль фронта силами резерва и неатакованной части боевого порядка был осуществлен в достаточной мере планомерно и своевременно. Останавливаясь же на оценке потерь союзной армии, должен сказать, что Кони (вслед за самим Салтыковым) весьма преуменьшает их число. 2614 «убитых генерально всех чинов» не соотносится ни к численности войск, принимавших участие в сражении, ни к его ходу (разгром левого фланга русских, овладение пруссаками Мюльбергом, установка на нем батареи и открытие «губительного продольного огня» по позициям союзников), ни к продолжительности боя (более 19 часов), ни, наконец, к его ожесточенности. В качестве примера можно привести любопытное отличие, которого впоследствии удостоился Апшеронский пехотный полк — красные штиблеты, а затем, с изменением обмундирования, — отвороты на сапогах. Это отличие, как говорилось в приказе, дано полку в знак того, что «во Франфорской баталии полк стоял по колено в крови». Даже под Цорндорфом, где сражение было более кратким по времени, а русские также оборонялись, стоя в укрепленных шанцах, русские потеряли, по разным данным, от 17 до 18,5 тысяч человек — половину всей армии. Не соотносится число показанных русскими убитых (чуть более 2600) к числу ими же «заявленных» раненых (более 10 тысяч).

Наконец, характерно то, что Салтыков сразу после Кунерсдорфа настолько опасался вновь атаковать разбитого и деморализованного Фридриха, что безучастно смотрел, как пруссаки маневрируют и собирают резервы буквально у него под носом. Это сказалось даже на заключительном этапе «франфорской баталии»: как пишет Керсновский, «преследование (кавалерией Румянцева. — Ю. Н.) велось накоротке: у Салтыкова после сражения оставалось не свыше 22–23 тысяч человек (австрийцы Лаудона в счет не могли идти: подчинение их было условное), и он не мог пожать плоды своей блистательной победы».

Один упрек Салтыкову отвести нельзя: преследование действительно было неоправданно слабым. Можно искать причины поведения Тотлебена в сознательном предательстве: Тотлебен позднее (в 1761 году) был изобличен как агент прусского короля. Однако приходится констатировать, что командующий армией не придавал должного внимания преследованию. Что касается вялых действий австрийской конницы, то это было вообще типично для нее, а оказать значительное давление на Лаудона Салтыков не мог.

Преследование не было толком организовано, проводилось с излишней осторожностью, и поэтому конница отнюдь не «совершенно доконала пруссаков», как это смакует Керсновский и иже с ним, а лишь потрепала отставших при общем бегстве противника (об этом говорит и смешное: при полном расстройстве армии противника, число взятых пленных — менее 5000 человек) и вернулась в свое расположение. Плоды битвы действительно были потеряны: тот же «ревнитель русской славы» в своей «Истории русской армии» нехотя провел параллели между Кунерсдорфом и разгромом пруссаков Наполеоном под Йеной и Ауэрштедтом в 1806 году: «Само поражение пруссаков было, пожалуй, не так сильно, как при Кунерсдорфе: все довершило преследование, могущее считаться образцовым в военной истории».

Открытый путь на Берлин также не был использован союзниками (как пишут советские историки, «по причине австро-русских противоречий»). Если бы безвозвратные потери союзников действительно составили менее 3000 человек, русские взяли бы вражескую столицу и без помощи австрийцев. Согласно реляции Салтыкова, после Кунерсдорфа у него оставалось 20 тысяч человек, у Лаудона — 15–10 тысяч («за вычетом потерь»). Более того, наши авторы как-то забывают, что через два дня после сражения к Салтыкову прибыл уже второй 12-тысячный австрийский корпус — генерала Гаддика, что довело численность союзных войск до первоначальных 48 тысяч человек. Атаковать Берлин мог бы даже один Лаудон, имея за спиной почти 100 австро-имперских войск.

Кроме того, оперируя цифрами о якобы совершенно «недостаточном» для взятия Берлина количестве русских войск (подумаешь, какие-то «не свыше 22–23 тысяч»!), все наши историки как-то забывают, что несколькими строчками выше смаковали полное отчаяние Фридриха и тот факт, что у него на тот момент оставалось всего 3000 бойцов. Но даже в таких условиях Салтыков остался на месте. Это говорит либо о том, что его потери оказались действительно катастрофическими (гораздо выше, чем заявлено), либо о том, что русская армия боялась новой встречи с врагом до подхода резервов или без крупномасштабной помощи союзников. Поэтому совершенно беззащитный Берлин попал в наши руки только через год. Это странное противоречие, никак не объясняемое нашими историками, во многом идет от цитирования взахлеб панических писем короля, сильно драматизировавшего свое тяжелое, но отнюдь не смертельное поражение.

Цепь последовательных решений и действий Салтыкова заканчивается Кунерсдорфской победой. Она подвела союзников вплотную к возможности в кратчайший срок завершить войну. Вся эта цепь лежит в плоскости стратегических идей, противоположных основам западноевропейской стратегии того времени и предваряющих развитие новой стратегии, продолженной в русском военном искусстве Румянцевым и доведенной до высших ступеней Суворовым.

Проведение в дальнейшем последовательной стратегии такого характера оказалось Салтыкову не по силам. Кунерсдорфская победа осталась неиспользованной. Если за слабость тактического преследования ответственность ложится на русского полководца, то стратегическая «эксплуатация» успеха была во многом сорвана австрийцами. А такая «эксплуатация» была вполне возможна. Салтыков по присоединении к нему второго австрийского корпуса Гаддика предложил двинуться на Берлин, но получил ответ, что австрийские войска не могут действовать без указания Дауна.

Должен сказать, что Салтыков (которого у нас многие сравнивают с Кутузовым) не проявил особых талантов как до Семилетней войны, так и во время нее. Скорее, его можно сравнить с герцогом Веллингтоном, а Кунерсдорф — с Ватерлоо. Как и Веллингтон, Салтыков предоставил противнику полную инициативу, а сам сделал единственное: вгрызся в землю, как бульдог. Легко обвинять полководца (Наполеона или Фридриха, неважно) в том, что активно наступая, он совершает какие-то тактические просчеты. Полководца, зарывшегося в обороне, упрекнуть вроде бы не в чем — он всего-навсего пассивно отбивается от врага, сделав ставку не на превосходство в тактике, а только на количество и качество своих солдат. В 1815 году сильно уступающих французам в численности англичан спас подход пруссаков, а в 1759-м русских — их крупное превосходство в силах, особенно в артиллерии, и, прежде всего, выгоды позиции[60]. Но ведь и Веллингтона никто, кроме англичан, не производит в великие полководцы…

* * *

Итак, простояв несколько дней на поле битвы. Салтыков выступил в поход, но не на Берлин, где его со страхом ждали, а в другую сторону — на соединение с австрийской армией Дауна. Тем временем Фридрих взял себя в руки и сумел несколько поправить дело.

Почему Салтыков не пошел на Берлин? Думается, что русский главнокомандующий не был уверен в успехе такого похода: сразу после сражения уставшая армия, обремененная ранеными, трофеями, пленными, выступить в поход не могла, а подсчитав потери, составлявшие треть личного состава, Салтыков «счел поход возможным только при условии активного участия в нем Австрии».

Как я уже говорил выше, Фридрих всегда был склонен чрезмерно преувеличивать свои неудачи и горести. Приведенное выше его эмоциональное, паническое письмо Финку свидетельствует больше о неуравновешенном характере прусского короля, чем о реальной обстановке. Хотя Кунерсдорфское поражение наряду с Колином и Хохкирхом и правда стало самым тяжелым для него ударом за все его правление, на деле положение короля было не таким уж плачевным.

Хотя непосредственно после боя пруссакам удалось собрать и организовать только 10 тысяч солдат и офицеров (а отнюдь не три), Фридрих скоро убедился, что страх и отчаяние его были необоснованными, он оставил мысли о самоубийстве и вновь принял командование. Вскоре около него собралось еще до 18 тысяч человек, рассеянных неприятелем в Кунерсдорфской битве (все они добирались к месту сбора поодиночке или мелкими группами и, конечно, легко могли быть добиты и пленены, если бы славная конница союзников не оказалась, мягко говоря, слишком осторожной). С ними он переправился через Одер, уничтожил за собой мосты и стал укрепленным лагерем между Кюстрином и Франкфуртом.

Русские, между тем, также перешли Одер и расположились лагерем при Лоссове, а Даун подвинулся с главной австрийской армией в Нижний Лаузиц. Все показывало, что оба войска хотели соединиться, вместе вступить в Бранденбургскую Марку и овладеть беззащитной столицей Пруссии. Фридрих присоединил к себе все войска из гарнизонов, какими мог располагать, и решил готовиться к последнему бою: обороне столицы. Для этого он стал у Фюрстенвальде, прикрытого рекой Шпрее (по дороге на Берлин), куда вытребовал себе новую артиллерию из берлинского арсенала и крепостные пушки, дождался подкреплений от Фердинанда и реорганизовал свою армию. К 29 августа, всего через две недели после разгрома под Кунерсдорфом, у короля было уже 33 тысячи человек (!), и «он мог спокойно взирать на будущее». Но напрасно Фридрих ждал неприятелей: они не являлись.

Идти на Берлин без австрийцев Салтыков упорно не хотел. Взбешенный Даун выделил ему кроме 10-тысячного корпуса Лаудона 12-тысячный корпус генерала Гаддика, но сам перейти в наступление со всей армией отказался. Для этого были свои причины. Важнейшая из них — присутствие в тылу австрийской армии двух прусских армий: принца Генриха в Саксонии и генерала Фуке в Силезии (всего не менее 60 тысяч человек). В случае наступления цесарцев на Берлин оба этих корпуса, сдерживаемые армией Дауна, сразу бы активизировались и перерезали австрийские коммуникации, потому Даун хотел вначале взять Дрезден и выбить пруссаков из Саксонии. Однако, по справедливому мнению Г. Дельбрюка, поход русско-австрийских войск на Берлин все же был возможен, «но лишь при условии, чтобы главнокомандующие действовали единодушно и решительно. Такое сотрудничество в союзных армиях, как то показывает опыт, достигается с трудом: не только полководцы имеют разные взгляды, но за этими взглядами кроются и различные, весьма крупные интересы».

По причине возникших несогласий между Салтыковым и Дауном русские не воспользовались своими выгодами. Даун требовал, чтобы Салтыков шел непременно на Берлин, а сам прикрывал свои тылы. Салтыков сварливо отвечал на это, что одержал уже две кровавые победы и ждет того же от австрийского фельдмаршала. Тогда Даун несколько выдвинулся вперед (фактически, только к этому времени было достигнуто соглашение о совместном наступлении на прусскую столицу), но едва он прошел несколько миль, как принц Генрих, наблюдавший за ним в Силезии, посредством хитрого маневра ударил ему в тыл, разрушил все магазины в Богемии и принудил его поспешно вернуться на исходные позиции. Это полностью подтвердило опасения австрийцев за свой оперативный тыл и к тому же лишило их запасов провианта и боеприпасов.

В конце концов австрийцы предложили свой план: их армия займется осадой силезских крепостей, русской же армии отводилась задача прикрытия осадных операций. В дальнейшем планировалось оставить русскую армию в Силезии на зимних квартирах. Политический смысл этих решений был ясен: австрийцы хотели использовать победы русской армии, чтобы достигнуть одной из основных своих целей — возвращения Силезии. Весьма характерна и стратегическая сторона их плана: вместо действий против армии противника выдвигались задачи овладения территорией.

22 августа в Губене состоялась встреча Салтыкова с австрийским командующим, который по-прежнему настаивал на своем плане продолжения кампании. На первой же встрече с Салтыковым Даун предложил план совместных действий в Саксонии и Силезии с последующим размещением русской армии на зимние квартиры в Силезии. Поначалу Салтыков согласился с планом Дауна, но постепенно стал все больше и больше противиться его осуществлению.

Во-первых, он боялся разрыва коммуникационных линий с Восточной Пруссией и Речью Посполитой в случае движения в глубь Саксонии или Силезии и не верил, что австрийцы смогут обеспечить снабжение и удобные зимние квартиры в еще незавоеванной Силезии. Во-вторых, он считал, что сами австрийцы слишком мало делают для победы над Фридрихом и возлагают большие, чем следовало, надежды на участие русской армии в операциях против Пруссии.

Когда Даун через посланного генерала предложил Салтыкову двинуть армию к Пейцу, чтобы перекрыть Фридриху дорогу в Саксонию, русский главнокомандующий ответил отказом: «…неприятель уже места около Пейца занял, так разве мне его атаковать и оттуда выгнать, на что я отважиться не хочу, ибо и без того вверенная мне армия довольно уже сделала и немало претерпела, теперь надлежало б нам покою дать, а им работать, ибо они почти все лето пропустили бесплодно». Австрийский генерал, по словам Салтыкова, возразил на это: «…у них три месяца за нами руки связаны были, чем он нарекать хотел, что мы долго маршировали, но я, подхватя его речь, повторил, я-то достаточно сделал в этом году, я выиграл два сражения. Прежде чем мне снова начинать действовать, я ожидаю, чтобы вы тоже выиграли два сражения. Несправедливо, чтобы действовали только войска моей Государыни» и т. д. и т. п. Взаимные попреки, как известно, мало продвигают общее дело союзников (хорош был бы Сталин, если бы общался с англо-американцами в подобном стиле — боюсь, Вторая мировая не закончилась бы и в 50-е годы!).

Если отстраниться от конкретных обстоятельств распри генералов-союзников и не требовать от Дауна большего уважения к победителю Фридриха при Кунерсдорфе, а от вчерашнего командующего ландмилицией — необходимого в отношениях с союзниками такта и дипломатического таланта (присущего, например, А. В. Суворову), то в основе несогласованности действий союзников можно увидеть главное противоречие австро-русского договора о совместной борьбе против Пруссии.

Как уже отмечалось, этот договор отводил России роль вспомогательной силы и ограничивал ее действия военными демонстрациями. Поэтому русское правительство и не добивалось равноправной роли России в союзе и не ставило конкретной задачи в войне, которая, как отмечалось в постановлении Конференции 26 марта 1756 года, велась, «чтоб короля прусского до приобретения новой знатности не допустить, но паче его в умеренные пределы привести и, одним словом, неопасным его уже для здешней империи сделать». Известно также, что отцом этого плана был А. П. Бестужев-Рюмин, не рассчитывавший на серьезную войну. Когда же русские войска заняли Восточную Пруссию и начали действовать в сотне километров от Берлина, роль России в войне силою обстоятельств изменилась. Однако петербургские политики ничего не сделали для изменения роли России в союзе и условий ее участия в войне с прусским королем. Результатом этого стала известная противоречивость русской внешней политики и соответственно поведения русских главнокомандующих.

С одной стороны, союзное соглашение ставило русскую армию целиком на службу интересам Австрии, и согласно ему перед каждой новой кампанией австрийский генералитет требовал планировать операции русской армии в стратегическом направлении на Силезию (ради отвоевания которой Австрия начала войну с Пруссией и заключила наступательный союз с Россией), а с другой — в Петербурге не питали иллюзий насчет совместных действий с союзниками в Силезии. В рескрипте Конференции 31 декабря 1758 года Фермору о силезском театре военных действий говорилось следующее: «…к сожалению, признать надобно, что по великому проворству короля прусского он до соединения никогда не допустит таких генералов, которым необходимо о всяком шаге изъясняться и соглашаться… всемерно надлежит за правило себе положить, что он только тогда прямо побежден найдется, когда воюющия против него державы так действовать станут, как бы каждая с ним одна в войне находилася».

Горький, но полезный опыт трех лет войны продиктовал эти мысли. В 1757–1759 годах превосходящие силы австрийской (160 тысяч человек), французской (125 тысяч), русской (50 тысяч), имперской (45 тысяч) и шведской (16 тысяч) армий — всего 400 тысяч человек — так и не смогли справиться с 200-тысячной армией Фридриха. Действия союзников не координировались — даже об объединенном командовании армий ближайших стран-союзниц (Австрии и России) не было речи; каждая из союзных армий вела войну не лучшим образом; нерешительность, неоправданные маневры войск, неиспользованные победы, косность стратегического и тактического мышления командующих — все это позволяло обложенному со всех сторон армиями союзников и метавшемуся, как волк, Фридриху успешно отбиваться от многочисленных врагов. Но больше всего мешала союзникам озабоченность собственными интересами.

Внешнеполитические цели России, а также реальные условия проведения крупных операций, возможных только при обеспеченных коммуникациях, влекли русских политиков и генералов в стратегический район, лежащий много севернее Силезии, а именно в Померанию и Бранденбург. Именно здесь, по словам М. И. Воронцова, русской армии надлежало «работать на себя». Расхождение интересов внутри антипрусской коалиции и разногласия в выборе стратегических районов действия вели к существенным различиям в стратегии и тактике армий союзников.

В борьбе с Фридрихом за Силезию австрийские полководцы прибегали к так называемой стратегии измора, или истощения. Сторонники этой тактики стремились избегать прямых столкновений с противником, но при этом держать его в постоянном напряжении и всеми средствами изматывать: тревожить неприятеля непрерывными марш-маневрами, растягивать его коммуникации, отрезать от баз и т. д. Даун с успехом применял такую тактику против Фридриха во время второй Силезской войны и продолжал ее придерживаться. Предлагая русской армии двинуться на зимние квартиры в Силезию, Даун намеревался удалить прусскую армию от Одера, ослабить ее многодневными маршами и осадами и тем самым предотвратить развязку войны в течение кампании 1759 года, а в будущем году совместно с русской армией продолжить вытеснение пруссаков из Силезии.

Однако «стратегия истощения» совершенно не подходила для не очень маневренной русской армии, действовавшей вдали от своих баз, а русское правительство желало скорейшей развязки войны в течение кампании 1759 года путем победы над армией Фридриха и занятия Берлина. Именно с таких позиций в Петербурге были восприняты победы в сражениях при Пальциге и Кунерсдорфе. От свежеиспеченного фельдмаршала ожидали развития успеха и требовали: «…хотя и должно заботиться о сбережении нашей армии, однако худая та бережливость, когда приходится вести войну несколько лет вместо того, чтобы окончить ее в одну кампанию, одним ударом». Правительство надеялось, что Салтыков, имея превосходство в силах, приложит «все старания напасть на короля и разбить его».

Однако тяжкий груз ответственности за судьбу вверенной ему армии, моральная усталость после двух сражений, недоверие к союзнику и его планам — все это надломило волю Петра Семеновича. Он откровенно стремился отвести войска и закончить кампанию. Именно поэтому Салтыков безучастно смотрел на то, как Фридрих собирал силы для продолжения войны. Из его первых сообщений из Франкфурта после Кунерсдорфской победы нельзя заключить, что пишет тот самый полководец, всего две недели назад наголову разгромивший Фридриха. Так, 15 августа 1759 года Салтыков меланхолично сообщал: «…король прусской с разбитою армиею поныне в близости нас стоит (в 6 милях) и, по известиям, собиранием отовсюду гарнизонов и подвозом из Берлина и Штетина больших пушек усиливается и, конечно, по усилении или с принцем Генрихом соединиться старание приложит, или нас атаковать паки вознамерится… а нас, буде не позахочет атаковать, в марше беспрестанно беспокоить и изнурять может».

Между тем Конференция добивалась от главнокомандующего активизации действий армии. Не скрывая раздражения, ее члены писали 18 октября 1759 года Салтыкову, что получили известие об его отказе помочь Лаудону, вознамерившемуся напасть на Фридриха. Особенно возмутило их то, что Салтыков не только в том отказал, но и публично объявил, что неприятеля ожидать станет, но никогда его не атакует. В рескрипте 13 октября Конференция прибегла к последнему аргументу: «…так как король прусский уже четыре раза нападал на русскую армию, то честь нашего оружия требовала бы напасть на него хоть однажды, а теперь — тем более, что наша армия превосходила прусскую и числом, и бодростью, и толковали мы вам пространно, что всегда выгоднее нападать, чем подвергаться нападению», ибо «если бы он [Фридрих] хотя однажды подвергнулся нападению и был бы разбит, то вперед с малыми силами отступал бы далее, а наша армия имела бы больше спокойствия и удобнейшее пропитание».

Однако вернемся к окрестностям Берлина. Все время, пока шли переговоры в Губене, русские требовали от союзников выговоренного продовольствия для армии; австрийский военачальник после рейда принца Генриха на его магазины сам ничего не имел и вместо провианта предложил деньги. Салтыков отвечал: «Мои солдаты денег не едят!» и приготовился к отступлению. Тогда венский кабинет по представлению Дауна настоятельно потребовал, чтобы Салтыков закрепил свои завоевания, грозя, что в противном случае он будет сменен и другой пожнет плоды его побед. Это взбесило русского фельдмаршала, и он немедленно двинулся к польским границам. Но дорогой он получил высочайшее повеление (!) продолжать войну и нехотя снова повернулся к Силезии. Салтыков, лишенный возможности действовать самостоятельно с одними русскими войсками, был вынужден пойти на компромиссное соглашение с Австрией и отказаться от наступательных замыслов. Пока же, согласно плану Дауна, намерением русских было осадить Глогау.

«Возмущенный Салтыков решил действовать самостоятельно и направился к крепости Глогау, но Фридрих, предугадав его намерение, двинулся параллельно Салтыкову с целью его опередить». Фридрих и опередил-таки Салтыкова и, заняв крепкую позицию перед Глогау, преградил русскому войску дорогу. У обоих было по 24 тысячи, и Салтыков решил на этот раз в бой не ввязываться; «рисковать и этими войсками за 500 верст от своей базы он почел нецелесообразным». Вот ведь как интересно: мериться силами с прусским королем победитель при Кунерсдорфе «считал целесообразным» только при крупном превосходстве в силах, а отнюдь не при паритете.

Идти на Берлин можно только при условии соединения с австрийцами, принимать бой с неприятелем — только превосходя его в силах в полтора-два раза, как минимум… Думаю, что и за 5 верст от базы Салтыков думал бы точно так же. Так или иначе, но 25 сентября противники разошлись: Фридрих не атаковал русских, что у нас обычно приписывают «памяти о Кунерсдорфе», хотя вообще-то король избавился на сей раз от «не имеющего обычаем уклоняться от боя врага» без единого выстрела.

Так и не решившись вступить с Фридрихом в битву, не получая подкрепления из главной австрийской армии и слыша, что Даун пошел в Саксонию, Салтыков поспешно ретировался. 30 сентября он повел армию по берегам Одера, достиг местечка Тернштадт, хотел взять его, но встретив сопротивление, превратил его в пепел и потом выступил в начале ноября к берегам Варты и далее в Польшу. Лаудон отделился от русских и пошел в Моравию. Это карикатурное завершение кампании 1759 года до сих пор подвергается критике со стороны русских историков. Разумеется, во всех бедах обвиняют Дауна. «Бездействие Дауна спасло Пруссию», «Даун не заготовил обещанного для русских провианта», и «Фридрих, и его победитель Салтыков, и ангел-хранитель Даун — все трое выявили себя в этой кампании в полной мере» и т. д.

Во-первых, Даун заготовил провиант и не его прямая вина в том, что пруссаки это продовольствие уничтожили (вспомним, что в начале года та же участь постигла и русских). В австрийской армии начинался голод, солдаты дочиста обдирали местное население. Во-вторых, бездействие Дауна действительно печально, но вполне объяснимо и сравнимо с таковым у Салтыкова, который, имея немногим меньше, чем у австрийцев, войск, как институтка, дулся на них, бегая при этом от «совершенно разбитого» им Фридриха по всему Бранденбургу.

Комментируя эти события, Керсновский допускает самый странный пассаж во всей своей книге: «У победителя при Кунерсдорфе хватило гражданского мужества предпочесть интересы России интересам Австрии и отвергнуть требования Конференции, настаивавшей на зимовке в Силезии совместно с австрийцами и наряде 20–30 тысяч русской пехоты в корпус Лаудона.

Кампания 1759 года могла решить участь Семилетней войны, а вместе с нею и участь Пруссии. По счастью для Фридриха, противниками он имел, кроме русских, еще и австрийцев».

Проанализируем это высказывание. Целью России был разгром Пруссии. Зимовка в Силезии совместно с австрийцами позволяла начать новую кампанию непосредственно с границ Бранденбурга, всего в 100–150 верстах от Берлина, так что русские остались бы на всех завоеванных ими рубежах. Но Салтыков уводит армию обратно в Польшу, откуда пришел без малого год назад и которая находится в 500 верстах. Где, скажите на милость, здесь соблюдение интересов России? Почему зимовка в Силезии им не отвечает, а отвечает только целям Австрии? Наконец, почему австрийская армия, хотя и не действовавшая активно в этой кампании (кстати, Хохкирх был еще недавно, а его результаты — более убедительны, чем у «моральной победы» русских при Цорндорфе), но отвлекавшая на себя крупные силы врага, почему-то преподносится как помеха действиям Салтыкова.

Керсновский и многие другие официозные историки убеждены, что если бы Фридрих воевал только с Россией, то последняя моментально разобралась бы с ним. Простите, но что-то не верится. Если бы при Кунерсдорфе с Фридрихом был корпус принца Генриха (стоявший, напомним, против «никчемных» австрийцев), да еще войска Фердинанда Брауншвейгского (сражавшиеся против еще более презираемых франко-имперцев), то, во-первых, сражения не было бы вовсе («непобедимый» Салтыков скорее пошел бы под суд, чем встретился со столь крупными силами врага — это ясно показывают его дальнейшие маневры), а если бы и было, то скажем прямо: его результат стал бы прямо противоположным. Анализ действий русских войск, состояние армии и особенно качество командования не позволяют сделать иного вывода.

Другое дело, что русскому двору наплевать было на согласованные действия с союзниками и полный разгром Пруссии, а заботило только «приобретение» Данцига, Померании и Восточной Пруссии. Сам Салтыков прямо говорил, что после присоединения к России этих провинций или хотя бы только Восточной Пруссии надо кончать войну. Елизавета была «втайне согласна» с ним — «какой резон продолжать войну за интересы Австрии и Франции?».

Тогда многое становится ясным — зимовка в Силезии действительно ни к чему, а армии следует действовать севернее. Австрийцев же, по мнению Салтыкова и иже с ним, следует предоставить их собственной участи, в то время как русские торопливо «осваивают» северные и восточные земли Фридриха. Но этот шаг является прямым нарушением союзнических обязательств Елизаветы и, в частности, отступлением от плана действий объединенными силами. Вообще ситуация довольно интригующая — Австрию постоянно ругают за «пренебрежение общими интересами» и «игру в одни ворота». Когда то же самое делают русские (а делали они это всю войну) — уводят армию с театра под смехотворными предлогами (1759), стоят на месте, пока австрийцы одни ведут тяжелейшую борьбу с Фридрихом в Саксонии и Силезии (1758 и особенно 1757 год, а затем и 1760–1761 годы), то это, оказывается, просто достойное подражания «соблюдение интересов России». Я уже не говорю, что у австрийцев было значительно больше даже чисто моральных оснований требовать возвращения отторгнутых у них всего десятком лет раньше Силезии и Глаца, чем у русских аннексировать никогда не принадлежавшие им восточно-прусские земли. Поэтому Конференция, справедливо боясь осложнения отношений с Веной (Франция была далеко и Австрия являлась нашим единственным союзником на востоке Европы), стала требовать от строптивого командующего решительного продолжения войны.

Все наши историки в один голос клянут австрийцев. «Победа русского оружия осталась неиспользованной… Причиной такого развития событий послужили два определяющих обстоятельства: трусость и предательство австрийского двора и его генералитета по отношению к России и несогласованность в действиях Петербурга и Вены… Войну можно было окончить еще в 1759 году, после Кунерсдорфа, прояви австрийцы известный минимум лояльности, более того — понимай они правильно свои же интересы. Бездарный и нерешительный Даун пропустил тогда исключительно благоприятный момент. Эгоизм Австрии был настолько велик, что шел ей же во вред!..»

В хрестоматии «Русская история» авторы подводят под эти тезисы целую теоретическую базу: Салтыков-де предлагал не терять времени и двигаться на Берлин, но «австрийское командование не соглашалось. У венского двора были свои намерения, состоявшие в том, чтобы не допустить усиления России в результате ее войны с Пруссией. Австрия также стремилась использовать русскую армию в своих интересах, например, для возвращения утерянной ими Силезии. Поэтому австрийские генералы хотели перенести военные действия из Пруссии в Силезию, где австрийская армия могла бы заняться осадой силезских крепостей, а русские войска помогали бы прикрывать эти операции».

Не говоря уже о действительной возможности взять Берлин, которая была у русских независимо от их соединения с австрийцами (об этом упоминалось несколько выше), я должен прокомментировать строки из «Русской истории» сугубо однозначно: австрийские генералы были правы. Взятие Берлина никоим образом не приблизило бы конец войны, решить ее могло только уничтожение живой силы Фридриха, которая в это время группировалась как раз на силезской границе. «Утерянную Силезию» из Берлина вернуть было нельзя, равно как и удержать в российском подданстве Восточную Пруссию. К слову, в следующем году почти никем не обороняемый Берлин был взят, но все без исключения историки (в том числе и авторы приведенных разгромных цитат) в один голос характеризуют это событие как малозначительное, а весь 1760 год — как период, прошедший «без особых успехов». Не особенно огорчила трехдневная «оккупация» русскими столицы королевства и самого Фридриха. Так что же: в 1759 году участь войны висит на волоске, если взять Берлин, то Фридрих тут же запросит пардона, и только негодяи-австрийцы подводят доблестных русских, а в 1760-м Берлин взят — и это рядовой успех, никак не влияющий на общую картину войны?

В общем, ознаменованная двумя блестящими победами кампания (напомним, стоившая России 18 тысяч жизней ее солдат), как и две предыдущие, вновь закончилась безрезультатно. Пока шли все описанные выше переговоры и склоки, Фридрих и его армия успели оправиться от поражения. Плоды крупнейшей за всю войну победы над прусским королем были потеряны. Вновь было большое сражение с большой кровью и большими перспективами, и вновь русское командование, отговорившись «удалением от базы» и «неверностью союзников», все бездарно потеряло. Поэтому нечего винить во всем австрийцев: они действовали не более безынициативно, чем русские. Не знаю, как там с «гражданским мужеством», а вот военного Салтыкову явно не хватило в самый решающий момент. Берлин был спасен, а пруссаки вновь перехватили инициативу — все это из-за нерешительности и пассивности русского командования и несогласованности действий союзников. В следующем году, как и в 1757, 1758 и 1759-м, все приходилось начинать с нуля — с границ Польши. Кроме того, «правильное понимание» Салтыковым интересов России и его демарш против Дауна привели к еще большему ухудшению отношений между Петербургом и Веной[61].

Но с отступлением русских опасность не миновала. Пока Фридрих действовал против Салтыкова, имперская армия под начальством назначенного вместо Хильдбургхаузена герцога Пфальц-Цвайбрюккенского проникла в Саксонию, оставленную без всякой защиты. В короткое время Лейпциг, Торгау и Виттенберг были заняты. Имперцы подступили к Дрездену. Комендант города Шметау приготовился к обороне: он решил отстоять город или похоронить себя под его развалинами. Это случилось вскоре после Кунерсдорфской битвы. Фридрих в безнадежном своем положении писал к Шметау, чтобы он не рисковал понапрасну гарнизоном, а старался бы только спасти артиллерию и казну, состоявшую из 5 миллионов талеров. Вследствие королевского предписания Шметау сдал город на капитуляцию, выговорив свободный выход гарнизону и вывоз орудий. Имперцы согласились, но, захватив город, предательски напали на прусских солдат, отнимали у них ружья, рубили и брали в плен. Только немногие из гарнизона уцелели. А между тем помощь была уже близка: генерал Вюнш, посланный Фридрихом, находился всего в трех милях от Дрездена.

После ухода русских Фридрих сильно занемог подагрой. Несмотря на жестокие страдания, он не упускал из виду военных действий и созвал к себе всех генералов. Они нашли его в бедной каморке небольшого мещанского домика в Кебене. Он лежал на постели, ноги были прикрыты шубой, голова завязана платком.

«Господа! — сказал он им. — Я созвал вас, чтобы ознакомить с моими намерениями и показать, что жестокая боль не дозволяет мне лично явиться к армии. Уверьте храбрых пруссаков, что болезнь моя не вымышленна, что я, вполне надеясь на их мужество, не успокоюсь до тех пор, пока не поправлю наших дел, и что только одна смерть может меня разлучить с моей армией». Одну часть войска он отправил на прикрытие Силезии, другую, под начальством Вюнша, на освобождение Саксонии от имперцев.

Но и в мучительные часы болезни деятельный ум Фридриха не мог оставаться спокойным. Он занялся критическим разбором Северной войны Карла с Петром Великим и написал книгу под названием «Взгляд на характер и дарования Карла XII». Отсылая рукопись маркизу д'Аржансу, он писал: «Голова моя постоянно занята военными идеями и до того привыкла к этой работе, что даже в часы развлечений ум мой не может обратиться на другие предметы». Едва король почувствовал облегчение, как сам поскакал в Саксонию. Там его дела значительно поправились.

Вюнш успел отнять у имперцев Виттенберг, разбил пришедших к ним на подкрепление австрийцев при Торгау, овладел городом и пять дней спустя взял Лейпциг со всем его гарнизоном. Принц Генрих также поспешил на помощь Саксонии, и несмотря на все усилия фельдмаршала Дауна, соединился с Вюншем. Здесь начался ряд самых замысловатых маневров с обеих сторон. Дауну, который для противодействия пруссакам сосредоточил в Саксонии до 42 тысяч человек, хотелось вытеснить Генриха из этой страны, Генрих прикрывал отнятые у имперцев и австрийцев города и заставил Дауна отступить к Дрездену, который один еще находился в неприятельских руках. В это время прибыл король. Даун начал ретироваться. Фридрих сам повел армию против отступающих австрийцев и разбил их при деревушке Крегисе. Неприятель ретировался в Плауэнскую долину, король отправил несколько отдельных корпусов, чтобы его тревожить и отрезать его коммуникации. Один из этих корпусов проник в Богемию, собрал там большую контрибуцию, захватил все запасы, разграбил несколько городов и возвратился с богатой добычей.

Но другим корпусам не посчастливилось. Генерал Фридрих фон Финк с 13-тысячным корпусом был послан к Максену, чтобы преградить Дауну ретираду. Финк описал королю всю рискованность и опасность такого предприятия, но тот, не слушая его, закричал в нетерпении: «Вы знаете, что я не терплю затруднений! Отправляйтесь!» Финк повиновался, скрепя сердце. Предчувствие его не обмануло. 20 ноября 26-тысячная армия Дауна окружила пруссаков со всех сторон. Финк попытался пробиться, но это не удалось, и после короткого сопротивления (потери обеих сторон были крайне незначительными) был принужден со всем корпусом положить оружие и сдаться в плен.

Таким образом, при Максене Фридрих лишился 13 тысяч человек и 17 пушек. Та же участь постигла другой прусский корпус, под командой Диреке, стоявший по ту сторону Эльбы. Австрийцы начали его обходить, Диреке ночью хотел переправиться через реку, но в это время пошел сильный лед и затруднил переправу. Неприятель захватил 1500 пруссаков. По собственному признанию короля, 1759 год стал самым тяжелым для него за всю войну.

Сократив армию Фридриха до 24 тысяч человек. Даун смело мог надеяться на успех. Он решил остаться в Саксонии. Но прусский король не уступал ему ни пяди. С маленьким своим войском он стал против него лагерем при местечке Вильдсруф. Наступила жестокая зима: снег выпал по колено, палатки заледенели. Четыре батальона постоянно сменялись в лагере, где солдаты замерзали на часах, а ночью ложились вместе, стараясь согреть друг друга дыханием. Остальное войско было размещено по ближним деревням. Офицеры жили в избах, солдаты строили себе шалаши, рыли землянки и грелись у костров, которые никогда не потухали. На пять миль в окрестности порубили все леса на дрова. Эта зимняя кампания «похитила» у короля больше солдат, чем самая кровопролитная битва. Но она имела и свои выгоды: неприятель не смел шагнуть вперед, не смел и отступить. Он терпел те же неудобства и бедствия, как и прусское войско, но у него они еще были усилены повальными болезнями. Сама природа опустошала обе армии без кровопролития. Так простоял Фридрих до тех пор, пока в середине января наследный принц Брауншвейгский, по взятии Фульды, не привел ему в подкрепление свое войско. Тогда только король расположил армию по зимним квартирам. Сам он перенес свой штаб в Фрейберг, где и провел остальные зимние месяцы.

Фридрих много претерпел в этот пагубный год. Но и враги его мало выиграли: при всех успехах и усилиях австрийцы овладели только Дрезденом и его окрестностями; а шведы, ободренные отсутствием прусских войск, распространили свои ничтожные завоевания в Померании. Русские же после крупной победы при Кунерсдорфе вообще ушли в Польшу. Фридрих мог еще торжествовать.

Интересно, что о Максене не упоминает никто из советских историков. Это вполне объяснимо: как же, русские льют кровь и громят Фридриха при Кунерсдорфе, а австрийцы стоят себе на месте и только чинят помехи! На самом же деле капитуляция Финка оказала большее влияние на исход кампании, чем действия Салтыкова — тот ниоткуда не выбил пруссаков даже после «франфорской» победы, зато осенью Фридрих не смог удержать Саксонию, хотя Даун действовал в тяжелейших зимних условиях (воевать зимой тогда вообще было не принято) и… один, безо всякой поддержки «самоотверженных» русских. Описывая эти события, Керсновский как-то забывает упомянуть об этом факторе и вновь доходит в своем германо-и австрофобстве до анекдотичности: «Уже прибыв на Варту, Салтыков по настоянию австрийцев сделал вид, что возвращается в Пруссию. Этим он спас доблестного Дауна и его 80-тысячную армию от померещившегося цесарскому полководцу наступления пруссаков („целых 40 тысяч!“)».

Вот ведь как — даже Максенская кампания, бесспорно, по мнению Керсновского, является заслугой русских! Временное возвращение Салтыкова с Варты объясняется только тем, что из Петербурга ему отдали прямой приказ прекратить валять дурака и продолжить боевые действия поздней осенью, ставя в пример Дауна. Однако, как мы помним, славный русский полководец, поманеврировав немножко, окончательно ушел на винтер-квартиры. Никого, разумеется, он не «спас» и вообще никак не повлиял на ход событий — Фридрих как стоял в Саксонии, так и остался там и ушел только после сдачи Финка. Этот небольшой пример очень хорошо показывает «объективность» в освещении войны русскими историками.

Интересно, что сразу после Кунерсдорфа Фридрих попытался закончить войну миром. С этой целью военный министр Финк предписал прусскому послу в Лондоне похлопотать, чтобы Англия взяла на себя роль посредника. Финк писал: «Только чудо может нас спасти. Поговорите с Питтом[62] не как с министром, а как с другом. Быть может, он сумеет устроить заключение мира».

Узнав об этом, русские забеспокоились: традиции заключения сепаратного мира между Марией Терезией и Фридрихом II были уже довольно прочными, еще со времен Силезских войн. Поэтому Салтыкову был направлен секретный рескрипт с указанием присматривать за Дауном: «Вам надлежит, будучи в соединении с графом Дауном, крайне того предостерегать, чтоб не токмо никакие прусские предложения без нашего наперед ведения и соглашения выслушиваемы не были, но чтоб еще меньше оставлялись затем операции, способом которых надежнее и честнее можно прочный мир получить, нежели опасной негоциацией…

Буде король прусский, находясь в крайней слабости, весьма приманчивые австрийскому дому предложения делал бы, то надобно предубеждения или и самого ослепления чтобы не видать, что тем король прусский искал бы только на один час льготу себе сделать и паки с силами собраться к новому, еще бедственнейшему нападению, умалчивая о том, что такой поступок между союзниками еще меньше оправдан быть может, и умалчивая о том, что к получению единожды навсегда прочного и честного, а союзникам выгодного мира, конечно, иного способа нет, как привести короля прусского силой оружия в несостояние делать новые общему покою возмущения…»

Не правда ли, очень энергичный и конкретный документ, который не оставляет сомнений, что петербургская Конференция — не подвластный интересам Вены «жалкий унтер-гофкригсрат», а вполне самостоятельная военно-политическая сила? Тем не менее опасения русских не оправдались: австрийцы меньше всего хотели мира без Силезии, а король прусский и на этот раз оправился от «крайней слабости» и безо всяких «негоциации».


Примечания:



5

Лейб-рота — первая, так называемая «шефская» рота любого батальона или эскадрона в полку, в которой служил отборный личный состав.



6

В дальнейшем ссылки на это издание будут обозначаться фамилией автора с указанием страницы, напр.: Кони. С. 498.



52

Ведель Карл Генрих фон (1712–1782) — прусский генерал. В 1762 году получил пост военного министра, на котором оставался в течение 18 лет.



53

Лаудон Гидеон Эрнст (1716–1790) — барон, австрийский генерал-фельдмаршал-лейтенант (1777). Родился в Шотландии. В 1731 году поступил на русскую службу, под начальством Миниха воевал с Турцией. В 1741 году пытался поступить в армию Фридриха II, но тот отклонил его предложение. Тогда Лаудон уехал в Австрию, где быстро заслужил репутацию отличного генерала. Отличился в сражении при Кунерсдорфе. По свидетельствам современников, с подчиненными был очень строг, о войне без нужды никогда не говорил, любил шахматы и стрельбу по мишеням.



54

Вильбуа (Вильбоа) Алескандр Никитич (1717–1781) — генерал-поручик (1759) русской службы.



55

Например, В. Н. Лобов в своей книге «Военная хитрость в истории войн» (М.: Воениздат, 1988) сумел усмотреть в действиях Салтыкова следующие тактические приемы, характерные скорее для войн XX века: 1) использование лесисто-болотистой местности для перегруппировки и дымовых завес при стрельбе артиллерии со сменой огневых позиций; 2) выполнение мероприятий по маскировке и сохранении тайны: 3) демонстрация ведения огня артиллерией по всему фронту в целях отвлечения внимания противника от ее переброски с правого фланга на левый (!).



56

Берг Густав Густавович (1716–1778) — бригадир, затем генерал-майор русской службы. В Семилетнюю войну постоянно находился в частях Румянцева.



57

Дерфельден Иоганн Христофор фон (1702–1762) — генерал русской службы.



58

Принц (затем герцог) Евгений Вюртембергский — прусский генерал-лейтенант, затем генерал от кавалерии. Его внук, тоже принц Евгений, в эпоху наполеоновских войн служил генералом в русской армии и отличился во множестве сражений.



59

Тотлебен Готлиб Курт Генрих (1710–1773) — граф, русский генерал. Бывший камергер короля польского Августа II, изгнанный со службы за лихоимство, принят на русскую службу в чине генерал-майора.



60

Клаузевиц считал, что Фридрих заранее обрек себя на поражение при Кунерсдорфе, решив атаковать абсолютно неприступную позицию, не имея к тому же численного превосходства. По мнению Клаузевица, за всю историю войн примеров подобной силы оборонительной позиции почти нет, если не считать Фермопильского прохода в античности. По этой причине, как писал прусский военный теоретик. Кунередорфскую битву надо относить не к полевым сражениям, а скорее к штурму крепости.



61

Справедливости ради следует сказать, что, конечно, Австрия тоже могла бы действовать решительнее. Традиционная нелояльность Габсбургов к своим союзникам общеизвестна, недаром Вольтер тогда же сказал, что «Франция за шесть лет союза с Австрией истощилась людьми и деньгами больше, чем за два века войны с нею». Однако мы видим, что русские платили Вене той же монетой.



62

Питт Старший Уильям, граф Чатам (1708–1778) — лидер вигов, английский министр иностранных дел в 1756–1761 годах, премьер-министр в 1766–1768 годах. Главный организатор внешней политики при Георге II и Георге III, убежденный сторонник союза с Пруссией.