Загрузка...



Начало кампании 1761 года

Бунцельвицкий лагерь

Мария Терезия не имела более средств продолжать войну, в которой она до сих пор ничего, кроме потерь, не испытала. Государство ее, за исключением некоторых частей — Богемии и Моравии, осталось неприкосновенным. Каждую зиму в Австрии производили новые наборы для укомплектования армии. Императрица-королева вместе с сыном своим Иосифом выходила на балкон и приветствовала полки, выступавшие в поход. Такой же внимательностью старалась она возбудить твердость и усердие своих полководцев. Когда Даун после поражения при Торгау возвращался в Вену, покрытый ранами, Мария Терезия выехала к нему навстречу за три мили и осыпала разбитого фельдмаршала милостями.

Но казна австрийская была истощена войной. Правительство выпускало множество ассигнаций, которые совсем не принимались в других землях. Офицерам, которые получали жалованье ассигнациями, приходилось ждать уплаты до окончания войны. Между тем конца ей не предвиделось. И поэтому большая часть офицеров поневоле вынуждена была с большой потерей разменивать свои ассигнации в частном банке, основанном мужем императрицы на собственный его капитал. Такой невинной спекуляцией император Франц наживал огромные суммы, между тем как подданные его супруги разорялись. Зато, занимаясь подрядами и денежными оборотами, он не вмешивался в дела правительственные, а Мария Терезия, которая только того и желала, не мешала его спекуляциям. Обе стороны были довольны, и дела шли своим порядком.

В это же время (еще в декабре 1761 года) тяготы войны, наконец, стал ощущать и король Франции. Людовик обратился к своим союзникам с предложением понемногу сворачивать боевые действия и садиться за стол переговоров, мотивируя это тем, что Пруссия якобы «уже достаточно ослаблена». Однако русские и австрийцы не согласились: уж кто-кто, а они отлично знали феноменальную способность Фридриха использовать самые короткие передышки и быстро собираться с силами. Петербург решительно отверг предложение Людовика, поставив задачу вести «войну до победного конца».

Видя, что все усилия к примирению остались без успеха, и зная, что одним из самых упорных противников мира был Брюль, Фридрих захотел дать почувствовать Августу III все невзгоды войны. В отместку за расхищение в 1760 году Шарлоттенбургского дворца он приказал разграбить роскошный и самый любимый Августом увеселительный замок Губертсбург. «Голова властителей не чувствует, когда у подданных вырывают волосы, — говорил он, — надо их самих трогать за больное место!» Но король едва смог найти во всем своем войске офицера, который бы взялся за этот позорный «подвиг».

Военные действия 1761 года, которыми союзники надеялись окончательно сломить Фридриха, начались в августе. Франция выставила два войска, первое в 110 тысяч человек для завоевания Мюнстера и остальных крепостей Вестфалии, другое в 45 тысяч для овладения Ганноверскими провинциями. А. Б. Бутурлин вел (снова в Силезию) 60 тысяч русских, кроме того Румянцев с 20-тысячным корпусом, подкрепляемый русским и шведским флотами, отправился осаждать Кольберг. Лаудон прикрывал Богемию 75-тысячным войском, а Даун стоял в Саксонии с 30 тысячами солдат. Имперская армия имела не более 20 тысяч человек; но кроме того, шведское войско обладало берегами Померании и при первой опасности могло быть увеличено новыми десантами. Против всех этих сил Фридрих едва мог выставить 100 тысяч! При таком положении дел даже победа, подобная Торгауской, могла нанести ему великий вред. Он решил щадить свое войско и строго держаться оборонительной системы. Таким образом, главная 70-тысячная армия Фридриха начала непрерывное маневрирование, спасая свой последний оплот в Силезии — Бреслау.

Еще на исходе зимы гусарские отряды сделали набег на кантонир-квартиры имперцев. Экспедиция была так удачна, что пруссаки привели множество пленных, сбили имперскую армию с позиции и на долгое время лишили ее возможности вступить в дело.

Но главное внимание Фридриха было обращено на Силезию, которая и в этом году была избрана неприятелями главным театром военных действий. Здесь предполагалось соединение австрийцев с русскими (Бутурлин двинул свою 50-тысячную армию в Силезию уже ставшим обычным маршрутом: от Торна на Познань и к Бреслау). Король распорядился так: в Саксонию, против Дауна и имперцев, он послал принца Генриха с 32 тысячами человек; Евгению Вюртембергскому дал 11 тысяч и поручил защищать Померанию от русских и от шведов; а сам с остальным войском пошел в Силезию. Три месяца старался он разными маршами и контр маршами помешать соединению Лаудона с Бутурлиным, но все напрасно. Русские перешли Одер между Глогау и Бреслау, и 4 сентября обе армии соединились близ Штригау.

Тогда Фридрих с 50 тысячами человек очутился против 135 тысяч неприятельского войска. Бутурлин попытался атаковать пруссаков при Хохкирхене в ночь на 9-е, но несогласие между союзными командирами стало причиной того, что Фридрих успел отретироваться и при Бунцельвице (20 миль от Глаца, в окрестностях городка Дзауерниц) занять крепкий лагерь. Когда всего через 10 дней предводители вздумали обозреть позиции пруссаков, они нашли уже не лагерь, а крепость, которая выросла перед ними, как будто из земли.

Весь лагерь был обнесен валом, перед которым находились палисады и рвы в 16 футов шириной и 12 глубиной. Кроме того, на всех возвышенностях стояли батареи; 460 пушек в 24 батареях защищали валы, а перед фронтом были поставлены рогатки, вырыты три ряда волчьих ям и установлены фугасы, наполненные порохом, ядрами и гранатами. Окрестная местность была затоплена и защищена засеками. Вся прусская армия работала над этими укреплениями день и ночь, и через неделю они были готовы.

Лагерь Фридриха прикрывал от русских Бреслау и препятствовал осаде Швейдница. Здесь Фридрих хотел погибнуть со всем войском геройской смертью, но решил продать кровь свою дорогой ценой. Неприятельский стан охватывал прусский лагерь широким полукругом и, постепенно сближая свои концы, отрезал у него все пути сообщения. Таким образом, план стратегического окружения главных сил пруссаков принес свои плоды: король попал в подготовленную им самим ловушку. Ежечасно Фридрих ждал нападения; все предосторожности были приняты: солдаты спали поочередно днем, а по ночам становились с ружьями на валы. Король делил с ними все тревоги и неудобства такой жизни. Часто он спал у бивуачных огней на голой земле. Однажды, после ночи с проливным дождем, которую Фридрих провел в солдатской палатке, он сказал Цитену: «Такого удобного ночлега я еще никогда не имел». — «Но в вашей палатке стояли лужи!» — «В том-то и удобство, — возразил Фридрих, — питье и купание были у меня под рукой».

Так проходили целые недели; всех волновало тревожное ожидание, но нападения не последовало. Тогда другие заботы начали мучить короля: с каждым днем иссякали припасы, лошади дохли, люди мерли, походные лазареты наполнялись больными, открылись повальные болезни; в войске распространилось уныние, а подвоза не было. Голод и зараза действовали хуже русских штыков и австрийских пуль. С такими врагами Фридрих не привык бороться: он, видимо, совсем пал духом. Стараясь казаться веселым и ободряя солдат, сам он тосковал, проводил ночи без сна и часто изливал грусть свою в простую, бесхитростную душу Цитена. Старый гусар утешал его, как мог. «Нет, — восклицал король, — не обманывай меня, старый друг! Все пропало, надежды нет!» — «Есть!» — отвечал Цитен с твердостью. «Разве ты приискал нам нового союзника?» — «Да, вон там: над звездами небесными. Он за нас, и с Его помощью мы не погибнем!»

Цитен был прав: один Бог, правящий судьбой людей, спас короля из этого тяжкого испытания. Бутурлин и Лаудон не ладили между собой. Русский фельдмаршал негодовал, что Лаудон не соединился с ним тотчас при переходе через Одер и тем подверг русский авангард нападениям пруссаков.

Граф Александр Борисович был вельможа холодный, гордый, самолюбивый. Ловкостью и происками при дворе он успел достигнуть фельдмаршальского жезла, ничем не прославя себя на ратном поле и не имея даже необходимых способностей для предводителя войска. Когда императрица поручила ему начальство над армией в Пруссии, юный великий князь Павел Петрович (будущий император Павел I), хорошо зная Бутурлина, сказал: «Этот ни войны, ни мира не сделает!»

Предсказание Павла сбылось. Бутурлин хитрил, как царедворец, он знал, что надо угодить и государыне, и наследнику. Первая ненавидела Фридриха, второй обожал его. Бутурлин строго исполнял волю императрицы до той черты, до которой простирались ее предписания; но где он должен был действовать по собственному усмотрению, там он старался угодить Петру Федоровичу. По повелению Елизаветы он соединился с австрийцами, но когда надлежало нанести решительный удар Фридриху, он вспомнил, что императрица недужна и слаба и что не нынче, так завтра вступит на престол Петр Федорович.

Потому, несмотря на все убеждения Лаудона, он не соглашался атаковать пруссаков в Бунцельвицком лагере. Лаудон хотел сберечь свои силы и охотно предоставил русским первую роль в этом трудном деле. Но Бутурлин его понял. «Австриец хитрит, — говорил он, — и ему хочется загребать жар нашими руками. Этого не будет!» Когда Лаудон настаивал, доказывая все удобства и необходимость решительной битвы, Бутурлин велел ему сказать, «что если барону угодно пуститься на это отважное дело, он даст ему подкрепление 20 тысяч русских». Лаудон пришел в ярость при этом известии до такой степени, что у него «разлилась желчь». По выздоровлении он начертал подробный план атаки и в нем указал, где и как должны действовать русские.

Бутурлин вспыхнул от гнева, так как почел неслыханной дерзостью, что субалтерн-генерал осмелился делать предписания фельдмаршалу. Под предлогом недостатка провианта и трудного подвоза 9 сентября он со всей армией бросил союзников, снялся с позицией и перешел за Одер, оставляя Лаудону только корпус графа Чернышева. Русская армия ушла на зимние квартиры, несмотря на протесты союзников и недовольство петербургского двора. В свою очередь, Лаудон не посмел оставаться один перед лагерем Фридриха и также отретировался в горы.

Прусская армия была спасена. Солдаты прыгали от радости, видя, что неприятель отступает без единого выстрела. А Фридрих обнял Цитена и сказал: «Ты прав! Союзник твой сдержал слово: он нас выручил!» Взорвав укрепления, пруссаки вырвались на оперативный простор. Комментарии излишни.

В 1762 году Бутурлина на посту главкома заменил Салтыков, но конец его карьеры оказался бесславным — Петр Семенович оставался пассивным наблюдателем боевых действий вплоть до конца войны. После Семилетней войны он стал сенатором, а в 1764–1771 годах главноначальствующим и генерал-губернатором Москвы (сменив того же Бутурлина). Проявил полную нераспорядительность во время эпидемии чумы в Москве в 1770–1771 годах и был уволен в отставку.