Загрузка...



ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: БРАТ ПО ОРУЖИЮ


– Тонзиллит и комары (Глава 11)

Однако в научном плане в курсантские годы всех переплюнул Сява-Тонзиллит. Сява был старослужащим, старшим сержантом, да и вообще старым в понятии вчерашних мальчишек на первом курсе. Честно говоря, среди сержантов, поступавших по-льготному из армии, умников было маловато. Во-первых они порядком забывали школьные знания за время службы, а во-вторых в советское время самые умные всё же умудрялись поступать сразу после школы.

Вячеслав Деркачёв школу помнил плохо. После восьмого класса он пошёл в медучилище, да не на какого-нибудь там медбрата и даже не на фельдшера, а на самого настоящего стоматологического техника-протезиста. Мосты да вставные челюсти Сява делать хотел. Хотел денежку хорошую зарабатывать. Доктором Сява быть никак не хотел, и само лечебное дело совсем не любил. В медулище, как он уважительно называл свою богадельню, Сява просидел положенные четыре года, за которые умудрился окончательно забыть школьную программу и нахвать кучу трояков в свой средне-специальный диплом. А потом его призвали в армию. В армии Сява очень хотел попасть по специальности в какой-нибудь госпиталь, или в стоматотделение гарнизонной поликлиники на худой конец. Местных военкоматчиков такая профориентация тоже вполне устроила – послали они Деркачёва в О-Мед-Бэ (отдельный медицинский батальон) 7-й Витебской Воздушно-Десантной дивизии. Там он быстро прижился под опекой молодого, но ушлого старлея-стоматолога, которому в мечатх он уже втихую лил золотые коронки «на лево». Однако мечты не сбылись – вместо старых обручальных колец на переплавку, получил рядовой Деркачёв три месяца учебки, потом две сопли на погоны, фельдшерскую сумку, автомат Калашникова и побежал в рейд стрелять душманов. Потому как началось выполнение «интернационального долга», 7-я Витебская в полном составе ушла «воевать Афганистан», и техник-протезист там оказался как-то совсем не нужен. То есть он был нужен, но в Витебске и в мирное время. А в горно-пустынной местности и в боевых условиях нужен обычный хвелдшер, как постановил его новый начальник, старшина Писунков:

– Ты чё, правда зубник?

– Так точно, товарищ прапорщик, зубной техник. С фельдшерским делом не знаком!

– А у самого-то пасть в порядке? Пакет первой помощи зубами разорвать сможешь?

– Смогу!

– Родной, так ты же настоящий хвелдшер! Нам как раз фельдшеров будет не хватать – убивают их часто…

На такой оптимистичной ноте и началась Афганская война у техника-фельдшера Деркачёва. Втихую сменил сапоги на трофейные кроссовки, а автоматный 30-типатронный рожок на 45-типатронный пулемётный. Точнее на два «сорокопятника», смотанных изолентой. К концу первого года уже достаточно полазил под пулями, вытягивая «двухсотых», а порою уже «трёхсотых» – раненых и если не успел, то убитых. Вообще-то лазить за ранеными это дело всего лишь санитара, ну в крайнем случае санинструктора, и уж никак не фельдшера, но в рейде трудно такое объяснить, особенно когда рядом с тобой солдат кровью истекает. Сява оказался не из ссыкливых, да и физически крепким – в бою разбираться со своими саниструкторами по распределению обязанностей ему было некогда. Сам ползал «на первичку» – первичную эвакуацию. При кровопотерях сам растворы по вене пускал, и сам тянул жгуты, сам же колол медикаменты первой помощи. А главное – плевал, что знаний на то у него мало – под крышкой фельдшерской сумки памятка есть. Тут и без медулища научишься, коли жизни спасать надо. За всю эту удаль заработал Сява кое-какие медальки.

Потом Сява дошил лычку на погон, потом все тоненькие лычки оторвал и прицепил одну широкую. Не самовольно, конечно, а согласно присвоенному очередному воинскому званию. И вот осталось Сяве дослужить всего ничего – осенью приказ. А пока лето. По каким-то делам оказался Сява в Кабуле, в главном госпитале Сороковой Армии. И так получилось, что нарвался он там на забавного майора – тот прилетел в Кабул с милыми пожилыми тётеньками, прям те божьими одуванчиками. Тётенек было четыре, все они были учительницами из Ташкента и назывались «Выездная Комиссия». И что вы думаете, эта комиссия в Кабуле делала? Анекдот – принимала вступительные экзамены! Одна тётенька на каждый экзамен, согласно сдаваемым в медвузах предметам. И когда экзамены? Да через три дня!. Уж как там Сява успел подсуетиться, никто не знает. В общем, уболтал он старшину Писункова, что был у них в ОМедБ стршим фельдшером. Тот походатайствовал по команде, написал отличную характеристику и даже сходил к знакомым летунам договориться за ближайший «борт на Кабул». Это так вертолёты называли. Мол, мужики, извините, но дело отлагательства не терпит, это вам похлеще неотложной эвакуации или даже боевого вылета будет – парень на вступительные экзамены опаздывает. Постирал Деркачёв «тельник», погладил парадную форму, вместо защитной «афганки» нацепил голубой берет, вместо бронежелета – белые аксельбанты, снял кроссовки и начистил сапоги, а вместо самопального «разгрузника» повесил медальки. Хитро повесил – чтоб не только блестели, а ещё и звенели, когда тот честь отдаёт.

Честно сказать – показуха это была. Не только Деркачёвский вид, а вся «Выездная Комиссия». Хотя если официально, то не показуха, а «пропагандистское мероприятие». Типа печётся Страна Советов о военнослужащих в Афганистане, смотрите – солдаты там ни в чём не нуждаются, вон даже в академии поступают, экзамены прямо на месте сдают. Про эти экзамены статью в «Красной Звезде» написали. Вроде это не война вовсе, а южный курорт. Ну если не курорт, то спортивный лагерь. А в реале из стодесятитысячной 40-й армейской группировки на четверых тётенек набралось семь абитуриентов. Приказано было взять по одному из каждого рода войск. Из десантников прибыл один сержант-фельдшер. Его и взяли. Хоть не хотел Сява во врачи, а рассудил здраво – уж лучше в северном Ленинграде, чем в южном Кандагаре; дембель скоро, но боевые выходы в виде изматывающих рейдов, где снизу мины, а сверху пули, никто не отменял. Вот так и перелез Сява с афганских гор на научные вершины – стал курсантом-медиком, да сразу «замком», заместителем командира взвода. Он ведь сержант, ещё и старший, и герой какой-никакой, и пороха понюхавший. А что двойки у него в начале сплошняком шли, так ведь знания дело наживное… Воину-десантнику, да ещё и зубному технику простительно.

Курсе на втором успеваемость у Деркачёва наладилась, правда не настолько, чтоб ей гордиться, но уже достаточно, чтоб сдавать сессии на общих основаниях, особо не давя преподов своим военным прошлым. Оно ведь как, доцент-офицер в жизни содату-герою двойку не поставит. То есть поставит, но потом всё равно на трояк переправит, чтоб героя из Академии не выгонять. Сяве было этим пользоваться несколько неприятно, и он перешёл на конвенционные методы борьбы с экзаменами – на шпоргалки. А тут скорее всего сказалась его первичная специализация. Зубной техник, он ведь почти как ювелир – специалист мелкое делать. Так вот Деркачёвские шпоры были лучшими шпорами в мире! Самыми подробными, самими убористыми, но разборчивыми, и самими технически продвинутыми в плане маскировки в использовании. Первую свою шпору Сява написал на «Физкал» – дифференциальный зачёт по Физколлоидной Химии. Дифзачёт, считай тот же экзамен, только сдавать его приходится перед сессией, и от того он труден вдвойне – времени на подготовку нет. Но одно дело шпору написать, другое дело ей суметь воспользоваться. Сявина шпора была выцарапана на широкой магнитофонной ленте и вделана в пустой корпус от только-что появившихся электронных часов. Сява вроде смотрел время, а сам крутил на часах маленький винтик, и магнотофонная лента, как древний свиток, перематывалась с одного ролика на другой. Выведи в окошко нужную тему, а потом положи часы перед собой и спокойно списывай – преподаватель даже внимания не обратит. Со стороны кажется, что вполне уверенный в своих знаниях курсант просто старается грамотно распределить время, отведённое на подготовку.

Но как часто бывает, сбой в надежной технике происходит из-за человеческого фактора. После «Физкала» Сява тем же самым методом «подготовился» к «Биомеду», к экзамену по медицинской биологии. Перезарядку своих часов Деркачёв дотянул до утра экзаменационного дня, всю ночь чего-то там дополнял-дописывал. Затем он извлёк старый ролик, а рядом скрутил новый. Шпоры оказались похожими как две капли воды. В смысле не по содержанию, а по внешнему виду – когда лента скручена, то невозможно прочитать, что там нацарапано. Но тут ему приспичило по маленькому – видать сказались литры чая и растворимого кофе, выдутого Сявой за бессонную ночь. Зайдя в туалет, старший сержант Деркачёв обнаружил там одно неприятное явление, которое он называл «хронический бардак с кучей триппера в очках», с чем ему по долгу службы приходилось неустанно бороться. Вызвав наряд, Сява минут пять распекал дневальных, а потом ещё минут пять давал ЦУ, ценные указания по «донаведению» порядка в толчке. Потом Деркачёв вернулся и со спокойной совестью «зарядил» свои часы всё той же старой шпорой физколлоидной тематики. К счастью, эту шпору доблестный «замок» грозился отдать своей «правой руке», что рангом чуть ниже – «комоду» Мамаю, который штурмовал «Физкал» уже третий раз вподряд, и всё безуспешно. «Комод», это так командир отделения в просторечьи называется. Поэтому и кинул Деркачёв свой свежий «биологический свиток» в карман кителя.

На экзамене Сява сразу понял, что влип по собственной глупости. Оставлось одно – попытаться «перезарядить» часы прямо перед носом у экзаменатора. А профессор был будь здоров – полковник Щербин, он же начальник кафедры. Спалиться на шпоре, а потом ждать от такого пощады всё равно, что милости у афганских муджахедов. Сява тихо открыл часы, вынул шпору по «Физкалу» и полез за шпорой по «Биомеду». Но когда он вслепую пытался вставить новый ролик, тот, как на зло, вылетел, лента с него размоталась и чёрной змеёй легла в проходе, а пустая ось с лёгким звоном покатилась под экзаменаторский стол. Деркачёв, чтобы хоть как-то спасти ситуацию, сразу кинул свою ручку вслед упавшей шпоре, и тут же полез под парту якобы её поднимать. Такой манёвр моментально насторожил Щербина. Профессор остановил отвечающего курсанта, встал, и зацепившись руками за край стола, вытянул свою шею и перевесился, как журавль над колодцем, чтобы видеть Деркачёва, ползающего где-то внизу. Деркачёв в спешке предпринял последнюю отчаянную попытку спасти ситуацию – сгрёб с пола ленту и затолкал себе в рот.

Лента сразу же прилипла к нёбу и глотаться никак не желала. Однако её добрый кусок всё же проскользнул в пищевод. Теперь, дополнением к голосовым связкам, в глотке старшего сержанта Деркачёв а появилась ещё одна резонирующая струна.

– Курсант, что там просходит? Почему вы ползаете под столом?

– Гхе-эээ, иэ-эээ, бэ-эээ… Виноват, товаргхрищсщ полковник, ргхпрхручку ухгхронил!

– Что у вас с голосом?

– Гхм-рхе-кхе-бээ. Тонзиллит! – ответил Сява борясь одновременно с кашлем и острым приступом рвоты от инородного объекта, прилипшему к столь чувствительному месту.

– Сержант, запрещаю вам отвечать устно – садитесь и пишите свой ответ.

–Иэсть-гхрр-бе-э-э-э! – и Сява обречённо плюхнулся на своё место.

Первый вопрос был о пустынном моските, что живет в норках у грызунов-песчанок и переносит кучу всяких болезней, начиная с лейшманиаза. Сява понял, что удача всё же окончательно от него не отвернулась. Он взял листочек и принялся подробненько рисовать картинки афганской жизни, где на карте Афганистана сидели крысы да суслики, и чесались покрытые страшными язвами солдаты. Текста на Деркачёвском манускрипте было мало, зато не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что автор там побывал описывает/обрисовывает увиденное воочию. Листок стал напоминать страничку дневника Пржвальского или Ливингстона. Щербин опять привстал, посмотел на Деркачёвские «полевые записки», а потом уставился на наградные планки. Профессор подошёл к Сяве, постучал пальцем по картинке, где была нарисована фельдшерская сумка, рядом автомат, перечень медикаментов при остром проявлении лейшманиаза и картинка солдата, на котором стрелочками обозначались наиболее типичные места возникновения язв.

– Так что, чаще всего у края одежы и под автоматным ремнём?

Деркачёв утвердительно закивал головой.

– Ну край одежды это понятно, туда москит залазит и кусает, но почему под автоматным ремнём?

Деркачёв зажжужал мухой, показывая как насекомое садится на спину, потом показал, как болтается автомат, порой растирая кожу до лёгких ссадин. Потом в ритме той же пантомимы показал, как солдат бьёт москита, потом потеет от непосильного воинского труда, называемого боевым рейдом. А в это время злостчастный ремень втирает в кожу прямо через ткань раздавленного москита с сидящим в его насекомьих внутренностях мерзким простейшим одноклеточным паразитом, под названием лейшмания.

– Гениально! А я и не знал о таком методе заражения. Спасибо вам, сержант, просветили профессора! Вот что значит боевой опыт и полевая наблюдательность! Я без иронии. Многие считают, мол «Биомед» это наука только для первого курса. А зря! Военное значение медицинской биологии огромно – у нас ведь на одних зоонозных инфекциях настоящий научный Клондайк! Для примера скажу вам только один, кажущийся курьёзом, факт – любому, кому удасться в лабораторных условиях создать устойчиво возобновляющуюся популяцию без разницы какого насекомого-носителя, то Советское Государство сразу же присуждает Государственную Премию. Не шучу, разведи комара – и получай доктора наук по спецтеме, лауреатский орден «Занк Почёта» и десять тысяч рублей впридачу! Лишь бы комар был потенциальным переносчиком трансмиссивного заболевания, до селе не введённым в культуру, и методика адаптировалась к промышленному воспроизводству. За ответ ставлю вам «отлично», а захотите попробовать себя в военно-медицинской биологии насекомых, то милости просим – приходите ко мне на кафедру наукой заниматься. Мне бывалые люди нужны – у нас полевые командировки частенько бывают. И частенько в горячие точки.

Профессор абсолютно забыл, что в билете есть ещё два вопроса. Он потряс Деркачёву руку, поставил пятёрку, размашисто расписался и вручил зачётку остолбеневшему сержанту. Деркачёв щёлкнул каблуками, прокряхтел «ргхразсзсхрешите идти» и пулей вылетел из класса. Побежал Сява прямиком в туалет, где залез пальцами в рот, отодрал прилипший к нёбу конец плёнки и принялся вытягивять остальное из своего желудка. Тут уже не обошлось без блёва. От выворачивающей наизнанку рвоты морда у Деркачёва раскраснелась, а на глаза навернулись слёзы. В этот самый момент в туалете у писуара застыла фигура начальника курса, майора Коклюна. Глядя на плачущего Деркачёва он изрёк:

– Та-а-ак! Поня-а-атно! Мой лучший сержант идёт кандидатом на отчисление за несданный «Биомед». Непонятно, почему герой-"афганец" плачет, как девочка. Ведь есть начальник курса… Сейчас зайду к Щербину, поговорю…

– Товарищ майор! Да тонзиллит у меня. Такой гадкий тозиллит – до рвоты. Сдал я биологию. На пятёрку сдал. Шербин похвалил и позвал на кафедру комаров разводить.

Коклюн недоверчиво взял Деркачёвскую зачётку.

– Вот уж такого от тебя, Вячеслав, совсем не ожидал. Щербин в «хлявных» никогда не числился. Неужели и вправду к себе на ВНОС звал?

– Да, правда.

– Тогда чтоб сегодня же подошёл к Рутковскому. Возьмёшь у него анкету, напишешь заявление по форме, а характеристику тебе пусть комсорг накатает.

– Так ведь сессия…

– Ничего, что сессия – доверие надо оправдовать!

С этого самого дня Деркачёв получил кличку Сява-Тонзиллит и «прописался» на военном «Биомеде». Однако по закону парных случаев ему ещё раз предстояло залететь на шпоре, и опять же согласно этому необъяснимому закону, выйти сухим из воды. Правда случилось это спустя два года на «Фарме». Попал Сява-Тонзиллит сдавать фармакологию к Гангрене Алексеевичу, кафедральному заму по науке и весьма суровому доценту. Полковник Гангрена Алексеевич занятий у курсантов почти не вёл, только иногда читал лекции, а поэтому истинный уровень знаний у молодёжи он представлял себе весьма смутно, зато славился на экзаменах всякими казусами умеренной экзальтации. «Фарма» вторая по сложности наука после анатомии, не зря курсанты говорят: «анатомию сдал – можешь влюбиться, фарму сдашь – можешь жениться». На этот экзамен Тонзиллит написал обыкновенную шпору-гармошку. Он использовал тонкую ленту папиросной бумаги, которая складывалась гормошкой в компактный брикетик, что запросто умещался между пальцами. И как Гангрена Алексеевич такое засечь умудрился? Подошёл незаметно, да как схватит Сяву за руку, у того шпора и выпала. Гангрена её развернул – почерк как у Тонзиллита. Тот сидит понурившись – всё, сливай воду, «банан» и на пересдачу. А Гангрена конец шпоры под ножку стула подсунул и говорит: если растяну твою шпаргалку во весь рост и не порву, то за труды четвёрку поставлю. А сам ведь длинный был! Залазит на стул и руку вверх почти до потолка – а шпора длиннее, аж провисает. Поставил четвёрку.

Но не за своё шпргалочное искусство Сява прослявился на всю Академию. Прославился он за настоящую науку. Сявиным научруком назначили подолковника Тумко, доцента доброго и флегматичного, хоть и числился тот на «Биомеде» кафедральным завучем, замом начальника по учебной работе. Побеседовав с Тонзиллитом минут десять, доцент Тумко сразу определил, что никаких особых знаний в области военно-медицинской биологии у этого сержанта нет. Тогда Тумко задал прямой вопрос и был обескуражен ещё более прямым ответом:

– Так чем же, молодой человек, вы хотели бы под моим началом заниматься?

– Комаров разводить, товарищ подполковник. Для Госпремии…

Завуч Тумко ухмыльнулся, потом наскоро составил список необходимой ознакомительной литературы, провёл в кафедральную мастерскую, где выделил Деркачёву поломанный кювез – здоровый ящик из прозрачного акрилового пластика, разделённый на множество компартментов. В общем нечто среднее между термостатом, многоэтажным аквариумом и Бутырской тюрьмой в миниатюре. В отсеках таких кювезов можно задавать любую влажность и температурный режим, в каждую камеру отдельно помещать различные субстраты от мокрых опилок, до сухого песка, от свежей говяжей печёнки до гнилой свиной крови – короче пытаться воссоздать искусстенные условия для жуть капризных насекомых. Потом доцент вручил Тонзиллиту список научных сотрудников и лаборантов, дежурящих в послеобеденное время, чтобы тот составил себе приемлемое расписание работы – ключи от лаборатории своим ВНОСовцам Тумко давал не раньше, чем через год сотрудничества. На этом его непосредственное научное руководство закончилось – завуч Тумко сделал всё, чтобы отцепиться от явно бесперспективного сержанта.

Но Сява-Тонзиллит себя бесперспективным никак не считал. Сдав сессию, он как и все уехал в отпуск, откуда вернулся с громадной сумкой, полной каких-то банок. Нормальный курсант из отпуска вёз в банках варенье, повидло, мёд, ну в крайнем случае домашнее вино или самогон, замаскированный под компот. Сява припёр сопревшие листья, дёрн, древесную труху, болотный торф и речной ил. А с этим яиц, куколок, нимф и ларв – личинок гнуса и комара на различных стадиях развития. В основной массе всё это богатство довольно быстро у него передохло, так как Деркачёвский кювез всё так же был неисправен. Однако какие-то мошки выжили. К великому сожалению Тонзиллита, подполковник Тумко сразу же забраковал всё выжившее – никакого военного значения эта мошкара не имела, оказавшись не злостными кровососами, а мирными сапрофитами, живущих исключительно на гниющих растительных остатках лесной зоны средней полосы. Однако у этих мошек оказалось большое «общечеловеческое» значение – завуч-скептик поверил в серьёзность увлечения своего подшефного! Ещё большим изумлением для доцента было, когда старший сержант Деркачёв построил свой взвод и строевым шагом привёл его в лабораторию. Оказалось, чтобы отнести поломанный кювез на Факультет в лыжную комнату, именно в этом помещении новоиспечённый техник-биолог решил провести ремонт с глубокой модернизацией своего неисправного микрозоопарка. Кювез был тяжёлым и громоздким, нести его надо было восьмерым. Тумко что-то попытался возразить, вроде выносить не положено, казённое имущество как-никак, мол инвентарный номер числится за кафедрой… На это Деркачёв резонно ответил, что ремонт он собирается сделать за свой счёт, а не за кафедральный, а поэтому все в выигрыше.

Сява привёз с АфганистОна, как он называл Афган, немножко контрабандного трофея в виде американского фотоаппарата «Кэннон» и портативного японского магнитофона «Сони». Это богатство моментом улетело в ближайшей комиссионке. С вырученными деньгами Сява побежал по магазинам радиотоваров и роящихся вокруг них жучкам-спекулянтам. У этих двуногих насекомых Сява и покупал листовое оргстекло, всякие реле, термопары да транзисторы. Ведь ничего в свободной продаже тогда не было. Даже за обычной нихромовой проволкой, что используется в простейшем электронагревателе, приходилось ездить то на Балтийский Завод, то на Ждановские корабельные верфи, где около проходной за водку выменивать эту ерунду у работяг-несунов. Добавьте к этому ещё такой факт – Деркачёв хоть и был старослужащим, но всё же оставался срочнослужащим. То есть свободного выхода в город у сержанта не было, и за своим барахлом Сява мотался или в редкие увольнения или в более частые самоволки. Тонзиллит отложил монографии по общей, военной и медицинской энтомологии, и принялся читать учебник по электротехнике для средних профтехучилищ. Расширение кругозора пошло на пользу, и скоро его пластиковый гроб заработал. Сява сутками торчал у своего «агрегата», как он многозначительно называл кювез. Он завороженно смотрел на мигающие огоньки электронных термометров, прислушивался к едва уловимому шипению малюсеньких вентилляторов, сверял показания психрометров-влажномеров, попеременно, на ощупь проверяя то системы капельной ирригации, то сухого кондиционирования воздуха – охлаждения с удалением конденсата. И увлажнители, и осушители работали нормально, пора возвращать кювез в лабораторию. Он опять застроил свой взвод, разбил носильщиков на смены, и на ходу меняя их, потащил «агрегат» назад на кафедру.

На следующий день многие сотрудники, включая профессора Щербина, как-бы ненароком забегалии в лабораторию к завучу, посмотреть на творчество его подшефного. В кювезе почти в три раза увеличилось количество компартментных отсеков, при этом все контрольные фукции сохранились. Но главное – эта штука работала! Начальник строго наказал доценту Тумко – раз имеешь под своей опекой такого Кулибина, то чтоб подали в соавторстве заявки на три рацпредложения, как минимум. Тут завуч не сомневался – было б кому сделать, а кому написать всегда найдётся. Тумко склонился над кювезом и принялся считать новинки, загибая пальцы. Если за простейшую рацуху считать простое деление компартмента на две части, а за сложнейшую – использование интегральной микросхемы для задания для плавной смены условий в мнгодневных режимах, то общее количество рационализаторских предложений получается около семи. Но лучше пяти – две «рацухи» надо припрятать в заначку на следующий отчётный год, в любом слычае начальник кафедры будет доволен таким перевыполнением плана. Тумко вставил лист бумаги в печатную машинку и принялся выполнять приказ: «Военному представителю Патентного Отдела от п/п-ка Тумко и с/ж-та м/с Деркачёва: Предложение по усовершенствованию энтомологических мнгосадковых кювезов…»

Через пару месяцев пришли зелёные грамотки-свидетельства об авторском новаторстве. Они не сильно обрадовали молодого рационализатора. Сам Тонзиллит к такой рационализации отнесся довольно рационально – не велико же достижение, если за каждую рацуху Академия ему заплатила аж по десять рублей. Правда внедрение микросхемы оценили несколько дороже – в пятьдесят рублей. В сумме получается месячная зарплата медсестры. Всё равно до десяти тысяч очень далеко. Советские доходы от научной деятельности явно не покрывали частно-социалистические расходы на неё – фотоаппарат и магнитофон стоили дороже. Чтобы предприятие оказалось рентабельным, с повестки дня не снимается разведение какого-нибудь хищного паразита с любой мрачной заразой в его мелких кишках. Малярийный комар-анофелес отпадал – такую технологию СССР освоил ещё в начале 50-х. Крысиная блоха и тарбаганья вошь тоже дело гиблое – эти культивационные методики Страна Советов заполучила ещё раньше, в 1945-м, захватив в Манчжурии базу японского специального Отряда 731 вместе с плодами работ самого генерала Исиро Исини, мирового отца военного «биомеда». Все остальные перспективные заразопереносчики в Ленинграде не водились, а в экспедицию в тропики за жёлтой, пятнистой, западно-нильской, восточно-эфиопской, Скалистых Гор, Ку, Эбола, Денге и прочими лихорадками ему попасть не светило. По крайней мере до окончания Академии. Да и потом… Старпёры на «Биомеде» особо за свою смену не переживали – после кончины академика Павловского кафедра считалась «блатной, тёплой, да ещё и с романтикой». Попасть туда в адъюнктуру, а потом мотаться в экспедиции по экзотическим странам, получая инвалютные командировочные, считалось большой удачей. Желающих на такое хоть отбавляй, и конкурс «родословных» зачастую заметно превышал конкурс знаний и способностей. Оставлись, правда, Крымская лихорадка и таёжный клещевой энцефалит. Эти вроде местные, в смысле на территории СССР, но денег, вырученых от распродажи импротнтного трофея, почти не осталось, чтобы за свой счёт провести экспедицию пусть даже по просторам родной страны.

И вот однажды, предаваясь таким грустным, но реалистичным мыслям, старший сержант Деркачёв лежал на своей кровати, лениво листая взятый из Фундаменталки роскошный английский атлас тропических кровососущих насекомых. Над ухом Тонзиллита что-то противно запищало. Комар. Чёрт, на дворе конец ноября и давно снег на улице. А в общаге тепло… Все его собратья спят себе в глубокой гибернации, а то и того проще – попередохли с морозами, оставив по болотам своих личинок, типа «чёртиков»-дергунцов или мотыля. Вот весной те метаморфизируют в куколок, потом полиняют, напьются свежей крови и возобновят продолжение рода. Ну если взять середину сентября за последний вылет, то тогда получается… Ерудна какая-то!

Комар сел на потолок. Какой-то крупный кровосос. Похоже что-то из виэомий или хемагогусов – сидит, как стратегический бомбардировщик Ту-160, нос вниз, тело параллельно потолку. У сабетусов крылья чёрные, кулексы да эдесы лапы вверх задирают, а анофелесы, так те под углом приземляются. Или припотолочиваются. Так или иначе, а если это представитель этих родов, то в любом случае в Ленобласти он обязан был сдохнуть – период жизни у взрослых форм меньше месяца, холодовой гибернации нет, исключительно личиночная зимовка… Тут зимуют другие роды, на этого слона никак не похожие. Как эта тварь смела нарушить законы природы?!

Деркачёву стало интересно. Он слез с кровати, поставил на стол табуретку, затем взял настольную лампу и вскарабкался на эту пирамиду, чтобы лучше разглядеть насекомое на потолке. Комар был действительно большой. Миллиметров девять, а то и все десять. Хоботок, напротив, был не по росту коротким, усики маленькие, на брюхе небольшие жёлтые колечки. Это был не ленинградский комар. Более того – это был не советский комар. Хуже того – это был полностью антисоветский комар! Ибо обитать это животное обязано ровно на другом конце света, в тропиках Южной Америки. Сява на секунду задумался о собственном психическом здоровье. Психиатрия не скоро, и о галлюцинациях он пока ещё мало чего знал. Из раздумий его вывел резкий порыв сквозняка из открывшейся двери.

– Ёбтыть! Тонзиллит, ты чё! Молодой что ли, по потолку летать? Какого лысого ты там смотришь? Как у тебя во взводе курсанты потолки подметают? – в комнату ввалились старшина Абаж-Апулаз, сержанты Мамай, он же Хайрулов, Миша-Запор, Миша-Митоз и Петя-Панариций.

– Мужики, две-е-ерь! – заголосил Тонзиллит.

–Чё?

– Дверь закройте! Тут комар!

–Ёбу дался! Точно, шИза косит наши ряды…

Поняв, что объяснить ничего не удаётся, Деркачёв кубарем слетел на пол и захлопнул дверь. Сержанты удивлённо моргали глазами.

– Слышь, Тонзиллит. Пошли на танцы. Сегодня к нам на «Крокодильник» та-а-акие тёлки завалятся! Из Первого Меда – вон Мамай божится, что лично приглашал и билеты им уже раздал. А после вечерней проверки, как молодых в коечки отобьём, так сразу после отбоя можно и водки хряпнуть, вон Митоз на «Антимир» уже сбегал…

– Мужики, ну свалите, у меня тут правда комар. Южноамериканский. Выходите из комнаты быстро, но без резких движений. Не спугните его!

Абаж-Апулаз серьёзно посмотрел Деркачёву в лицо.

– Тонзиллит! Если это у тебя до завтра не пройдёт – то доложу по команде.

Сержанты ушли, Деркачёв аккуратно прикрыл дверь и снова уставился на потолок. Комара там не было. Может это и вправду всего лишь галлюцинация, ну какой-нибудь там синдром несбывшихся надежд. Нет, раз в АфганистОне не свихнулся, то здесь и подавно не с чего. Тозиллит снова взял настольную лампу и принялся пристально изучать стены в своей комнате. Комара не было. Тогда Деркачёв положил лампу на пол, и сам лёг, прижавшись щекой к грязному паркету. Любая пылинка, любая неровность пола давала длинные косые тени. Где-то посередине комнаты сидел комар. Деркачёв, стараясь не дышать, медленно пополз к нему. Однако насекомое оказалось не таким уж глупым, и при приближении сержантской морды быстро взлетело, буквально растворившись на фоне серой курсантской шинели, которую Тонзиллит беспечно перекинул через спинку кровати. Он, словно пограничник, светящий в море прожектором в поисках ночного аквалангиста, ползал за комаром ещё минут двадцать. Лампа уже просветила каждый квадратный сантиметр комнаты. Комара нигде не было. Тогда Деркачёв решил поймать комара на живца. В качестве живца он выбрал себя – разделся до пояса из замер на табуретке в центре комнаты. Наконец над Деркачёвым ухом опять что-то запищало. Тонзиллит замер, и тут же к нему на живот опустилось таинственное насекомое.

– Кушай, кушай меня, комарик. Приятного тебе аппетита. Пожалуйста, покушай, я вкусный! – прошептал Сява.

В ответ комар запустил хоботок в кожу Деркачёвского брюха и стал быстро наливаться кровью. Брюхо зачесалось, но гнать комара Тонзиллит и в мыслях не имел. Тем более прихлопнуть его. Он лучше бы прихлопнул того, кто рискнёт прихлопнуть эту драгоценную букашку. Комар пользовался моментом и вовсю сосал сержантскую кровь. Если очень напрячь зрение, то было видно, как на раздувшейся рубиново-красной комариной попке образуются малюсенькие капельки прозрачной жидкости. Капельки слишком лёгкие, чтобы упасть самостоятельно, и комар, а точнее комариха, ибо кусаются у комаров только девочки, сбрасывала их, потирая брюшком о кожу. Таким образом насекомое концентрирует высосанную кровь, моментально выделяя из себя излишнюю воду. Сомнений не оставалось – эта таинственная незнакомка была из ауронифелиид, эндемичных гумусофильных комаров экваториальной зоны Центральной и Южной Америк. Правда абсолютно неизвестно, чтобы эта экзотика переносила хоть какую-нибудь заразу, но сам факт… Зимой да в Ленинграде!

Тварь необходимо было изловить любой ценой. Под рукой у Деркачёва ничего не было. Наконец комар насосался крови и отяжелевший взлетел. Улетел он недалеко, тут же усевшись на стену. Деркачёв встал, и не сводя своих глаз с застывшей чёрной точки на стене, тихонько вышел за дверь. В коридоре было пусто. Сегодня суббота и курс после занятий разбежался, кто в кино, кто в увольнение, кто на «Крокодильник» – на местную дискотеку в Клубе Академии. Где-то в конце коридора маячила фигурка дневального. В такое время «стоять на тумбочке», то есть стоять по стойке «смирно» рядом с тумбочкой, на которой покоился единственный предмет – телефон, дневальный не собирался. Он уже буквально был на тумбочке – сидел на ней верхом и читал книжку, а телефон стоял рядом на полу.

– Дневальный! – заорал Тонзиллит – у тебя пустая банка есть?

– Виноват, товарищ сержант – дневальный с явной неохотой слез с тумбочки.

– Сиди, дурак! Ложная тревога. Банка у тебя есть?

– Никак нет! – дневальный опять взгромоздился на тумбочку.

Сява открыл дверь в ближайшую комнату. Темно. Никого. Пойдём в следующую. Там по турецки поджав ноги на кровати сидел Удав и поедал взглядом очередную тетрадку с формулами.

– Бабин, есть какая-нибудь банка?

– Я гадость не пью -ответил Удав, не поворачивая головы.

– Тьфу!

Через стенку в другой комнате сидел Феликс, пристально разглядывая что-то в микроскоп.

– Фил, есть банка?

– А какая вам нужна? Если для чифиря, то нету, а то наряд влупите. Я вас знаю, товарищ сержант. Скажите потом – за самовольное использование электронагревательных приборов и употребление нелегальных возбуждащих напитков.

–Феликс! Не влуплю. Очень банка нужна. Любая, но лучше пол литровая.

Феликс вздохнул и полез в свою тумбочку за банкой, покрытой характерным чифирным налётом. Деркачёв взял банку, а потом сказал вместо благодарности:

– Фил! Ты это… того… Ты меня можешь товарищем сержантом больше не называть. Можешь Сявой. Даже Тонзиллитом можно. И можно на ты. Только когда офицеров вокруг нет.

– Да ладно, товарищ Тонзиллит. Я привык уже. Ну так я к вам, то есть к тебе, зайду с кружечкой!

Фил явно решил, что Сява собрался зачифирить, чтобы подольше посидеть за науками. Деркачёв его уже не слышал – схватив банку, он бегом нёсся по коридору ловить своего комара. Скрипнула дверь в сержантскую комнату, и Фил машинально засёк время. Кипяток будет готов минуты за три, ещё минут пять надо подождать, пока чифирь настоится. Значит в девять тридцать можно заходить – тягучий тонизирующий чаёк будет в самый раз. В положенное время Феликс, прихватив горсть карамелек, вошёл в комнату к Деркачёву. Сержант опять лежал на полу, теперь прижавшись щекой к прикроватному коврику и приктыв один глаз. Он матюкаясь шарил лучём своей лампы во все стороны – комара опять нигде не было.

– Чего ищем, товарищ серж… э-э-э… виноват, Тонзиллит?

– Да комара! Живого и редкого. Даже супер-супер редкого. Если заметишь – не убивай! Мне его, гада, живьём взять надо.

– Да вот он, на твоей подушке сидит!

Деркачёв поднялся и накрыл сидящего комара Феликсовой банкой. Потом не отрывая банки, он снял с подушки наволочку и обмотал её вокруг горлышка. За наволочку можно не переживать, у сержантов такого дерьма в запасе порядочно – всё равно они их на подшиву, в смысле на подворотнички пускают. Затем банку поставили на стол, достали громадную энтомологическую лупу, открыли атлас на нужных страницах и принялись устанавливать уже точную видовую принадлежность. Тут уже ошибка стопроцентно исключалась.

– Слышь, Фил, как ты думаешь, откуда у нас эта гостья?

– Да притащили курсанты с Пятого Факультета. Какие-нибудь там сльвадорцы или никарагуанцы…

– Глупость городишь, Фил! Комар не глиста и даже не вошь – его на себе не протащишь. Антропоносительство можно исключить стопроцентно.

– Ну тогда с каким-нибудь товаром. Вон кофе у меня бразильский, расстворимый…

В ответ Деркачёв уже заржал в голос:

– Не тупи, Фил, ты же в Акадении учишься! Пойми ты – нимфы ауронифелиид моментально умирают от простого высыхания. Однако во влажной среде могут кратковременно терпеть довольно низкие температуры, но без мороза. Кратковременно – сответсвенно без гибернации! Не может ни этот комар, ни его личинка, ни даже яйцо пережить русскую зиму. При морозе они впадают не в анабиоз, а сразу в полный пиздец. А раз эта тварь живая, то должна она размножаться ни где-нибудь – а у нас в общаге! Где могут жить её ларвы? Должно быть относительно тепло и постоянно мокро, но не вода – мокрая почва, болото.

– Ну тогда в душевой. Там тепло и всегда мокро.

– Вряд ли. На кафельной плитке что-ли? А чего им там жрать?

– Выпавшие курсантские лобковые волосы и смытый с кожи эпидермис!

– Ой, Фил, может за рабочую гипотезу и сойдёт, да как-то не верится. Пошли посмотрим.

Они спустились в душевую. Там как раз наряд приступил к наведению порядка – все горячие краны открыты, и из клубов пара валят потоки кипятка. Курсант из факультетского наряда остановил эту долину гейзеров, перекрыв главный винтиль на трубе с горячей водой. Уняв стихию, он в сердцах плюнул на кафельный пол, потом обильно полил его лизолом, затем хорошенько посыпал хлоркой и принялся развозить эту гадость шваброй. В глазах сразу защипало, а в горле запершило.

– Тут жизни нет! – констатировал Тонзиллит и пулей вылетел из душевой. Следом кашляющий дневальный принялся опять откручивать винтиль, пуская кипяток на «моечный автопилот».

– Слышь, Сява! Давай в подвал слазим. Там замок правда…

– Наука требует жертв!

С этими словами сержант Деркачёв пошёл в чулан-инвентарку и вскоре вернулся с громадным ломом и карманным фонариком. Затем они вдвоём быстро взломали замок на двери, что вела в подвал общежития и сразу поняли, что не напрасно. В подвале было тихо, тепло и сыро. Где-то над бойлером, у здоровенной трубы-теплобменника, под низким потолком висела лампочка. А вокруг неё в тусклом свете носились комары. Чуть поодаль в полумраке были видны ржавые разводы на трубах, на которых блистели капли воды, а под ними стояли малюсенькие лужицы, по объёму не больше блюдца. Изредка слышался тихий шум падающей капли. Подвальный пол – обычная ленинградская глина, у лужиц весьма мокрая и противно тёплая, но кое-где обильно удобренна кошачьим, мышиным и крысиным помётами и поросшая вонючей плесенью. Сто процентов – в этих оазисах была жизнь! Сява копнул пальцем грязь и подставил её под свет фонарика. В грязи копошился небольшой серенький червячёк с редкими щетинками – промежуточная нимфа ауронифелииды. Несмотря на подвальный мрак, секрет полноциклового самовозобновлящюегося воспроизводства этого вида был ясен, как божий день.

Секрет первоначального появления ауронифелиид в ленингрдских подвалах с полной достоверностью так и не разгадан. Кто-то обвинял во всём соседнюю Финляндию, в изобилии импортировавшую живые орхидеи и бромелии из Южной Америки. Мол в их посадочном субстрате, в вечно влажной смеси из сопервшей коры, мха-сфагнума и лёгкого торфа, эта гадость и приехала в Северную Европу в виде яиц. Потом яйца вылупились трансформировались в личинки, затем в куколки и наконец в комаров, которые в летнее время ветром были разнесены по всей округе, включая Ленинград. А в уж в Питере, с его громадным количеством вечно протекающих подвалов и дымящихся тёплых канализаций, у этой твари нашлись тысячи микронишей, обеспечивших круглогодичное безбедное существование нежного тропического комара в суровых условиях Северной Пальмиры. Другая гипотеза связывалась с местным ботаническим садом, что на берегу Малой Невки. Были предположения о роли танкерной балластной воды, когда возили нефтепродукты на помощь никарагуанской революции и сальвадорским повстанцам, где слив бензин и дизель, танкера закачивались местной водичкой со всей дрянью, что в ней плавает. Прийдя домой, весь этот зоопарк просто выливается в Финский залив. Личинка в воде не живёт, а вот яйцо – запросто. И лёгкую солёность легко выдерживает. Более экзотические версии касались частного провоза тропических цветов в горшках или лягушек вместе с террариумным грунтом. Как бы там ни было – этот экваториальный нелегальный эмигрант уже десятилетиями жил в Ленинграде, кусая среди зимы его изумлённых аборигенов.

Научной сенсации не получилось. Даже когда Сява полностью воссоздал возобновляющийся цикл у себя в кювезе – за этим комаром так и не нашлось никаких злодеяний, в виде переноса инфекций при укусах. Тварь, на радость ленинградцам и на горе Деркачёву, оказалась совершенно не трансмиссивна. Крошка имела лужёный желудок и отличную переваривающую способность кишечных соков, где любая зараза подчистую съедалась вместе с кровью, а отрыгивать непереваренных паразитов при следующем укусе насекомое наотрез отказывалось. Хоть одно скрашивало Тонзиллитову печаль – в соавторстве с доцентом Тумко он получил настоящий патент на изобретение технологии лабораторной культивации этой ауронифелииды. Как и все «комариные» дела, патент сразу засекретили – вот не фиг врагам знать в каком соотношении Деркачёв разводил желатин глюкозой, и сколько он туда добавлял куриной крови. И тем более не фиг знать какой материал использовал, делая тёплые пузыри со средой для кормления самок. И всё остальное им тоже знать незачем – выданное патентное свидетельство об изобретении было кратким – «патент за номером таким-то, спецтема». Одно хорошо – Деркачёву, пополам с Тумко дали премию. Правда не Государственную. Обычную, кафедральную, в размере четыреста двадцать рублей. Доцент забрал себе сотню на рестораны, а остальное отдал Деркачёву – это его работа, а размениваться на мелочах Тумко не любил.

И тут Сяву взял настоящий охотничий азарт. Он понял, что экспедиции в дальние страны не единственное и далеко не обязательное условие научного успеха. В увольнения и самоволки старший сержант Деркачёв стал ходить исключительно небритым, в резиновых сапогах, вязаной шапочке, в грязной фуфайке и с маленьким чемоданчиком из тех, что так были популярны у советских сантехников. Вид у Тонзиллита тоже был вполне сантехничный, да и лазил он в основном по их же местам – по канализациям и подвалам. Одно отличие было – в чемодане кроме ножевки по металлу, толстой монтировки и тонкой фомки, никакого другого слесарного инструмента не было. Там лежала сильная лупа, как у Шерлока Холмса, специальный энтомологический садок в толстом термоизолирующем кожухе из пенопласта. Ну ещё сачёк, фонарик, термометр, маленький совочек, пинцет, куча стерильных пробирок и баночки со спиртом и формалином. Для чего ломики и ножевка – понятно, замки с подвалов снимать. Остальное для непосвящённых не понятно. Поэтому Деркачёв предпочитал лазить по ленинградским подвалам тихо, не будоража жильцов и представителей правопорядка. Уж очень трудно было объяснить, что залёз старший сержант под их дом не за компотами и иными дарами с пригородных дачек, а чистой науки ради. Да не какой-нибудь там «ботаники» – а настоящей военной биологии в коктейле с эпидемиологией. Да по идее такое должен офицер по плану спецмероприятий проводить, а не «курок в самоходе» – курсант в самовольной отлучке.

Однажды ранней весной где-то на Лиговке Сява-Тонзиллит вылез с очередного гязного подвала под какой-то котельной. Настроение у него было средненькое – хоть садок опять пополнился ещё одним кровососом, но похоже впустую. Сява был уверен, что поймал местный вид, просто радикально сокративший в тёплом подвале сроки своей зимовки – таких «оранжерейных» случаев Деркачёв уже описал десятки. И будь он не военным медиком, а каким-нибудь университетским биологом, то уже на этом материале можно смело писать диссертацию. В принципе именно об этом сейчас Тонзиллит и думал – как «гражданской» теме придать военный облик. Смеркалось, на улице ударил крепкий мартовский морозец. Колкий холодок забирался под расстёгнутую фуфайку и мерзко пощипывал тело, вспотевшее после жаркой котельной. Нахлобучив на уши свою шапочку, Сява быстро застегнулся, втянул шею в плечи и ссутулившись побежал к метро. Перемазанный грязью, весь в побелке и подвальной пыли он больше всего походил на уркагана со стажем.

«А что если защититься не от „Биомеда“, а по чистой „Эпидемке“? Чем не тема – возможность внесезонных инфекционных вспышек в крупных городах от изменения жизненного цикла комаров…»

– Эй, лимита! Куда прёшься? Платить будем?! Что, пятака на метро жалко или последний пропил?

Из раздумий Деркачёва вывел милицейский окрик. Тонзиллит автоматически пошёл мимо турникета, совершенно забыв, что он не в курсантской форме, а поэтому на бесплатный проезд расчитывать не приходится. Мент подбежал к Сяве и вцепился ему за рукав. Вячеслав рассеяно пошарил по карманам – пяти копеек там не было. Там вообще ничего не было – ни денег, ни документов, один старый киношный билет.

– Куда следуем?

– На Площадь Ленина, от туда на Карла Маркса девять.

– Где работаем?

– Нигде. Учусь я. В Военно-Медицинской Академии. Как курсант могу бесплатно ездить…

– А ну, гражданин, пройдёмте! Вы задержаны для выяснения личности!

Подскочил вторй милиционер. Деркачёву заломали руки, отобрали чемодан и поволокли в отделение, если так можно было назвать небольшую комнатку тут же в вестибюле станции. Чувствовалось, что здесь его задерживать долго не будут – в малюсеньком помещении не было места. Там сидел пожилой старшина, и когда Деркачёва втолкнули прямо к его носу, то сопровождавшим ментам едва удалось втиснуться следом. Старшина недовольно нахмурился.

– Что за бомж?

– Пытался пройти бесплатно. Документов и денег нет.

– Мудаки!!! Вы что, ко мне каждого «зайца» тянуть будете? Быстро проверить чемодан насчёт краденных вещей или оружия, а потом на улицу и пинка ему под зад! Пусть катится отсюда.

Милицейский старшина достал альбом с фотографиями лиц в розыске, и Сява облегчённо вздохнул. Наказание в виде пинка под зад его вполне устраивало. Пока старшина сверял его стриженную небритую рожу с мордами убийц и сбежавших зеков, менты открыли чемодан.

– Вот так птичка! На что похоже? – нараспев брякнул мент, доставая из чемодана фомку.

– Да, похожа эта птичка на Гуньку-Шарманщика, но у того шрам на щеке, – бросил старшина не поднимая глаз от фотографий.

– Да вы сюда посмотрите, он же настоящий домушник!

Старшина отложил альбом и заглянул в Сявин чемодан. На его лице застыло весьма тупое выражение. Однако потом в старшинских мозгах словно что-то закоротило. Казалось даже фуражка подпрыгнула от внезапного озарения:

– Нет, мужики, это не домушник! Это шпион! Американский диверсант! Гля – у него в пробирках проволки с ваткой, как на санэпидстанции, а в банках живые комары. Это зараза!!! В метро выпустить хотел. Холеру! Или ещё хуже – дизентерию!

– Товарищ старшина! Ну будь я диверсант, не уж-то пять копеек не заплатил бы? В пробирках всего лишь пробы воды и грунта, а холеру комары не переностят. Там фекально-оральный путь заражения.

– Ого, по-иностранному говорит! Звони на Литейный-четыре, вызывай КГБ!