Загрузка...



  • Русская культура началась в дружине…
  • Война Руси с хазарами и ее воссоздание в слове
  • I. Кто такие хазары?
  • II. Русь и Хазарский каганат
  • III. Русские былины — поэтическое воссоздание борьбы с Хазарским каганатом
  • IV. Былина «Илья и Жидовин»
  • V. Былина «Вольх Всеславьевич»
  • VI. Духовный стих «Егорий Храбрый»
  • VII. «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона
  • VIII. О фрагментах из трактата Л.Н. Гумилева «Древняя Русь и Великая Степь»
  • Воплощение в русском слове «Героического периода» истории Руси
  • Специальный экскурс: русская былина (старина)
  • «МОНГОЛЬСКАЯ ЭПОХА» В ИСТОРИИ РУСИ и истинный СМЫСЛ И ЗНАЧЕНИЕ КУЛИКОВСКОЙ БИТВЫ
  • Тысячелетие русских войн

    Русская культура началась в дружине…

    Впервые опубликовано: «Русская культура началась в дружине…».

    (На боевом посту, 1994, № 7.)

    Кожинов: Вы знаете, если давать какое-то определение, я все же бы причислил себя к евразийцам: к ним принадлежат князь Н.С. Трубецкой, который более известен как гениальный филолог, признанный во всем мире и в нашей стране, выдающийся историк Г.В. Вернадский, Л.П. Карсавин, брат великой балерины; в основе их учения заветы Константина Леонтьева, Тютчева, Достоевского. Я думаю, что Россия — это евразийская страна, которая очень молода по сравнению с ведущими странами Запада и Востока, ибо и Франция, и Италия, и Испания, и даже Англия и Германия имеют под собой почву в несколько тысячелетий, фундамент античной культуры, которая непосредственно существовала на их территориях. Солиднейший фундамент имеют и Китай, и Иран, и Индия… На той же земле, где начала развиваться Русь, не было никакой цивилизации, и в частности письменности. Русская история — это тысяча, тысяча двести лет, у нас нет настоящей предыстории. Русь в смысле культуры возникла, если угодно, на пустом месте. Не в этническом смысле, тут субстрат был, и достаточно многообразный: и скифы, и сарматы, много финских и тюркских племен. Но тем не менее страна эта молодая. И этим многое объясняется в нашей истории: скажем, чрезвычайно обостренное внимание к своему собственному своеобразию. Русский человек может, рванув на себе рубаху, кричать: «Я русский, а ты кто?» — и тут же, через несколько минут, сокрушаться: «Проклятая страна, как только в ней можно жить?» Причем это говорят не только рядовые люди, но зачастую и великие писатели! Вот у Пушкина есть совершенно восторженные слова о России, но можно найти и горькое сетование, что-де черт меня догадал родиться в России с умом и талантом. Или у Тютчева, уж совсем, так выразимся, настоящего патриота: «Проклятая страна… и разве можно не презирать тех, кто в ней еще остается?»

    Национальная самокритика проходит как сквозное действие через всю историю, носит, так сказать, глобальный характер. Ведь поразительная вещь: царя и полководца Ивана Грозного мы, русские, сумели превратить — и в собственных глазах, и в глазах мира — в совершенно исключительного, уникального, непревзойденного тирана и палача. А между тем, как подсчитано известным исследователем той эпохи Р.Г. Скрынниковым, за время правления Ивана Грозного было казнено… три-че-тыре тысячи человек. А в Англии в то же время одних только «бродяг» при Генрихе Восьмом казнили 72 тысячи, при Елизавете — 89 (!) тысяч. Есть с чем сравнить. И никто не рушит в Европе памятники королям-убийцам, о них пишут по меньшей мере почтительно, а у нас не было, пожалуй, ни одного историка, который не поносил бы Ивана Грозного! Его фигура, представьте себе, отсутствует на известном памятнике «Тысячелетие России» в Новгороде среди 109 выдающихся деятелей нашей страны. Я уж не говорю о том, что сам Иван Грозный открыто в своих официальных посланиях называл себя смердящим псом, убийцей…

    Что ж, даже кто-то из великих сказал, что самобичевание — это основная черта мятущегося русского характера.

    Я все же думаю, что самое характерное свойство русских, которое действительно их очень сильно отличает от других народов — и западных, и восточных, — зто свойство, которое определяется словом «беспечность», причем это одновременно и прекрасное свойство, и ужасное. Почему? Чудовищное, страшное, потому что действительно ничто не бережется, все уничтожается, и, когда после революции власти приказывали разрушать церкви, русские это делали именно в силу своей беспечности. Но, с другой стороны, беспечность и прекрасна, ибо мало заботиться о себе. Прекрасно сказал один из крупнейших наших писателей, Пришвин, что в России заботиться о собственном благоустройстве всегда считалось чем-то греховным, чем-то всецело противоречащим нравственности.

    Но вот нередко задаюсь вопросом: кто в России более беспечен — простой народ или власти?.. Возьмем, к примеру, ситуацию с выводом российских войск из стран Восточной Европы и Прибалтики… Вы, Вадим Валерианович, вероятно, знаете, в каких условиях они оказались у себя дома, в России…

    Знаю, условия эти ужасные: ни жилья, ни нормального питания…

    Не являясь специалистом в данной области, я все же позволю — со своей колокольни — утверждать, что армия для любого общества, для любого государства — это основа всего и разрушать ее — значит быстрехонько вырыть себе глубокую могилу.

    У нас часто в последнее время обращаются к теме «Армия и культура». Неверно говорить «армия и культура». Армия — это фундамент культуры! От этой печки, что называется, и надо плясать…

    На научном уровне уже давно признано, что человеческая культура, а другой просто нет, берет свое начало с культуры человеческого тела, с того, что человек приобретает определенную систему движений и жестов. Во всех человеческих обществах армейский строй, строй вооруженных мужчин, движущихся в такт какой-либо музыке или барабанному бою, и был, собственно, началом настоящей культуры. Все ее иные приметы — гораздо позднего времени.

    В армии культура не только зарождается, но и, развиваясь, закрепляется на века. Вот почему даже в таких небольших странах, как Швейцария, где не воюют уже столетия и воевать не собираются, армии усердно сохраняют в неприкосновенном виде. Европейцы хорошо понимают — сберечь без нее культуру, под которой прежде всего подразумевается исторический опыт народа, просто невозможно! К тому же, если разрушить армию, из стены выпадет тот камень, на котором зиждется все общество. Государство — это связующее любого человеческого общества, а в самом государстве таковым является армия!

    Как историк культуры я, конечно, не могу не заметить, что все виды искусства — изобразительное, музыкальное, театральное… — начало берут опять же в армии. Что такое, например, движение людей строем, как не зародыш театрального действа, театра? Или яркие костюмы древних воинов, их вождей? Это и прикладное, и изобразительное искусство — все вместе! Таких примеров можно привести множество. На Руси, заметим, этот срез культуры появился задолго до принятия христианства. Христианской наша культура стала намного позднее. Ее истоки — не в Византии. А точнее — не только в ней… Доподлинно известно, что русский героический эпос родился среди дружинников. И это они, кстати, одними из первых приняли христианство. Исторические источники свидетельствуют, что часть дружинников, заключившая в 943 году договор с греками, клялась не на Перуне, а на Христе… Я нисколько не сомневаюсь в том, что наша русская культура началась в дружине — началась, таким образом, в армии!..

    Я, разумеется, далек от мысли, что в современной армии есть только материальные проблемы, а проблем культуры нет. Их, я думаю, в Российской армии немало. Что такое, скажем, «дедовщина», неуважительное отношение к младшим по должности и званию? Разве это не изъяны в воспитании, не изъяны нашей духовной сферы? Впрочем, как их могло не быть — ведь если больно общество, будет больна и армия — одна из его составляющих, если в стране становится все больше и больше бездуховных людей, то почему «вирус» бездуховности не должен (хотя, конечно же, не должен!) попадать в армейские коллективы? Или воинские подразделения у нас размещают на Луне?

    Увы, нет…

    А в результате люди деградируют как «на гражданке», так и в армии.

    — Вадим Валерианович, насколько я знаю, ни в одной из своих статей вы не прославляли партию. Еще десятилетия назад в КГБ за вами закрепилась репутация инакомыслящего, диссидента… И вот сегодня, когда КПСС как государственная структура уже не существует, КГБ расформирован, вы высказываете мысли, с которыми наверняка бы согласились и большинство ваших вчерашних оппонентов. Как это можно объяснить?

    Здесь нужно коснуться сугубо «личной» темы. Так уж сложилось, что еще тридцать с лишним лет назад я обрел достаточно полные представления о прискорбнейших и прямо-таки чудовищных явлениях и событиях, имевших место в России после октября 1917 года, и встал на путь самого решительного и тотального «отрицания» всей послереволюционной действительности. В последнее время известнейший-диссидент, и эмигрант Синявский-Терц не раз вспоминал в различных интервью, как в самом начале 60-х годов я предложил ему — мы были тогда близкими приятелями — отправиться со мной на нелегальное антиправительственное собрание, а он отказался, за что я тогда его осуждал. Вспоминал он об этом только ради иронического выпада: вот, мол, Кожинов вроде бы «радикальнее», а в лагерь между тем попал все же Синявский… Но в этом различии судеб есть своя существенная логика. К тому времени, когда Синявский был арестован (1965 год), я уже пришел к прочному убеждению, что бороться надо не против сложившегося в России строя, а за Россию. Для Синявского же главным образом было именно против, и он в конце концов «доразвился» до поистине смердяковского заявления: «Россия — сука»…

    — Имел в виду он, думаю, прежде всего социалистическую Россию… Но ведь и вы, если не ошибаюсь, в свое время выступали за «контрреволюцию», исповедовали своего рода культ рыцарских фигур генерала Л. Г. Корнилова и адмирала A.B. Колчака (вплоть до поисков места под Екатеринодаром, где были закопаны оскверненные останки Лавра Георгиевича, и паломничества к возлюбленной Александра Васильевича — A.B. Тимиревой, которая, к слову, дожила до 1975 года)…

    —Проблему социализма, проблему исторического пути нашего народа недопустимо рассматривать упрощенно, без вдумчивого анализа всего того, что нам пришлось пережить за последние 70 лет, годы «горбостройки», и приходится переживать теперь…

    Но перейду к сути дела. Большинство влиятельнейших ныне «советников» рассматривают весь путь России после 1917 года как полностью ложный и бесплодный, ведущий в безысходный тупик, и так или иначе призывают начать все сначала или, говоря конкретнее, «вернуться» к дореволюционному состоянию (в частности, к принципам Столыпинской реформы и деятельности крупнейших российских предпринимателей). Целесообразно напомнить, что это последняя новация идеологов от экономики — всего лишь несколько лет назад они настоятельно предлагали «вернуться» в досталинское время, то есть к нэпу. И, между прочим, уже тогда, в 1988 году, прозвучали чрезвычайно весомые возражения, однако никто не захотел их услышать. Я, в частности, имею в виду выступление М.Л. Гефтера в нашумевшем «боевом» сборнике статей «Иного не дано». Этот историк в отличие от абсолютного большинства влиятельнейших идеологов начал критически осмысливать исторический путь страны давно, еще в 60-х годах, и сразу же вступил в конфликт с господствующей тогда идеологией. А в книге «Иного не дано» он, достаточно резко противореча остальным ее авторам, настаивал на необходимости усвоения, как он сказал, того решающего, хотя еще и не осознанного до конца, факта нашей жизни, который кратко, одной фразой, можно было бы определить так: «После Сталина нам некуда вернуться — в досталинских временах нам уже места нет». Иными словами, полностью забыть о социализме нам не удастся. Да и надо ли к этому стремиться?

    А как вы относитесь к социализму?

    Что касается моего отношения к социализму, я должен сказать, что совершенно не разделяю «прогрессистский» и вообще «оценочный» подход к исторически сменявшим друг друга общественным устройствам и отнюдь не считаю, что социализм лучше капитализма (или наоборот). Я только констатирую, что порядок, называемый социализмом, идет на смену тому, который называют капитализмом, точно так же, как последний в свое время пришел на смену феодализму. И не скрою, что в этом убеждении я, в частности, опираюсь на авторитет большинства самых выдающихся мыслителей нашего времени. Общепризнанный корифей философии XX века англичанин Арнольд Тойнби, отнюдь не марксист и глубоко религиозный человек, заявил в 1976 году: «Я полагаю, что во всех индустриальных странах, в которых максимальная частная прибыль выступает как мотив производства, частнопредпринимательская система перестанет функционировать». Германский экзистенциалист Мартин Хайдеггер, который давно имеет репутацию крупнейшего ученого нашего столетия, сказал в 1969 году: «Что касается будущего, то я больше уверен в социализме, чем в американизме». Наконец, один из видных русских философов нового времени, Алексей Федорович Лосев, проведший, между прочим, несколько лет в ГУЛАГе, признался в 1985 году, и притом не для печати, а в узком домашнем кругу: «Куда дальше движется человечество? А дальше идет то, что противоположно индивидуализму. А именно: общественность и коллективизм. То есть социализм».

    В будущем — возможно. Но сегодня социализм потерпел крах, что называется, по всему фронту… В развале нашей страны, кстати, нередко обвиняют кого угодно. Того же, скажем, Солженицына.

    Александр Исаевич Солженицын…Считать его поборником «краха государства» могут только люди, плохо знакомые с его творчеством или же — прошу прощения — просто недобросовестные. Так, Солженицын недвусмысленно писал еще в 1973 году: «Всяким поспешным сотрясением смена нынешнего руководства (всей пирамиды) на других персон могла бы вызвать лишь новую уничтожающую борьбу и наверняка очень сомнительный выигрыш в качестве руководства», то есть «крах государства» приведет к намного более тяжкому положению. Или другое выступление Солженицына: «Народ — это не только миллионные массы внизу, но и отдельные представители его, занявшие ключевые посты. Есть же сыны России и там. Россия ждет от них, что они выполнят сыновний долг».

    Вадим Валерианович, нашу беседу наверняка будут читать люди военные, те, кто неравнодушен как к настоящему России, так и к ее далекому прошлому…

    История, которая пишется сегодня, неразрывным образом связана «со днем минувшим». Приведем хотя бы такой пример. В свое время большевиками в чисто политических целях были устроены автономии. На самом деле они их всерьез не признавали, конечно, поэтому, как наша молодежь выражается, границы проводились «от фонаря». А это вон как аукнулось… Справедливо писал замечательный русский мыслитель Иван Ильин: в 1922 году была заложена бомба замедленного действия.

    А ведь «евразийские» мыслители исходили из того, что огромная равнина, условно говоря, от Карпат до Тихого океана, испокон веков была единой. Сначала это была самая древняя империя — гуннская, потом аварская, потом хазарская, потом монгольская. Между прочим, сейчас некоторые казанские татары выступают с гневными обвинениями, что их, мол, Иван Грозный завоевал. Это неправда историческая, потому что у них на троне сидел чужак — потомок Чингисхана со своими монгольскими же сподвижниками. Иван Грозный брал в свои руки власть у одряхлевших остатков монгольской империи, а не боролся с теми, кого называют теперь татарами.

    Носили ли отношения между русскими и монголами вассальный характер или же, как считает Лев Николаевич Гумилев, власть монголов не была для русичей особенно тяжким бременем?

    — Русские, конечно, им подчинялись. До самой отмены ига мы признавали монгольского хана царем. И, кстати, когда впервые Дмитрий Донской обратился к Сергию Радонежскому, чтобы он благословил на борьбу с монголами, с Мамаем, Сергий отказал ему, сказав, что царю надо подчиняться. Потом, вскоре, он разобрался, что Мамай является не царем, а узурпатором, и тогда он благословил Дмитрия… В сущности, до XV века русские не выступали против монголов. Борьба с Мамаем имела совершенно особенный характер, ибо он был таким же врагом для Золотой Орды. После Куликовской битвы Дмитрий Донской отправил послов к хану Тохтамышу, законному царю, с сообщением: «Я разбил твоего и моего врага». После этого Мамай вернулся к себе в Крым, собрал новое войско, решил снова идти на Москву, но по дороге его перехватил Тохтамыш, окончательно добил и отправил послов к Дмитрию Донскому…

    Правда, мне могут напомнить, что через два года Тохтамыш сжег Москву, но это — совершенно особенная история. Дело в том, что после разгрома Мамая Русь не только усилилась, но и решила вступить в тесный союз с Великим Литовским княжеством. Тогдашние русские князья и знаменитый Витаутас были к этому расположены. Витаутас даже собирался принять православие. И вот, испугавшись возможности возникновения такой огромной империи, которая его совершенно подавит, Тохтамыш решил нанести превентивный удар, после чего сразу же вернулся обратно и вскоре полностью наладил отношения с Русью. Он просто напомнил о том, что все-таки еще представляет силу. Но термин «татаро-монгольское иго» очень неудачен, ибо татары никакого отношения к монголам не имеют, они потомки волжских булгар и тоже были завоеваны монголами, и с ними, и с половцами монголы обращались более жестоко, чем с русскими, в частности, потому, что те были еще в какой-то мере кочевыми племенами, то есть конкурентами. Русские же не являлись конкурентами, они жили в лесах, в которые монголы и пройти-то могли только зимой по замерзшим рекам. Это очень характерный момент.

    Смутное время было в тринадцатом веке, в семнадцатомУместны ли, на ваш взгляд, такие аналогии для сегодняшнего момента?

    Именно после монгольского нашествия, в Смутное время и в эпоху революции Россия распадалась так же, как сейчас, может быть, только еще более круто. После монгольского вторжения Украина отпала на четыре столетия. Только благодаря этому появился отдельный народ. К чему могут привести нынешние события — не знаю. Уже появилось несколько статей людей проницательных, которые прямо пишут о том, что происходящее у нас — это просто одно из проявлений мирового процесса…

    Реформы, безусловно, нужны. Вот вопрос — какие? Любая крутая реформа, которую называют сейчас революцией, приводит к чрезвычайно длительному процессу резкого снижения жизненного уровня. После Французской революции и Франция, и другие страны, окружающие ее, оправлялись от этого не менее 100 лет. То есть произошло чудовищное обнищание масс, началась самая решительная деградация сельского хозяйства. Не было ни одного сколько-нибудь серьезного мыслителя XIX века, который не указал бы на этот очевидный факт. В частности, у нас об этом писали Лев Толстой, Глеб Успенский, даже Чехов об этом писал!.. Дай нам бог стать исключением из этого правила. Впрочем, России не впервой удивлять мир.

    Беседу вел Дмитрий КОРОЛЕВ

    Война Руси с хазарами и ее воссоздание в слове

    Впервые опубликовано: Война Руси с хазарами и ее воссоздание в Слове// На заставе богатырской. — М., 1993.

    Из древнейшего сочинения о русской истории — «Повести временных лет» (до нас она дошла в рукописях XIV–XV веков, но создана была не позднее 1113 года) можно узнать, что после смерти первого из известных нам южнорусского князя Кия, который, согласно убедительным доводам одного из крупнейших наших историков М.Н. Тихомирова (1893–1965), правил на рубеже VIII–IX веков, то есть 1200 лет назад, племена Южной и Средней Руси — поляне, северяне, радимичи, вятичи — оказались под властью пришедших с востока хазар.

    Та же «Повесть временных лет» сообщает, что вскоре после нашествия хазар северорусские племена — словене и кривичи совместно с финскими племенами — чудью и весью создали прочное государственное образование с центром в городе Ладоге (иначе — Певогород), расположенном в устье реки Волхов, впадающей в Ладожское озеро; оно называлось также озером Нево — отсюда и вытекающая из него река Нева. Позднее у истока Волхова был построен Новгород.

    В середине IX века, как сообщает «Повесть», пришли с севера в Киев с боевыми дружинами Аскольд и Дир, а впоследствии Олег, которые вроде бы сумели вырвать сначала полян, а потом и другие русские племена (кроме вятичей) из-под ига хазар. Так, в «Повести» сказано: «Послал Олег к радимичам,[153] спрашивая: «Кому даете дань?» Они же ответили: «Хазарам». И.сказал им Олег: «Не давайте хазарам, но платите мне». И дали Олегу по щеляге,[154] как раньше хазарам давали».

    Уже Карамзин почти два века назад в своей «Истории государства Российского» выразил по этому поводу понятное недоумение: «Невероятно, чтобы козары, бравшие дань с Киева, добровольно уступили его… хотя летописец молчит о воинских делах… оружие, без сомнения, решило, кому начальствовать». Между прочим, Карамзин высказывал также предположение, что хазары будто бы вообще были весьма миролюбивы: «Иго сих завоевателей, кажется, не угнетало славян: по крайней мере летописец… не говорит ничего подобного».

    Правда, тот же Карамзин писал о более позднем событии — победе князя Святослава (в 960-х годах) над «ханом Козарским» — совсем по-иному: «Грозное свое оружие обратил (Святослав. — В.К.) против сего некогда столь могущественного владетеля. Жестокая битва решила судьбу двух народов… Летописец не сообщает нам о сей войне никаких дальнейших известий».

    Это уже вторая «жалоба» Карамзина на составителя «Повести временных лет» (который-де «молчит», «не сообщает»). Но ведь к моменту создания этой «Повести» миновало уже около трех столетий (!) со времени нашествия хазар на Русь, и полтора столетия отделяло летописца от победы Святослава. Многое было уже забыто, и многое не имело живого значения в глазах людей XII века. Составитель «Повести временных лет» подробно рассказывает, например, о взаимоотношениях русских с половцами, набеги которых продолжались и в его время, и, с другой стороны, с Византией, чья роль в жизни Руси была очень существенна й в XII веке. А о хазарах, которые уже не играли значительной роли на исторической сцене, летописец или не мог, или не стремился говорить сколько-нибудь подробно.

    Однако до нас дошли и более древние, чем «Повесть временных лет», памятники русского слова, из которых мы можем с достаточной ясностью и глубиной узнать и о хазарском иге, и о полутора-вековых битвах с хазарами, битвах, которые завершались и поражениями, и победами. Часть из этих памятников и собрана в книге «Застава богатырская».

    I. Кто такие хазары?

    Прежде чем говорить об этих памятниках и их смысле, необходимо хотя бы кратко ответить на вопрос о том, кто такие хазары. Вопрос этот весьма сложен и многозначен. К тому же несмотря на то, что первые работы историков о хазарах появились еще в конце XVIII — начале XIX века, подлинное научное исследование истории хазар было осуществлено лишь в последние несколько десятилетий. Результаты этого исследования пока еще не стали достоянием хоть сколько-нибудь широкого круга людей, в том числе даже и тех, кто всерьез интересуется историей. В современных учебных и популярных книгах по истории Руси о хазарах говорится бегло и недостаточно внятно. И если, допустим, каждый знает о монгольском иге, словосочетание «хазарское иго» большинству читателей даже вообще не известно (хотя его употреблял еще Карамзин!).

    Хазары в собственном, узком смысле слова — это кочевой тюркский народ, который вместе с целым рядом других народов в V–VI веках пришел в степные области между Черным и Каспийским морями из Южной Сибири. В середине VII века на Северном Кавказе сложилось весьма сильное государственное образование — Хазарский каганат, который пытался воевать даже с такой мощной державой, как Арабский халифат, нападая на его тогдашние владения в Закавказье (то есть нынешние Грузию, Армению, Азербайджан). Управлял хазарами каган (восточный титул, соответствующий западному «император») из древней династии тюркского происхождения — Ашина.

    Позднее, в VIII веке, в Хазарском каганате совершился своего рода государственный переворот, который, правда, протекал постепенно, медленно и поначалу даже мирно (впоследствии он вызвал и жестокие гражданские войны). Переворот этот трактуется разными историками различно; наиболее убедительна концепция выдающегося археолога и историка С.П. Толстова (1907–1970),[155] который, в свою очередь, опирался на труды виднейших русских востоковедов К.А. Иностранцева (1876–1941) и отчасти В.В. Бартольда (1869–1930). Правда, эта уже давняя, сложившаяся почти полвека назад концепция была подвергнута критике (в частности, в изданном в 1962 году трактате М.И. Артамонова «История хазар» (см. с. 283–288), но, хотя отдельные критические замечания были справедливы, в ряде исторических исследований самого последнего времени основные идеи С.П. Толстова как-то даже неожиданно нашли ряд веских подтверждений (в работах М.Г. Магомедова, Г.Е. Афанасьева, В.Н. Топорова и др.).

    Общепризнано, что к концу VIII века власть в Хазарском каганате оказалась в руках очень малочисленной части его населения (от нескольких сот в начале до нескольких тысяч в конце ее господства), исповедующей иудаизм. Формально-то власть оставалась у хазарского кагана, но фактически всем управлял носитель, как сказали бы теперь, исполнительной власти — каганбек (царь) и занимавшие другие ключевые посты иудеи. Кагану воздавались самые высокие почести, но его власть имела чисто символический характер.

    Как и почему это произошло? С.П. Толстов дрказывал, что властители пришли в начале VIII века к хазарам из Хорезма — среднеазиатского государства, расположенного в низовьях реки Амударья. В те времена Хорезм был одним из наиболее цивилизованных государств мира, в частности, уже более тысячелетия обладавшим письменностью, имевшим высокоразвитые зодчество, ремесла, военное искусство, торговлю, пути которой простирались от Балтики до Китая и от Северного Урала до Персидского залива.

    Значительную роль в Хорезме играла иудейская община, явившаяся туда еще в V веке из Ирана (куда переместился в то время — после крушения Римской империи — основной центр мирового иудейства). В Иране правил тогда шахиншах Вахрам V Гур (421–438), жестокий гонитель христианства, а его сводный (по отцу) брат Парсэ, чья мать была дочерью «эксиларха» — главы могущественной иудейской общины Ирана, был наместником («марзбапом») в одной из главных иранских областей Хорасан, чья северная граница проходила близко к Хорезму. По сведениям иранских источников, Парсэ был основателем главного города Хорезма, получившего позднее название Кят (ныне — Бируни), но вначале называвшегося, как и государство, Хорезмом.

    Согласно концепции С.П. Толстова, много иудеев бежало в Хорезм из Ирана позднее, в VI веке, — после поражения поддержанного ими «коммунистического» движения Маздака (который, кстати сказать, сам был, возможно, уроженцем Хорезма). В 712 году по инициативе или, по крайней мере, при активной поддержке иудейский общины в Хорезме разразился мятеж, во главе которого стоял младший брат верховного правителя — хорезмшаха — Хурзад. Хорезмшах был свергнут, но он призвал на помощь мощное арабское войско, которое подавило восставших, часть которых была казнена (4000 человек — по тем временам огромное число), а часть бежала к хазарам, которые, напомню, в это время вели войны именно с арабами (поэтому беглецы могли предстать в качестве друзей). Вместе с членами иудейской общины в Хазарский каганат эмигрировали связанные с мятежом хорезмийские зодчие, ремесленники, воины. Принеся с собой в государство кочевников-хазар достижения высокой городской цивилизации Хорезма, беглецы быстро сумели занять важное положение в жизни Хазарского каганата.

    Новейшие археологические исследования показали, например, что в хазарских крепостях с VIII века «техника кладки стен является чуждой для местных строительных традиций… Башни крепостных стен… тяготеют к фортификационным традициям Средней Азии… особенно Хорезма».[156]

    Это подтверждается и в совсем другом исследовании, посвященном хазарской крепости, построенной и середине IX века в месте слияния реки Тихая Сосна с Доном. Стены крепости были воздвигнуты без фундамента, но его отсутствие, доказывает археолог Г.Е. Афанасьев, «не является признаком слабых строительных знаний, как это может показаться на первый взгляд». По наблюдению архитектора В.Л. Нильсена в Средней Азии «стены монументальных зданий обычно были такими толстыми, что не было необходимости устраивать фундаменты». А у хазарской крепости «толщина стен была около 6 м». Характерны и башни или, по крайней мере, башенные выступы на углах хазарской крепости, причем «расстояние от угловых башен до ворот..-35—45 м. Это как раз то расстояние, которое отделяло одну от другой куртины (то есть части крепостной стены. — В.К.) в Хорезме». Итак, хазарские крепости явно строили зодчие хорезмийского происхождения…

    При походе хазар в Закавказье в 764–765 годах во главе войска оказывается хорезмиец Лстархаи, о котором в фундаментальном труде М.И. Артамонова «История хазар» сказано: «В хазарском правительстве он занимал место, непосредственно следующее за каганом»[157] (то есть пост каганбека). Наконец, в качестве главной силы правителей каганата выступает семитысячная наемная гвардия, состоящая из воинов — выходцев из Хорезма.

    Так или иначе к концу VIII века иудей Обадия становится полновластным каганбеком, а хазарский каган превращается в марионетку. Столица каганата переносится с Северного Кавказа в низовья Волги, на перекресток путей с Востока на Запад и с Юга на Север, где возникает крупнейший военный и торговый центр Итиль.

    Выдающийся современный археолог и историк С. А. Плетнева, опираясь на сведения арабского историка X века Масуди, пишет, что к взявшему в свои руки власть каганбеку Обадии «стали стекаться… иудеи из разных мусульманских стран и из Рума (то есть Византии. — В.К.)… Вновь прибывающие евреи… заселили целые кварталы хазарских городов… Большое количество осело их и в Итиле. Они плотным кольцом окружили трон Обадии».[158]

    Обадия стал основателем иудейской династии, которая управляла Хазарским каганатом до 960-х годов — до победного похода Святослава. Правда, имеются сведения, что у него был предшественник по имени Булан (сообщается, что Обадия — «из сыновей Булана»), но сведения эти весьма туманны. «После Булана и Обадии правили их потомки, — пишет С. А. Плетнева, — Езекия, Манассия, затем брат Обадии — Ханукка, сын Ханукки — Исаак и потом Завулон, Мапассия, Нисси, Менахем, Вениамин, Аарон и Иосиф» (ук. изд., с. 8). Они и их иудейское окружение назывались хазарами, хотя в действительности не принадлежали к этому тюркскому народу.

    Правя от имени безвластного кагана, Обадия и его потомки сумели — где силой, где хитростью — подчинить своей воле не только хазар, но и другие кочевые народы Северного Кавказа и Причерноморья; под их властью так или иначе, в тот или иной период оказывались аланы (предки современных осетин), болгары (предки современных татар, чувашей, балкарцев), печенеги, гузы, угры (венгры) и др. В случае надобности правители каганата весьма ловко использовали один народ для подавления другого.

    В послании одного из подданных последнего хазарского каганбека (царя) Иосифа (середина X века) рассказывается, например: «Во дни царя Вениамина (деда Иосифа. — В. К.) поднялись все народы на козар… И пришли воевать царь Асия, и Турок, и Пайнила…[159] только царь алан был подмогою… Все воевали против страны козар, а аланский царь пошел на их землю и нанес им поражение, от которого нет поправления, и ниспроверг их Господь пред царем Вениамином… Во дни царя Аарона воевал царь аланский против козар… Но Аарон нанял против него царя турок… и низвергся царь аланский перед Аароном, и тот взял его живым в плен… и взял дочь его в жены своему сыну, Иосифу… И с того дня напал страх пред козарами на народы, которые живут кругом них».[160]

    Для особо важных военных операций хазарские правители использовали своих хорезмийских наемников, которые, кстати сказать, были единственной наемной военной силой на тогдашнем Востоке. Их высокое жалованье гарантировалось тем, что Итиль забирал себе десятину (то есть десятую часть) со всех провозимых через него товаров (а через Итиль проходили, как уже говорилось, очень важные направления мировой торговли). Согласно договору, наемники как бы продавали свою жизнь: в случае бегства с поля боя их казнили, притом вместе с их семьями…

    Самым, пожалуй, впечатляющим результатом деятельности хазарских правителей был тот факт, что они сумели за поразительно короткий срок превратить огромные массы кочевников в оседлых или даже городских жителей, поскольку для их целей нужна была постоянно готовая к действию и находящаяся в определенных местах военная сила. Процесс быстрого превращения кочевников в жителей хозяйственно-военных поселений и городов Хазарского каганата исследован в трактате С.А. Плетневой, который так и называется — «От кочевий к городам» (М., 1907).

    Создав свое военное могущество, хозяева Итиля к середине IX века подчинили себе громадную территорию, простиравшуюся с запада на восток от Днепра (южнее Крыма) до Урала и с севера на юг от Оки до Кавказского хребта. Как говорится в одном из новейших исследований, обилие исторических работ о «хазарской проблеме» прежде всего «объясняется мощью и обширностью Хазарского государства, успешно соперничавшего с такими мировыми державами, как Арабский халифат и Византия».[161]

    Прежде чем двигаться дальше, целесообразно сделать одно отступление общего характера. В силу ряда причин любые исследования исторических конфликтов, связанных с еврейством, встречают в некоторых влиятельных кругах как бы заранее заготовленное негативное отношение: это, мол, никакое не исследование, но стремление возбудить враждебность к евреям. Можно сколько угодно изучать былую борьбу русских с татаро-монголами, поляками, французами, немцами и т. д., но о борьбе с Хазарским каганатом, во главе коего находились евреи, лучше, дескать, помалкивать… Именно этим, в частности, объясняется явно совершенно недостаточное знание этой эпохи в истории Руси, хотя речь идет ни много ни мало о важнейшей эпохе самого становления русской государственности и культуры.

    Нет сомнения, что пора покончить с такого рода тенденциями. Разговор о тех или иных событиях истории может кому-то не нравиться, но, поскольку они, эти события, вполне реальны, замалчивать их недопустимо.

    II. Русь и Хазарский каганат

    Выше обрисованы, конечно, только самые общие (и к тому же далеко не полные) контуры явления, вошедшего в историю под именем Хазарского каганата. Но нам пора перейти к роли каганата в истории Руси. Мы видели, что уже Карамзин подверг сомнению тот как бы лишенный всякого драматизма рассказ о приходе (а затем и уходе) хазар, который содержится в составленной через почти три столетия после этого события «Повести временных лет». И Карамзин был совершенно прав, утверждая, что «летописец молчит о воинских делах». Позднее стали известны арабские, персидские и хазарские (иудейские) сочинения IX–X веков, в которых столкновение Руси с Хазарским каганатом предстает отнюдь не в столь «безмятежном» виде. Правда, в течение долгого времени сведения этих источников так или иначе оспаривались. Но в XX веке начались все расширяющиеся археологические исследования (особенно большую роль сыграла в 1950–1980 годах С.А. Плетнева), которые неоспоримо доказали, что Хазарский каганат воздвиг к югу от территории русских племен (южнее «линии», проходящей через нынешние города Харьков, Белгород, Воронеж) целую систему мощных крепостей, военных поселений и железоделательных и оружейных предприятий.

    Один из виднейших современных исследователей истории Хазарского каганата, A.B. Гадло, показывает, что в IX веке масса алан (предков осетин) была переселена с Северного Кавказа в район верховьев рек Дона, Оскола и Северского Донца (то есть к указанной выше «линии»): «Это переселение имело целенаправленный характер и проводилось самим Хазарским государством, которое таким образом стремилось создать заслон на своей северо-восточной границе, где в это время начиналось расселение славянских общин…» Перемещенное туда с Кавказа население «превращалось в военно-служилое сословие и получило права на отведенные ему земли».

    В этой местности археологи исследовали более десятка внушительных каменных крепостей (по определению С.А. Плетневой, «величественных и грозных цитаделей») высотой 5–8 м и толщиной в нижней части стен до 6 м; вокруг крепостей располагались сотни и тысячи юрт, полуземлянок и наземных домов для воинов и их семей.

    Примечательно, что внутри каждой из крепостей сохранились следы только нескольких жилищ. «Почему люди, — задается вопросом С.А. Плетнева, — не ставили свои жилища в каменной крепости?.. Хватило бы места для всех. Очевидно, для того чтобы жить в каменной крепости, нужно было иметь на это особое право. А этого права у людей, живших вокруг, не было». Дело, по-видимому, не только в этом. Сама С.А. Плетнева в другом своем труде справедливо пишет: «Согласно догмам иудаизма — узкой, сугубо национальной религии, иноплеменники не могут быть истинными иудеями… Следовательно, новая религия не объединила, а, наоборот, разъединила… государственное образование… Возникла своеобразная хазарская фронда… Борьба шла беспощадная, в ней гибли не только «фрондеры», но и виднейшие представители* иудейской знати».[162]

    Из этого естественно сделать вывод, что крепости оберегали находившуюся в них «иудейскую знать» не только от «внешних», но и от вполне вероятных «внутренних» врагов — то есть от своих же воинов, не принадлежащих к иудейству и не допускаемых в крепости. С. А. Плетневой удалось, изучая рисунки, прочерченные одиннадцать столетий назад на камнях одной из хазарских крепостей, установить, что даже охранявшие ее воины «несли караул» не столько внутри ее стен (что было бы естественно), сколько «вдоль стены с внешней стороны и у ворот».[163]

    О том, что во главе крепостей находились начальники-иудеи, свидетельствует хотя бы давно ставшее известным письмо одного из подданных хазарского каганбека Иосифа (X век), где рассказано, в частности, о Хпгу (то есть Олеге), «царе Русии», который «пришел ночью к городу Самкерцу (ныне Тамань. — В.К.) и взял его воровским способом, потому что не было там начальника, раб-Хаш-моная».

    Едва ли можно усомниться в том, что и в исследованных археологами двенадцати внушительных цитаделях на юго-восточной окраине Руси находились именно и только иудейские начальники, отгороженные и от подчиняющихся им военных поселений вокруг крепостей.

    Нельзя не обратить внимания и на тот факт, что все эти крепости, расположенные около рек (Дона, Оскола, Северского Донца), находятся на их правом — то есть «русском» — берегу; это недвусмысленно свидетельствует, что они имели не оборонительное, а наступательное назначение. Каждая из них — своего рода укрепленный плацдарм для атак на Русь.

    «Хазарское пограничье, — основываясь на тщательных археологических исследованиях, — пишет об этих примыкающих к Руси местах С.А. Плетнева, — было заселено семьями, все население которых несло воинскую службу… Военизация населения касалась, как мы видели (выше дан анализ хазарских захоронений. — В.К.), не только мужчин, но и женщин… Основной его (населения. — В.К.) функцией была не охрана пограничья, а проведение в жизнь наступательной политики каганата на западных и северо-западных соседей»[164] (то есть на русские племена).

    Как уже сказано, в этой же самой местности — в бассейне Дона и Северского Донца — изготовлялось тысячу с лишним лет назад хазарское оружие. Так, в работе Г.Е. Афанасьева и А.Г. Николаенко «Металлургический комплекс у с. Ездочного» (это современное село расположено на реке Оскол около поселка Черненка Белгородской области) рассказано, как были найдены «остатки сыродутного горна… — глиняная колба для плавки железной руды» (которую добывали здесь же). В этом регионе в десятках селений «зафиксированы развалы колб сыродутных горнов с сопутствующими металлургическими шлаками… В целом Донецко-Оскольское междуречье рисуется как один из крупнейших очагов черной металлургии Хазарского каганата».[165] Здесь же изготовлялось оружие. «Установлено, что наступательным оружием конных воинов были сабли, топоры (специальные боевые. — В.К.), копья, кинжалы, лассо, лук и стрелы (с железными наконечниками. — В.К.), а оборонительным — кожаные шлемы с железными деталями и кольчужные пояса».[166]

    Археологи неопровержимо доказали, откуда шли атаки на Русь. Основываясь на многих исторических данных, можно утверждать, что нападения хазар совершались многократно, ибо Руси пришлось не раз сбрасывать с себя хазарское иго, и только в 960-е годы она смогла разгромить каганат.

    Первое завоевание каганатом Киева, запечатлевшееся в «Повести временных лет», историки датируют 820–830 годами. Тогда, как передает летописец, с Руси была взята дань мечами. Выдающийся историк Л.Н. Гумилев, о котором еще пойдет речь, убедительно истолковал это «странное» предание так: «Дань мечами могла иметь только один смысл: у полип было изъято оружие».[167] В середине IX века, как уже говорилось, с севера пришла в Киев дружина Аскольда и Дира. Но уже сам по себе тот факт, что впоследствии Олегу пришлось освобождать от хазарской дани северян и радимичей, ясно говорит о продолжавшемся или же возобновившемся владычестве хазар.

    В 860 году (то есть во времена Аскольда) константинопольский патриарх Фотий назвал народ Руси «рабствующим»; видный историк М.В. Левченко расценил это как «намек на уплату дани хазарам».[168] В 922 году член арабской миссии в Волжскую Булгарию Ахмед Ибн Фадлан, посетивший хазарскую столицу Итиль, писал: «Хазары и царь их все иудеи, а славяне и все, кто соседит с ними, находятся в покорности у него (царя), и он обращается к ним (словесно), как к находящимся в рабском состоянии, и они повинуются ему с покорностью».[169] В 940-х годах арабский историк ал-Масуди «сообщает о русах и славянах… что они — войско и рабы» хазарского царя.[170] Наконец, сам хазарский каганбек (царь) Иосиф, правивший в 940–960 годах, утверждал в своем послании, что русские племена вятичей, северян и «славян» (под этим последним общим названием, надо думать, имелись в виду поляне и радимичи) «мне служат и платят дань». Правда, Иосиф вместе с тем говорит о «русах»: «И веду с ними упорную войну».[171]

    И действительно, общая картина исторического периода начиная примерно с 825 и до 905 года раскрывается как постоянная борьба Руси с Хазарским каганатом, борьба, в которой были и победы, и поражения. Ясно, например, что хазары не раз и, очевидно, надолго захватывали Киев. Известный филолог и историк культуры В.Н. Топоров писал о наглядных свидетельствах этого захвата: «Летопись под 945 г. упоминает район Козаре на Подоле (местность в Киеве. — В.К.)… Названная в этом же отрывке Пасынъча беседа… объясняется из тюрикск. bas-inc — «взиматель платы, налога, пошлины», от глагола bas, известного по названию баскаков… Заслуживает внимания и «хазарская» этимология названия другой части древнего Киева — Копырева конца. Источник его, теперь прлагают, в форме Kapur… раннем варианте засвидетельствованного позже имени… Kjabar Kohen, еврейская принадлежность которого не подлежит сомнению. Следует напомнить, что западный и южный районы Копырева конца носили в древнем Киеве название Жидове, Жиды, а Жидовские ворота связывали Ярославов город как раз с Копыревым концом».[172]

    Наконец, византийский император Константин Багрянородный в своем написанном в 948–952 годах сочинении «Об управлении империей»[173] писал о «крепости Киоава, называемой Самватас», то есть о том факте, что в Киеве находится крепость с названием Самватас, или, иначе, Самбатион. Филолог A.A. Архипов убедительно доказывает, что это название еврейского происхождения и означало пограничную реку Хазарского каганата (западная граница которого проходила именно по Днепру).[174]

    По-видимому, хазарам удавалось вторгаться в Киев и при преемниках Кия, и при Аскольде, и при Олеге. В уже цитированном хазарском послании рассказывается, как один из хазарских правителей, Песах, выступил против «царя Русин», Хлгу (Олега): «Он пошел войною на Хлгу и воевал…2 месяцев, и Бог подчинил его Песаху… Тогда стали русы подчинены власти козар».[175]

    Таким образом, есть все основания согласиться с Л.Н. Гумилевым, который писал, что Олег «в наследство Игорю… оставил не могучее государство, а зону влияния Хазарского каганата», и что эти «варяжские князья потерпели от Хазарского каганата поражение, чуть было не приведшее Русь к гибели».

    Едва ли зависимость от хазар была преодолена и при Ольге, правившей после гибели Игоря (945 год) до возмужания его сына Святослава. Известно, что Ольга пребывала не в контролируемом хазарами Киеве с его крепостью Самбатиен, но в расположенном севернее на крутом днепровском берегу и мощно укрепленном Вышгороде. Более того, своего еще малолетнего Святослава она — по-видимому, с целью уберечь от опасности — отправила в далекий Невогород (Ладогу), о чем есть свидетельство Константина Багрянородного. Святослав, надо думать, не только возмужал вдали от хазар, но и собрал там основу своего победоносного войска.

    Не так давно киевские археологи сделали важное открытие при раскопках в Вышгороде. Они установили, что во времена Ольги часть этого города «была занята производственными комплексами, связанными с металлообрабатывающим производством». Позднее же этот, по определению археологов, «квартал металлургов» суживается, на его месте появляются жилые усадьбы. Это, без сомнения, означает, что Ольга, несмотря на близость Киева с его высокоразвитой по тогдашним меркам металлургией, создала в своем Вышгороде основу для самостоятельного производства оружия (поскольку Киев контролировали хазары). После Ольги Вышгород продолжал оставаться — при ее внуке Владимире, правнуке Ярославе Мудром и т. д. — «загородной» княжеской резиденцией, но необходимость делать оружие в самом этом городке отпала. Так археология позволяет видеть ход истории.

    Известный современный историк Л. П. Сахаров, приводя слова из «Повести временных лет» под 905-м годом: «Иде Святослав на козары», справедливо утверждает: «За этой лаконичной и бесстрастной фразой стоит целая эпоха освобождения восточнославянских земель из-под ига хазар, превращения конфедерации восточнославянских племен в единое Древнерусское государство… Хазария традиционно была врагом в этом становлении Руси, врагом постоянным, упорным, жестоким и коварным… Повсюду, где только можно было, Хазария противодействовала Руси… Сто с лишним лет шаг за шагом отодвигала Русь Хазарский каганат в сторону от своих судеб».[176]

    III. Русские былины — поэтическое воссоздание борьбы с Хазарским каганатом

    Да, в «Повести временных лет», созданной в начале XII века, когда о Хазарском каганате уже начали забывать, о борьбе с ним говорится в самом деле и лаконично, и «бесстрастно» <ведь к этому времени уже сменилось пять-шесть поколений). Но существует поистине грандиозная область русского художественного слова, где навсегда и с подлинным величием воплотилась память народа о многократных и жестоких битвах с хазарами. Это русские героические былины, или — по иному, народному названию — старины, посвященные деяниям богатырей во главе с Ильей Муромцем.

    Враги в русском героическом эпосе чаще всего именуются «татарами», но это не должно нас удивлять. Замена имен давних врагов более поздними типична для устного народного творчества, а подчас даже и для письменных памятников. Так, например, в грузинских хрониках XII века «Жизнь картлийских царей» приходившие в Закавказье с севера в IV–V веках гунны именуются «хазарами», которые приходили туда значительно позже, в VII–VIII веках.[177]

    В русских же былинах имя хазар, пришедших с востока в IX–X веках, во многих случаях заменилось именем татар (XIII–XIV вв.).

    Ныне прочно обосновано убеждение, что русские героические былины сложились в своей основе задолго до нашествия татаро-монголов (1237 год) и даже до первого набега на Русь половцев (1054 год). Конечно, былинный эпос, веками существовавший в устной передаче, в каждый новый исторический период так или иначе вбирал в себя все новые и новые факты, понятия, названия и т. д. (хотя бы то же имя нового врага — татар). Но основа и содержания, и самого стиля былин сформировалась, без сомнения, к концу X — началу XI века.

    Это убедительно доказано, например, в работе P.C. Линец и М.Г. Рабиновича «К вопросу о времени сложения былин (Вооружение богатырей)», где выясняется, что в описываемом в былинах военном быте нет буквально ни одной детали, которая не соответствовала бы исторической реальности Руси X века. Например, точно такой же, как и у былинных богатырей, «комплект оружия упомянут и в повествовании летописи о том, как в 968 году киевский воевода Претич поменялся оружием с печенежским князем». Или другой выразительный пример: «Погребение богатыря Михаила Потыка в полном вооружении, с конем в сбруе, под насыпным курганом — то есть по обряду, сохранившемуся в Древней Руси не позднее X–XI веков».

    А это значит, что битвы, воссоздаваемые в былинах, — битвы именно с хазарами. Правда, могут возразить, что в X и первой трети XI века (до 1036 года) Руси приходилось отражать и набеги печенегов — в частности, только что упомянутое их нападение на Киев в 968 году. Но кочующие печенеги, не имевшие какой-либо твердой «политической линии», выступали то в союзе с Русью против хазар, то, напротив, шли против нее как союзники тех же хазар. Так, востоковед Т.М. Калинина пишет о том же самом печенежском набеге 968 года: «Толкнуть печенегов на Киев могли… верхи Хазарии… После снятия печенежской осады с Киева Святослав восстановил мир с печенегами». И современник Святослава, арабский историк Ибн Хаукаль, даже писал о печенегах: «Они — шип русийев и их сила».[178]

    Между прочим, отдельные и не столь уж частые набеги печенегов (как и впоследствии половцев) вообще не могли бы породить тот монументальный героический мир эпоса, который предстает в былинах. Для рождения этого эпического мира необходима была поистине титаническая борьба, идущая не на жизнь, а на смерть…

    И надо сказать, что именно в этой борьбе сложились и основа первоначального единства Руси, и ее государственность, и, наконец, ее культура — в том числе и сами героически^ былины, принадлежащие к высшим явлениям мирового эпического творчества. К истории борьбы с Хазарским каганатом вполне уместно применить памятные строки Пушкина:

    …Но в искушеньях долгой кары,
    Перетерпев судьбы удары.
    Окрепла Русь. Так тяжкий млат,
    Дробя стекло, кует булат.

    Утверждая, что былинный эпос порожден «хазарской» эпохой в истории Руси, необходимо оговорить: те или иные отдельные былины, конечно, могли складываться и складывались позднее. Но основа русского героического эпоса сложилась как художественное воссоздание полуторавекового противостояния Хазарскому каганату.

    Как известно, Святослав в 960-х годах (о точной дате в современной исторической науке идут споры) совершил поход (а может быть, даже два похода) на хазар и покончил с могуществом каганата.

    Однако есть достоверные сведения о том, что хазарское государство вскоре (надо думать, после гибели Святослава в 972 году) так или иначе восстановилось, и преемник Святослава, Владимир, как поведано в сочинении Иакова мниха (XI век) «Память и похвала князю русскому Владимиру…», «на хазар пойдя, победил их и дань на них возложил».[179] Это было еще до официального принятия христианства, в 985 году. И после этого Владимир принял на себя титул правителя хазар (равный титулу «император») и стал называться «каган Владимир».[180] И вполне естественно, что фигура Владимира, после победы которого Хазарский каганат окончательно перестал существовать, стала своего рода объединяющим центром русского былинного эпоса, центром, вокруг которого группируются образы богатырей — Ильи Муромца, Добрыни Никитича, Алеши Поповича и др.

    Словом, есть все основания утверждать, что русский былинный эпос — в его цельной основе — воссоздает долгую и трудную борьбу с Хазарским каганатом, хотя различные позднейшие наслоения (совершенно неизбежные в условиях устной передачи былин от поколения к поколению) так или иначе загородили, затемнили в наших глазах эту его изначальную сущность.

    Русский эпос, основное ядро которого сложилось к XI веку, веками жил в устной традиции; наиболее ранние его записи, дошедшие до нас, относятся к XVII столетию, а действительно полноценные воссоздания в письменности — к XVIII и особенно XIX вв. Понятно, что к этому времени многое в былинах было утрачено или заслонено «нововведениями». Но все же до нас дошли записи былин, в которых сохранились черты далекой древности.

    IV. Былина «Илья и Жидовин»

    Полтора столетия назад, в 1830–1840 годах, собиранием произведений устного народного творчества занимался, в частности, поистине замечательный человек — морской офицер (а морское офицерство принадлежало к самым просвещенным слоям тогдашней России) Павел Федорович Кузмищев (1799–1850). Этот ровесник Пушкина к 1840 году стал адмиралом и был назначен начальником Архангельского порта. Здесь он собирал самобытные выражения северорусского наречия и посылал их в Москву, знакомому ему Владимиру Далю, который уже начал подготавливать свой знаменитый «Толковый словарь живого великорусского языка». Отправлял он В.И. Далю и записи произведений устного народного творчества (которые П.Ф. Кузмищев публиковал и в местных архангельских изданиях).

    В 1852 году вышел в свет альманах «Московский сборник», в котором среди других была опубликована присланная П.Ф. Кузмищевым былина «Илья и Жидовин».[181] В предисловии к публикации великий русский мыслитель Алексей Степанович Хомяков писал, что в этом сказании содержится «ясная память о козарах, и богатырь из земли Козарской, названной справедливо землею Жидовскою, является соперником русских богатырей; это признак древности неоспоримой. В действии… целая богатырская застава… Стоит она на лугах Цицарских (Цицарскими землями старые летописи называют область Византийскую)… Спокойное величие древнего эпоса дышит во всем рассказе».[182]

    Нельзя не отметить, что через шестьдесят лет после П.Ф. Кузмищева в той же самой Архангельской губернии записывал былины видный собиратель A.B. Марков. Среди его записей — явно та же самая былина (см. текст «Ильи Муромца и Жидовина», печатающийся в этой книге):

    Да межу Киевым было, меж Черниговым,
    Да стояла зfставушка семь богатырем;
    Атаманом государь наш Илья Муромец,
    Втору голову Добрынюшка Микитич-от..
    Однако про их врага сказано, что он приехал
    Да из той же земли-то из Задоньския.

    По-видимому, определение «Задоньския» — это переосмысленное «Жидовский» (близкое по звучанию), поскольку никакая «Жидовская» — то есть исповедующая иудаизм — земля уже не была известна. Не исключено, впрочем, что в древнем сказании Хазарская земля называлась не только «Жидовской», но и «Задонской», поскольку центр ее располагался по соотношению с Русью именно за Доном… Есть и такие записи этой былины, в которых враг русских богатырей именуется уже «татарином».

    Через семьдесят лет после Хомякова о былине «Илья и Жидовин» писал совсем иной автор — историк, стоящий на позициях убежденного сионизма, — Ю.Д. Бруцкус. В его работе «Письмо хазарского еврея от X века» говорится, что в этом веке «произошло крушение Хазарского каганата и смена его варяго-русским княжеством, предтечей великой России… Вместе с переходом гегемонии от хазар к русам пало и значение еврейской культуры, доминировавшей в каганате… Крушение хазарско-иу-дейского царства сопровождалось гибелью и всех его культурных ценностей». Далее Ю.Д. Бруцкус отмечает: «Отголоском упорной борьбы между варяго-русами и иудео-хазарами в южных степях являются также и известные былины о борьбе Ильи Муромца с Жидовином-богатырем, пришедшим из земли Жидовской».[183]

    Ю.Д. Бруцкус, что вполне естественно, огорчен и возмущен гибелью Хазарского каганата и его «культурных ценностей». Но он говорит об этих «ценностях» умозрительно, исходя из того, что они, мол, должны были существовать. Между тем археолог С.А. Плетнева, много лет тщательно изучавшая предметы материальной культуры каганата, писала, что, как свидетельствуют факты, со времени установления господства иудаизма «Хазария превращалась в типичное паразитирующее государство… Судя по археологическим данным, изменился даже характер ремесла… Самобытное искусство погибло, ремесленники не создавали уже высокохудожественных произведений. Место ремесленников-оди-ночек заняли большие мастерские, в которых изготовлялись вещи, предназначенные для массовой продажи»,[184] то есть своего рода «масскульт» X века…

    Но вернемся к былине «Илья и Жидовин». Это, без сомнения, один из наиболее выдающихся образцов русского героического эпоса, исключительно богатый по своему художественному содержанию (см. образы отдельных богатырей), замечательный, в частности, воплощенной в нем «национальной самокритикой». Великолепна сцена, в которой Илья, прижатый к земле, вбирает ее силу (вспомним этот мотив в древнегреческом мифе об Антее)…

    V. Былина «Вольх Всеславьевич»

    Вторая из публикуемых в этой книге былин — «Вольх Всеславьевич» — записана около 250 лет (то есть четверть тысячелетия!) назад, в 1740–1760 годах, для известного деятеля культуры Порфирия Акинфовича Демидова (1710–1786), одного из представителей знаменитой династии русских промышленников. Общепризнано, что в этой записи сохранены наиболее древние черты былинного эпоса. Героя ее сопоставляли и с князем Олегом, которого называли и Вольгом, и со Святославом (действие былины весьма напоминает его поход на Итиль). Надежнее будет сказать, что в образе Вольха Всеславьевича как бы слились лица Олега и Святослава (кстати, в некоторых записях герой именуется Волхом Святославьевичем) и два похода — Олега на крепость Самкерц (Тамань), о чем шла речь выше, и Святослава на Итиль.

    И былина едва ли могла бы возникнуть в «по-слехазарское» время потому, что основа ее действия — взятие вражеской крепости, а, как хорошо известно, ни у печенегов, ни у половцев, ни у татаро-монголов не было никаких крепостей. Между тем (об этом говорилось) Хазарский каганат воздвиг множество крепостей, притом именно со «стенами белокаменными», которые изображены в былине.

    Но что это за «царство Индейское»? В былинном эпосе перед нами является — см. былину «Дюк Степанович» — «Индея богатая», из которой приезжает в Киев этот самый Дюк. Но, как убедительно доказано, «Индея богатая», вместе с которой и записях былины часто упоминается «Корела проклятая», не имеет никакого отношения к Индии в собственном смысле слова. Речь идет о «Виндии» (скандинавское Виндлапл) — землях по берегу Балтийского моря между устьями Одера и Эльбы (когда-то они назывались по-славянски Одра и Лаба), где в

    VIII–XI веках были государственные и торговые центры западнославянских племен, позднее порабощенных и почти полностью ассимилированных германцами.[185]

    Едва ли есть основания предполагать, что «Индейское царство» в былине «Вольх Всеславьевич» означало реальную Индию. Часто говорят в связи с этим об одном византийском сочинении об Индии, появившемся в XII веке, из которого будто бы и заимствовала свое «Индейское царство» древняя былина. Но это сочинение пришло на Русь в XIII или даже в XIV веке, когда былина давно уже существовала. Как же первоначально называлось в ней то «царство», правитель которого

    А хвалится-похваляется,
    Хочет Киев-град за щитом весь взять?..

    Есть все основания полагать, что речь шла об «Иудейском царстве», и лишь впоследствии, когда о хазарах стали забывать, оно было по созвучию заменено на «Индейское царство». В той среде русских людей XVIII века, которая хранила и памяти эту былину, само существование некоего «Иудейского царства» было, по-видимому, чем-то маловероятным. Правда, в другой среде, в которой записывал произведения устного народного творчества знаменитый собиратель П.И. Якушкин (1822–1872), сохранялся еще и в XIX веке «приобретший чисто былинную форму духовный стих»,[186] где повествуется, как

    Со восточный стороны
    Приступает царь иудейския…

    VI. Духовный стих «Егорий Храбрый»

    Наконец, еще одно произведение — «Егорий Храбрый» (это народное наименование святого Георгия Победоносца). Его обычно относят не к былинам, а к другому жанру — духовным стихам. Однако, как писал один из виднейших исследователей народного творчества Б.М. Соколов, «в живом устном бытовании духовные стихи эпического склада… не отделяются от былин и идут под общим названием «старин»… Вторую часть стиха о подвигах Егория на Руси мы склонны объяснить как некогда самостоятельно существовавшую на Руси песню-былину о насаждении на Руси православия…»[187]

    том же говорит и современный исследователь: «Былины изображают приключения людей необыкновенных… Жизнь некоторых святых… была тоже необыкновенна, полна подвигов не только моральных, но и воинских… Естественно, что описываться эти события стали родственными им былинными приемами, образовав близкие былинам духовные стихи».[188]

    Святой Георгий Победоносец, совершавший свои подвиги еще во времена антихристианской политики Римской импёрии, в конце III — самом начале IV века, очень рано стал любимым народным (и, в частности, воинским) героем во множестве стран, куда только проникало христианство. Окончательное принятие христианства на Руси совершилось, как известно, лишь в 988 году. Однако столь же достоверно известно, что определенная часть населения Руси приняла христианство еще в 860-е годы, то есть более чем на столетие ранее,

    причем, как считали и считают отдельные историки, тогдашнее крещение русских совершил сам святой Кирилл — общеславянский просветитель.

    Позднее Русь — по-видимому, неоднократно — оказывалась в подчинении Хазарского каганата, который крайне враждебно относился к победам христианства. Известно, например, что, разгромив в 932 году аланское войско, Хазарский каганат заставил алан отказаться от принятого ими ранее христианства (впоследствии аланы вновь обратились к этой религии).[189] Естественно сделать вывод, что, побеждая (не единожды) в войнах с Русью, Хазарский каганат стремился подавить в ней христианство.

    «Егорий Храбрый» именно об этом и свидетельствует — пришедший «из земли жидовския» «царища Мартемьянища» требует от Егория:

    Ты не веруй самому Христу,
    Самому Христу, царю небесному…

    В тексте «Егория Храброго», записанном от знаменитой архангельской сказительницы М. Д. Кривополеновой (1844–1924),[190] «царищо», зовущийся здесь «Демьянищо», вопрошает Егория:

    Уж ты веруешь ли веру жидовьскою,
    Уж ты молишься ли богам нашим?

    Георгий Победоносец, к народному преданию о котором восходит русский герой Егорий Храбрый, боролся вовсе не с царем «земли жидовской», а с римским императором-кесарем. И сюжет русского сказания «Егорий Храбрый» может быть объяснен только реальным историческим конфликтом Руси и Хазарского каганата.

    Кстати сказать, и в былинах об Илье Муромце неизменно говорится о его борьбе за христианство, за православие. Это может показаться странным, если считать (как некоторые делают), что христианство стало играть большую роль на Руси лишь после 988 года. Однако из «Повести временных лет» известно, что уже в 940-х годах в Киеве имелось несколько церквей, ибо летописец говорит о соборной (то есть главной) киевской церкви святого Ильи. Замечательно, что главной на Руси в середине X века была церковь именно в честь Ильи; это, без сомнения, по-своему объясняет главенствующую роль Ильи Муромца в русском богатырстве.

    Характерно, что преемник Владимира Святославича Ярослав (Георгий) Мудрый дал имя Илья. своему старшему сыну; который бы наследовал его власть, если бы не умер юным. Наконец, в Киево-Печерской лавре есть загадочное для нас погребение «угодника Ильи Муромца». Едва ли можно предполагать, что это сам богатырь, ибо лавра была основана в 1051 году и, если бы даже и существовал реальный богатырь Илья Муромец, он не мог бы дожить до этого времени. Вероятнее другое: некий монах получил такое прозвание; но это должно свидетельствовать, что богатырь был православным христианином (каким он и является в подавляющем большинстве былин).

    Что же касается образа Егория — Георгия, о раннем его высоком признании свидетельствует тот факт, что Владимир во время крещения Руси в 988 году дал своему сыну-преемнику, будущему Ярославу Мудрому, христианское имя Георгий, с которым он и вошел в публикуемое в этой книге «Слово о Законе и Благодати» (1049) киевского митрополита Илариона.

    Итак, «былинный» духовный стих «Егорий Храбрый» запечатлел борьбу с Хазарским каганатом: иное его истолкование было бы попросту натяжкой (ибо позднее Руси не приходилось бороться с царями «из земли жидовской»).

    «Егорий Храбрый» печатается здесь по записи, сделанной почти 160 лет назад, в 1830-е годы, самим Владимиром Ивановичем Далем на Урале, около Екатеринбурга; запись эта была опубликована в 1859 году в сборнике, подготовленном и изданном крупнейшим фольклористом Л.Н. Афанасьевым, — «Народные русские легенды».

    Итак, в этой книге публикуются только три произведения русского народного эпоса, но они как бы дают ключ ко всему богатейшему наследию былинного творчества (имеются в виду героические былины). Как уже говорилось, основное ядро былинногj эпоса сложилось как воссоздание более чем полуторавековой борьбы с Хазарским каганатом.

    В заключение стоит отметить, что новейшие достижения наших археологов (ведущую роль здесь сыграла С.А. Плетнева) вполне уместно сравнить с открытиями европейских археологов, начиная со знаменитого Генриха Шлимана, «раскопавших» считавшуюся чисто мифической Трою, войны с которой породили древнегреческий героический эпос — «Илиаду» и «Одиссею». Точно так же открытые археологами хазарские крепости (со всем их описанным выше окружением) на границах Руси доказали реальность битв, воссозданных в русских героических былинах.

    VII. «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона

    Митрополит Иларион — великий писатель, мыслитель, церковный и государственный деятель Древней Руси. Он родился, по-видимому, еще в конце

    X века, при князе Владимире и, возможно, лично знал его, ибо в своем «Слове» говорит о нем как о близком ему лице. Достоверно известно, что при Ярославе Мудром, правившем с 1016 по 1054 год (с небольшим перерывом), Иларион был священником дворцовой церкви, затем епископом, а с 1051 года — митрополитом Киевским. Он основал главный тогдашний центр русской культуры — Киево-Печерскую лавру, вместе с Ярославом составил основополагающий правовой кодекс — «Устав князя Ярослава», заложил начало русского летописания, принимал участие в создании главного храма Руси — Святой Софии и т. д.

    В 1049 году Иларион написал и 26 марта произнес перед собранием наиболее просвещенных киевлян свое «Слово о Законе и Благодати», к которому примыкает его «Молитва», по всей вероятности, также прозвучавшая тогда. Обращаясь к своим современникам-киевлянам — внукам Святослава и его воинов, Иларион взывал от их имени к Богу:

    И доколе ж стоит мир,
    не наводи на нас напасти искушения,
    не предай нас в руки чуждых.
    Да не прослывет град твой плененным,
    а стадо твое — пришельцами в земле не своей…

    И слушателям Илариона было без каких-либо пояснений понятно, что речь идет о хазарском «пленении» Киева. Но сейчас, по прошествии почти тысячелетия, в «Слово» Илариона уже приходится внимательно вдумываться. Об этом писал в 1960-х годах виднейший историк М. П. Тихомиров. Ссылаясь на слова Илариона о том, как

    Вера благодатная по всей земле распространилась и до нашего народа русского дошла.

    И озеро Закона пересохло,
    евангельский же источник наводнился… и о том,
    Как отошел свет луны, когда солнце воссияло,
    Так и Закон — пред Благодатью явившейся.
    И стужа ночная побеждена,
    Солнечная теплота землю согрела, —

    М.Н. Тихомиров отметил, что современнику «были понятны намеки Илариона на близкую ему действительность, что он считает ночным холодом и солнечной теплотой… В этих словах Илариона заключается противопоставление Хазарского царства Киевской Руси. Иссохшее озеро — это Хазарское царство, где господствовала иудейская религия, наводнившийся источник — Русская земля».[191]

    В самое последнее время о том же написал филолог и историк культуры с мировой известностью — В.П. Топоров. Определяя «основную идею первой части» творения Илариона, исследователь отмечает: «Речь идет о полемике с иудейством, основной пункт которой для автора «Слова о Законе и Благодати» заключался в доказательстве превосходства христианства… Видно, что в мысли Илариона было не какое-то далекое, давно прошедшее иудейство… При допущении живых контактов с иудейством в Киеве X–XI вв. прежде всего возникает вопрос об источниках иудейства в этом месте и в это время. В настоящее время не приходится сомневаться в его хазарском происхождении. Прогресс в изучении хазар и их государства помогает осветить и этот вопрос… Вырисовывается такая ситуация в Киеве IX–X вв. (во всяком случае, в первой половине X в.), которая характеризуется наличием в, городе хазарской администрации и хазарского гарнизона… Н.С. Трубецкой в свое время проницательно указал на актуальность иудаизма в Киеве в XI в. (связываемого им с пропагандой хазарских евреев) и полемики против него в «Слове о Законе и Благодати…».[192]

    «Слово» митрополита Илариона — исключительно богатое смыслом творение, и его не так легко освоить и понять. Иларион с самого начала противопоставляет иудаистскому Закону, господствовавшему в Хазарском каганате, Христову Благодать. Закон когда-то открылся — через пророка Моисея («Закон, Моисеем данный») еврейскому народу, народу древнего Израиля. Он был дан как «предуготовление истине и Благодати»:

    Да обвыкнет в нем человеческое естество, от многобожия идольского уклоняясь, в единого Бога веровать.
    Но когда Благодать явилась в Христе, большинство иудеев не приняло Его:
    Ибо иудеи о земном радели, христиане же — о небесном.
    Их самоутверждение иудейское скупо от зависти, ибо не простиралось оно на другие народы, оно стало лишь для иудеев.
    И потому пришел Спаситель и не был принят израильтянами.

    Напряженность и остроту полемики с иудейством в «Слове» митрополита Илариона просто невозможно понять, если не видеть в этом своего рода «продолжение» борьбы с порабощавшим сравниfельно недавно Русь Хазарско-иудейским каганатом.

    Выше отмечалось, что в «Повести временных лет» о хазарах говорится кратко и «спокойно». Но к 1110-м годам, когда составлялась «Повесть», прошло уже полтора столетия со времени похода Святослава на Итиль. А «Слово» митрополита Илариона слушали или, по крайней мере, могли слышать внуки и даже младшие сыновья тех воинов, которых вел Святослав (этим воинам, допустим, было тогда, в середине 960-х годов, по двадцать лет; поздние сыновья их могли родиться в конце 990-х годов и стать зрелыми мужчинами к 1049 году, когда Иларион произнес свое «Слово»). А память внуков о делах дедов (не говоря уже о памяти сыновей) обычно еще всецело свежа.

    Поэтому Илариону не нужно было в своем «Слове» упоминать о Хазарском, каганате — тем более что он, говоря о Владимире (по христиански Василий) и Ярославе (Георгий), называет их «каганами» — то есть высоким (имперским) титулом, перешедшим к киевским князьям после упразднения ими итильского каганства.

    В конечном счете можно сказать, что Иларион в своем «Слове» как бы утверждает русское христианство (и его государственность) на развалинах, на руинах поверженного хазарского иудаизма и его государственности.

    Подчас у иных читателей вызывает недоумение тот факт, что первоначальное христианство воздвигалось именно в Иерусалиме, который был центром, средоточием иудаизма. Этим людям представляется, что христианство могло и должно было родиться где-нибудь в другом месте, на некоей «нейтральной» почве. Но это, если вдуматься, ничем не оправданное «предположение», ибо христианство, возвестившее устами апостола Павла, что «нет различия между Иудеем и Еллином, потому что один Господь у всех… Неужели Бог есть Бог Иудеев только, а не и язычников? Конечно, и язычников» («Послание к Римлянам», гл. 10, стих 12; гл. 3, стих 29), должно было утвердиться именно на отрицании иудаистской концепции одного «избранного народа».

    И митрополит Иларион (кстати сказать, опиравшийся в своем «Слове» прежде всего на ряд «Посланий» апостола Павла) как бы заново «повторил», «воскресил» ситуацию рождения первоначального христианства, утверждая христианскую Русь на отрицании иудаистской Хазарии…

    VIII. О фрагментах из трактата Л.Н. Гумилева «Древняя Русь и Великая Степь»

    Лев Николаевич Гумилев — интереснейший современный историк и мыслитель. Он, сын поэтов Николая Гумилева и Анны Ахматовой, сформировался в атмосфере высокой и вольной мысли. В своих работах он так или иначе развивает идеи сложившейся после 1917 года в эмиграции замечательной школы русских историков (Г.В. Вернадский, С.Г. Пушкарев, Н.С. Трубецкой, П.Н. Савицкий и др.), которые называли себя «евразийцами».

    Из книги Л.Н. Гумилева, изданной в 1989 году, отобраны фрагменты, относящиеся к истории взаимоотношений Руси и Хазарского каганата. Должен признаться, что с некоторыми суждениями и идеями Л.Н. Гумилева я не согласен и мог бы их оспорить. Но, как я полагаю, иной взгляд, иная оценка той столь уже давней эпохи расширит кругозор читателей, поможет им обрести более объемное, более многостороннее представление об этой эпохе.

    Когда речь идет о событиях и лицах тысячелетней (и более) давности, их воссоздание в историческом труде неизбежно имеет черты гипотезы, предположения, вероятности. И здесь очень важны, даже необходимы разные гипотезы; в конце концов, убедительно то представление об отдаленном прошлом, которое исходит из ряда различных его «картин» и стремится увидеть в этих «картинах» нечто наиболее существенное — то, в чем они объединяются. Именно потому в эту книгу о «хазарском» периоде истории Руси включены и фрагменты из трактата Л.Н. Гумилева.

    Но, конечно, следует прежде всего вглядеться в те поэтические творения, которые так или иначе запечатлели в себе события и атмосферу отделенной от нас целым тысячелетием исторической эпохи.

    Воплощение в русском слове «Героического периода» истории Руси

    Публикуется по изданию: Кожинов В. В. История Руси и русского Слова. (Опыт беспристрастного исследования). — М., «Алгоритм», 1999.

    «…удивляюсь, как мог Карамзин написать так сухо первые части своей «Истории», говоря об Игоре Святославе. Это героический период нашей истории».

    (Пушкин, 1827 год)

    И бытие, и сознание любого народа уходят своими корнями в «доисторические» времена, длившиеся тысячелетиями. Это с очевидностью предстает, например, в содержании русского героического эпоса — богатырских былин, которые являют собой ценнейшую часть начальной стадии развития национальной культуры. Один из ярких исследователей этого эпоса (более известный как создатель выдающихся исторических романов) Дмитрий Балашов полагает, что истоки тех или иных былин восходят еще к V–III векам (или даже к VII (!) веку[193] до нашей эры, хотя и делает существенную оговорку: «История военных славян археологами прослежена пока в глубь времени лишь до IV в. н. э. Далее начинается область гипотез». (Там же, с. 17.)

    Русский героический эпос, конечно же, вобрал в себя те или иные образы и мотивы, сложившиеся еще в общеславянскую, праславянскую и даже дославянскую (общеиндоевропейскую) эпохи, то есть за много столетий до того времени, когда эпос этот действительно стал формироваться. Но вместе с тем едва ли можно оспорить, что необходимо все же разграничивать эпос в собственном смысле слова и те элементы сознания и творчества, которые предшествовали его формированию, а войдя в него, обрели совсем уже иной смысл и значение.

    Известнейший современный специалист в области исторической теории эпоса, давно вписавшийся во всемирный контекст этой теории, Е.М. Мелетинский (между прочим, отнюдь не принадлежащий к «патриотическому» направлению), основательно доказывает, что «героический эпос в отличие от народной сказки тяготеет к историческим, национальным, государственным масштабам. Его история тесно связана с процессом формирования народностей и древнейших государств… Эпос… наполнен… патриотическим пафосом. В частности, мифологические образы (по мере того как племенное сознание в связи с этнополитической консолидацией поднимается до государственного и национального) постепенно вытесняются историческими. Поэтому эпос в известном смысле всегда историчен. Даже в мифологических образах эпос выражает народный взгляд на историю…»[194]

    Поэтому речь должна идти о взаимосвязи, о единстве понятий (и, конечно, запечатленных в этих понятиях реальностей):

    1) героического эпоса как явления культуры,

    2) государственности, немыслимой без идеи патриотизма, и, наконец,

    3) истории в собственном смысле слова.

    Рождение героического эпоса нераздельно связано с возникновением государственности (пусть хотя бы в ее зачатках), но ведь и история как таковая начинается только вместе с началом государственности. До этого момента жизнь человеческой общности (племени или даже группы племен) может являться, строго говоря, предметом этнографического, но не собственно исторического знания. Ибо, лишь обретая государственность, человеческая общность становится полноценным субъектом истории, или, если выразиться более торжественно, ее творцом.

    Дальнейшее освещение нашей темы — история — Руси и русского Слова — не может не быть нераздельно связано с освещением проблемы героического эпоса, ибо этот» эпос (что можно бы подтвердить бесчисленными ссылками и на факты, и на выводы авторитетных исследователей) — наиболее раннее подлинно существенное воплощение начавшейся истории народа — воплощение ее в слове и, если ставить вопрос более широко, в культуре. Эпос ясно свидетельствует, что история народа началась; но верно и обратное умозаключение — начало истории закономерно подразумевает рождение героического эпоса.

    Когда же началась русская история как таковая? Прежде чем пытаться ответить на этот вопрос, целесообразно обратить взгляд к времени вполне очевидного и мощного воплощения русской истории — эпохе Ярослава Мудрого, правившего в Киеве с 1016 по 1054 год (с небольшим перерывом в 1018–1019 годах из-за междоусобной войны) и носившего титулы цесаря и кагана, приравниваемые к императорскому. Какова Русь этой эпохи?

    Огромная, особенно по тогдашним меркам, государственная территория, простиравшаяся с севера на юг от Белого до Черного моря и с запада на восток от речного бассейна Вислы до Камы. Развитые и прочные международные отношения и связи (что выразилось, в частности, в брачных союзах семьи Ярослава с правящими династиями Византии, Германии, Франции, Англии, Венгрии, Польши, Швеции, Норвегии). Обилие крупных по тем временам городов: Киев, уступавший тогда по величине (в Европе) только византийскому Константинополю и арабской Кордове, а также Чернигов, Переславль-Русский, Галич, Туров, Владимир-Волынский, Полоцк, Витебск, Смоленск, Муром, Ростов, Суздаль, Новгород, Псков, Юрьев (ныне — Тарту), Ладога и другие города (в том числе и отдаленная Тмутаракань у устья Кубани), которые в последнее двадцатилетие правления Ярослава Мудрого были прочно связаны с центральной, киевской властью, осуществляя ее волю на окружающих их территориях.

    О военной мощи Ярославовой Руси ясно свидетельствует тот факт, что в 1036 году были наголову разбиты напавшие на Киев печенеги — те самые печенеги, которые полтора века со времени их появления в причерноморских степях (889) атаковали многие соседние земли и народы.

    Чрезвычайно внушительно культурное творчеств во этой эпохи. Ведь еще и сегодня покоряют своим величием воплотившие в себе многообразные человеческие усилия и устремления соборы Святой Софии в Киеве (1037) и в Новгороде (1050), духовная и просветительская деятельность Киево-Печерского монастыря (деятельность эта ярко воссоздана в составлявшемся начиная с XI века «Киево-Печерском патерике» и «Повести временных лет»), исполненное глубины смысла и совершенства стиля «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона, проникновенное «Сказание и страдание и похвала святым мученикам Борису и Глебу». (Иногда это произведение датируют более поздним временем, но один из наиболее авторитетных его исследователей, С.А. Богуславский, относил его ко времени Ярослава Мудрого, которое в определенных отношениях являет собой непосредственный прообраз великой русской литературы XIX века, о чем еще пойдет речь.) Наконец, дошла до нас — пусть и с позднейшими наслоениями — воплощенная в слове правовая, законодательная воля эпохи Ярослава, установившая основы государственного, церковного, общественного строя («Правда Ярослава», ставшая фундаментом «Правды Русской», устав о церковных судах и т. п.).

    Все перечисленное, разумеется, только часть из того, что представляла собой Русь в середине XI века. Но сотворение зрелой государственности и культуры, а следовательно, творчество самой Истории в ее полновесном значении, запечатлелось даже и в названных явлениях со всей осязаемостью.

    Более того, эпохе Ярослава присущи не столь уж характерные для русской истории черты «законченности», отчеканенной воплощенности, завершенности. Это было понятно ее современникам. Так, митрополит Иларион в своем «Слове», обращаясь к духу крестителя Руси Владимира, говорит именно о «воплощающем», завершающем значении деяний его сына Ярослава:

    Его ведь сотворил Господь наместником тебе,
    твоему владычеству,
    не рушащим твоих уставов,
    но утверждающим… не искажающим,
    но завершающим,
    что недокончено тобой заканчивающим…
    Он дом Божий великий
    Его Святой Премудрости создал…
    И славный город твой Киев величеством, как венцом, облек…

    И эта воплощенность эпохи внятно воспринимается нами еще и сегодня, почти через тысячелетие… А ведь между тем, углубляясь во времени от начала расцвета Ярославовой державы (1030-е годы) всего лишь на столетие — да и даже только на полстолетия! — назад, мы не обнаруживаем подобных воплощений, «кристаллов» исторического (государственного и культурного) творчества. И истинное великолепие Ярославовой Руси может показаться возникшим словно бы из ничего — как некое чудо.

    Есть, впрочем, «простое» объяснение, особенно характерное для зарубежной историографии: все или почти все историческое величие Руси XI века создано, мол, не «туземцами», а Византией, — как и на целом ряде других территорий вокруг Черного моря, испытавших воздействие этой империи, которая с точки зрения зрелости государственности и культуры не просто превосходила все тогдашние страны Европы и Передней Азии (кстати сказать, Арабский халифат к тому времени уже находился в состоянии распада), но обладала в этих аспектах принципиально иным уровнем, ибо была, в частности, единственной прямой наследницей античного мира.

    Роль византийской, или, вернее, восточнохристианской, государственности и культуры в развитии Руси, разумеется, неоспоримо велика. Но нельзя забывать, что в отличие от всех земель вокруг Черного моря, которые входили в Византийскую империю (как Балканы, Крым, Закавказье), Киев отделяло от ее границы шестисоткилометровое пространство. И восточнохристианские ценности не «насаждались» на Руси самой империей (как в землях вокруг Черного моря), но усваивались, так сказать, по собственной воле Киева.

    Что же касается присоединенных к Византии земель, непосредственно окружающих Черное море, то, несомненно, сами византийцы (в частности, их многочисленные войска) создавали здесь и тело и душу государственности и культуры. Между тем на Руси воля к созиданию исходила все же от «туземцев», приглашавших тех или иных «специалистов» из империи (о чем не раз сообщается в древнерусских письменных памятниках) и, с другой стороны, постоянно отправлявшихся в далекие византийские города и монастыри, чтобы брать уроки государственного и культурного созидания.

    Ситуация эта в конечном счете вполне подобна той, которая существовала в отношениях России и Западной Европы в XVIII–XIX веках. И до сих пор живуче, особенно за рубежом, мнение, согласно которому новая, послепетровская Россия была-де попросту «пересажена» с Запада. Но сегодня эта «концепция» неспособна выдержать сколько-нибудь серьезное обсуждение…

    Столь же легковесны и попытки объяснить самую основу расцвета Руси в первой половине XI века влиянием Византии — влиянием, которое ведь ни в коей мере не сказалось, например, на племенах, обитавших между Русью и Византией, подчас на самой границе последней, и имевших с ней длительные взаимоотношения — таких, как приазовские («черные») болгары, печенеги, угры, половцы и т. п. Из этого следует заключить, что Русь только в силу собственного развития, только благодаря определенной зрелости своей собственной государственности и культуры могла полноценно воспринять византийский опыт.

    Однако об этом еще пойдет речь. Итак, очевидная, осязаемая кристаллизация мощной государственности и высокой культуры, присущая Ярославовой эпохе, вроде бы резко контрастирует с образом Руси столетней давности (то есть, скажем, 930—940-х годов), от которой др нас дошли только не имеющие четкого, вполне определенного смысла археологические материалы и в значительной мере также смутные устные предания, записанные полутора-двумя столетиями позднее, в начале 1110-х годов (или, по крайней мере, во второй половине XI века) в «начальной» русской летописи. Гипотеза о существовании зачатков летописания еще в конце X века остается гипотезой, — и не очень убедительной.

    И все же исторические свершения, явленные на Руси к середине XI века, никак не могли возникнуть на пустом месте. Им неизбежно должно было предшествовать достаточно долгое, деятельное и богатое народное бытие, породившее ту, несомненно, громадную историческую энергию, которая обрела не только «предметное», но и поистине монументальное, сохранившееся и до наших дней воплощение в эпоху Ярослава.

    Историография и археология за последние десятилетия во многом расширили и углубили представления о жизни Руси до XI века, — в частности, и тем, что подтвердили и конкретизировали немало выдвинутых ранее, но не получивших полного признания воззрений и концепций.

    Выше говорилось о несравненной объективности и чуткости исторического мышления Пушкина. Известно, что он внимательнейшим образом изучал и очень высоко ценил «Историю государства Российского» Карамзина. Пушкин рассказывал, как в феврале 1818 года, сразу же после выхода в свет первых восьми карамзинских томов, он «прочел их… с жадностию и со вниманием… Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка — Коломбом».

    Но прошло около десяти лет, и 16 сентября 1827 года Пушкин заметил: «Удивляюсь, как мог Карамзин написать так сухо первые части своей «Истории», говоря об Игоре, Святославе. Это героический период нашей истории».

    Еще через девять лет, 19 октября 1836 года, Пушкин возражает Чаадаеву, который склонен был недооценивать героику ранней русской истории, полемически сопоставляя последнюю с героической «юностью» Западной Европы.

    «Это пора великих побуждений, великих свершений, великих страстей у народов… — утверждал в первом своем «Философическом письме» Чаадаев. — Это увлекательная эпоха в истории народов, это их юность… Мы, напротив, не имели ничего подобного… Поры бьющей через край деятельности, кипучей игры нравственных сил народа — ничего подобного у нас не было».

    Пушкин решительно оспаривает этот «приговор»: «Войны Олега и Святослава… — разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой… деятельности, которой отличается юность всех народов?» И в другом варианте письма Чаадаеву: «Завоевания Олега (Пушкин написал здесь и затем зачеркнул имена Рюрика и Игоря. — В.К.) стоят завоеваний Норманнского Бастарда…[195] Юность России весело прошла в набегах Олега и Святослава… следствием того брожения и той активности, свойственных юности народов, о которых вы говорите».

    Пушкин в силу обстоятельств (официальное осуждение чаадаевского сочинения) не отправил и даже, видимо, не завершил цитируемое письмо, но известно, что он собирался подкрепить свое понимание сторонним, западноевропейским мнением; сохранилась его запись: «Мнение Шлецера о русской истории — NB. статья Чаадаева».[196] Здесь же Пушкин указал ту страницу из введения к трактату А.Л. Шлецера «Нестор. Русские летописи на древлеславенском языке…» (первый том его вышел в Петербурге в 1809 году в переводе на русский язык), на которой выражено «мнение» германского историка.

    Август Людвиг Шлецер (1735–1809) — один из первых серьезных западноевропейских историков Руси, в 1761–1767 годах деятельно работавший в русских архивах. Вернувшись в Германию, он сразу же, в 1767 году, опубликовал работу «Probe russische Annalen» («Опыт о русских летописях»), некоторым положениям коей придавал столь существенное значение, что через тридцать пять лет процитировал их во введении к своему главному труду «Nestor….» (1802). Одно из этих положений и выделил Пушкин в русском издании «Нестора» как многозначительное мнение иностранного историка. Шлецер писал, что начальная история России «чрезвычайно важна по непосредственному своему влиянию на всю прочую, как европейскую, так и азиатскую, древнюю историю».

    Так полагал германский историк, обладавший преимуществом не только стороннего, то есть объективного, но и (это необходимо осознать) первооткрывательского — с точки зрения Запада — и еще не затемненного всякого рода предубеждениями взгляда на историю Руси. Но правильнее будет оставить решать вопрос о важности «непосредственного влияния» русской истории на развитие других стран и Европы, и Азии самим этим странам, то есть их историкам. Хочу подчеркнуть другое: история Руси действительно с самого ее начала была тесно сплетена с историей и соседних, и более или менее отдаленных (как та же Византия) стран и народов. Это сплетение, эта связь наглядно выступает, о чем уже шла речь, в эпоху Ярослава, но она стала существеннейшей реальностью русской истории гораздо раньше, уже в IX веке.

    Дошедшие до нас сведения различных источников дают все основания утверждать, что государственность Руси почти с самого своего рождения выходит на широкую мировую арену, на простор тогдашней западноевразийской Ойкумены — от Скандинавии до Багдада и с запада на восток от Испании до Хорезма. И это, без сомнения, определило последующие судьбы Руси, и в частности ту ее величавую державность, которая столь явственно воплотилась в бытии и сознании Ярославовой эпохи.

    Когда ближайший сподвижник Ярослава митрополит Иларион говорил об Игоре, Святославе и Владимире, что они «не в худой и неведомой земле владычествовали, но в Русской, что ведома и слышима всеми четырьмя концами Земли», — это было не просто риторическим оборотом, но констатацией реального положения вещей, сложившегося уже в X веке.

    Согласно современным представлениям, славянские племена, ставшие основой Руси, к VIII веку расселились на землях, простирающихся от нижнего течения Днепра до Ладожского озера[197] (оно называлось тогда Великое озеро Нево, а река Нева понималась как своего рода устье этого озера). Существует целый ряд гипотетических концепций, которые по-разному решают вопрос о том, откуда и начиная с какого времени пришли или (есть и такая — ныне, пожалуй, наиболее влиятельная — версия) возвратились после долгого отсутствия на эту покрытую лесами, а в южной своей части лесостепную равнину основные насельники Руси.

    Однако для изучения нашей темы нет необходимости в освещении этой этнической предыстории; достаточно того, что не позже VIII века (с чем, кажется, соглашаются сегодня все специалисты) основное население будущего русского государства разместилось вдоль указанной линии юг — север и осваивало земли к западу и востоку от этой линии.

    Главное движение шло по речному пути (по воде или вдоль берегов): Днепр — верхнее течение Западной Двины — Ловауь — озеро Ильмень — Волхов — Ладога. На этом, по тогдашним меркам гигантском, намного более чем тысячеверстном (учитывая кривизну рек и волоков) пути возникали древние селения, сравнительно быстро ставшие укрепленными городами, — Канев, Переславль-Рус-ский, Киев, Вышгород, Чернигов, Любеч, Смоленск,

    Витебск, Новгород, Ладога (или Невогород) и др. В X веке эта основная дорога восточнославянского расселения предстала как «путь из варяг в греки»; следует отметить, правда, что еще ранее, уже в IX веке, сложился «путь из варяг в арабы», Волжский путь.[198]

    Ко времени прихода славян северную часть этой территории населяли финно-угорские племена, срединную — балтские, южную (лесостепные земли) — тюркские и иранские. Однако нет сведений о значительных и острых конфликтах между пришедшими или же вернувшимися сюда славянами и этими племенами, что может иметь основательное «экономическое» объяснение. Славяне были, как это доказано в последнее время, прежде всего земледельцами и — что нераздельно связано с этим главным занятием — скотоводами (см. хотя бы коллективный труд «Очерки русской деревни X—ХШ вв.» — М.,1950). Между тем тогдашние финноугры и балты занимались преимущественно охотой, рыболовством и собиранием природных плодов, а тюрки и иранцы — кочевым скотоводством. И несовпадение жизненно необходимых «экономических» интересов во многом ослабляло возможные столкновения разных племен.

    В высшей степени характерно, что государств венность, складывавшаяся на этой территории, с самого начала была и воспринималась ее создателями как многонациональная, или, точнее, многоэтническая. В знаменитом летописном тексте о «призвании варягов» утверждается: «862 год… Сказали руси (то есть в данном случае «варягам» — В.К.) чудь, словене, кривичи и весь: земля наша велика и обильна, а власти в ней нет. Приходите княжить и володеть нами».[199] Не будем пока касаться вопроса о достоверности и конкретном смысле этого предания; заметим только одно: финские племена чудь и весь выступают в нем как совершенно равноправные инициаторы создания государственности (чудь вообще стоит здесь на первом месте!). И пусть даже перед нами легенда; сообщение летописца (в котором, без сомнения, так или иначе сказались общенародные представления) ясно выражает мысль о том, что его страна по самой своей сути — страна многонациональная. И различные племена и народности совместно действуют в ее истории.

    В записи под 907 годом в «Повести временных лет» сказано, что князь Олег идет на Царьград, взяв с собою «множество варягов, и словен, и чуди, и кривичей, и мерю (финское племя, — В.К.), и древлян, и радимичей, и полян, и северян…» и т. д. Или в записи под 985 годом: «Пошел Владимир на болгар (речь идет о Волжской Булгарии. — В.К.) в ладьях… а торков (южнорусский тюркский народ. — В.К.) привел берегом на конях». Такого рода факты постоянны и типичны в истории Руси.

    Важно добавить к этому, что люди самого разного этнического происхождения не просто участвовали в истории Руси, но и входили в круг наиболее влиятельных лиц государства. Опираясь на дошедшие до нас свидетельства, М.В. Свердлов писал о «иноязычной знати» Древней Руси: «На то, что не только младшая, но и старшая дружина (то есть немногие наиболее знатные сподвижники князя. — Б./С.) в XI–XIII вв. были открытыми социальными группами, в которые входили представители разных народов Восточной Европы, указывают имена… (Георгий Угрин, Вяндюк, Кунуй, Улан, Анбал Ясин, Чудин, Тукы, Кульмей, Торчин, Шварн, Василий Половчин, Олбырь Шерошевич и другие), причем некоторые из них жили на Руси во втором поколении (Иванко Захарич Козарин, Матвей Шибутович, Юрий Толигниевич)… Основой высокого положения этих людей была служба князю».[200]

    М.В..Свердлов исходит из достоверных письменных источников и поэтому говорит о времени начиная с XI века, но присутствие людей различного происхождения в высшей сфере власти имело место с самого начала, с рубежа VIII–IX веков.

    Многонациональная государственность Руси, как обоснованно показали новейшие исследования, начала складываться значительно — на целое столетие или около того — раньше, чем полагало большинство дореволюционных историков, постулаты которых тем не менее продолжают иметь хождение до сих пор. Я имею в виду, в частности, что дата призвания варягов (862) — при всех различных толкованиях самого этого летописного текста — считалась и нередко продолжает считаться начальной датой русской государственности в собственном смысле слова; ей предшествуют, так сказать, уже как бы чисто мифические — «Гостомысловы» и «Киевы» (от князя Кия) — времена.

    Между тем достоверно известно, например, — согласно «Анналам» франкского епископа и поэта Пруденция (умер в 861 году), — что официальные послы из Северной Руси (о том, что посольство было именно из Северной Руси, пойдет речь ниже) еще в 838 году — то есть за четверть века до даты призвания варягов — прибыли к византийскому императору Феофилу, правившему с 829 по 842 год. И особенно важно отметить, что сам факт столь далекого посольства несомненно подразумевает достаточно развитую государственность.

    В самое последнее время, в 1970—1980-х годах, целая плеяда плодотворно работающих археологов и историков обосновала убеждение, что первый исток государственности Руси пробился еще в VIII веке в устье Волхова, в Ладоге.

    Этот древнейший (примерно 750-е годы) из известных нам город Руси (до новейшего времени существовало неверное представление о глубокой древности Новгорода, который на деле не старше середины X века — то есть на полтора — два столетия моложе Ладоги[201]), в котором уже в IX веке была воздвигнута каменная крепость (совсем недавно открытая и, из известных нам, первая по времени на Руси), с самого начала стал узлом «широких, евразийского масштаба торговых и культурных связей» («Средневековая Ладога…», с. 4), простиравшихся от западноевропейских земель до арабского Востока, — что прочно удостоверено археологическими исследованиями монет и предметов прикладного искусства.[202] Наконец, в этой Северной Руси, как явствует и из западноевропейского (германского), и из восточных (арабских и персидских) источников, не позднее 830-х годов, а вероятнее всего ранее, существовал правитель, принявший высокий титул кагана (что будет объяснено в дальнейшем).

    Но государственность Руси складывалась несколько позже и на юге, в Киеве. Еще сравнительно недавно князь Кий считался, по сути дела, легендарной фигурой, вымышленной для того, чтобы «объяснить» происхождение названия города Киева. Но это соображение явно неосновательно, ибо именами их созидателей-князей был назван целый ряд городов — Владимир Волынский, Ярославль, Юрьев (по христианскому имени Ярослава), Владимир Залесский (его основал Владимир Мономах) и т. д. Впрочем, в новейших работах Кий не только был признан реальным лицом, но и резко «удревлен» — помещен — как и основание города Киева — в VI или даже V век! Полная несостоятельность такой датировки показана в статье И.П. Шаскольского «Когда же возник город Киев».[203]

    К сожалению, И.П. Шаскольский не принял во внимание опубликованную еще в 1960 году работу М.Н. Тихомирова «Начало русской историографии», в которой убедительно датировано время правления Кия.

    Известно, что хронология истории Руси IX–X веков в начальных летописях вызывает великое множество сомнений. Но в летописной хронологии есть и более надежный пласт — постоянно сопоставляемые с историей Руси даты византийской истории тех времен, которая, вполне понятно, излагалась в имевшихся в распоряжении русских летописцев византийских хрониках (некоторые из них были к XI веку уже переведены на церковно-славянский язык) с гораздо большей хронологической точностью, нежели история Руси (поскольку ее события IX–X вв. были известны летописцам XI — начала XII века только по устным преданиям). Из сопоставления с историей Византии и исходил М.Н. Тихомиров:

    «Новгородская и Устюжская летописи, — писал он, — относили годы жизни Кия к периоду царствования Михаила в Византии, так как первые сведения о Руси, найденные в византийских хрониках, касались царствования Михаила (842–867 гг. — В.К.). Однако такое сопоставление было сделано не очень грамотными компиляторами, в силу чего матерью императора Михаила названа Ирина, а не Феодора». Но, продолжает М.Н. Тихомиров, «спутать имена Феодоры и Ирины было не так просто, и можно предположить, что путаница произошла оттого, что именно Ирина упоминалась в первоначальном тексте… К ее времени первоначально приурочивали рассказ об основании Киева… Этим отдаленным временем для летописца было царствование императрицы Ирины, то есть примерно 780–802 гг.».[204] Добавлю от себя, что императрицы Ирина (правила в 780–802 годах) и Феодора (842–856) могли быть «перепутаны» в особенности потому, что обе славились как «иконопочитательницы», решительно отвергнувшие господствовавшее перед их правлениями в Византии «иконоборчество».

    В упомянутой выше статье И.П. Шаскольского доказывается, что археологические исследования позволяют датировать основание Киева (в частности, окружавший древний город глубокий ров на Старокиевской горе) именно концом VIII века (с. 711); город и был, по мысли И.П. Шаскольского, создан «формирующимся южнорусским государственным образованием конца VIII — начала IX в.». (С. 72.)

    Исходя из этого, начало государственности (а, следовательно, и самой истории) Руси следует датировать рубежом VIII–IX веков, притом истоки ее пробиваются и на севере и на юге Руси. Последующее развитие показывает, что северный исток был, так сказать, сильнее, ибо именно оттуда пришла и прочно утвердилась в Киеве династия Рюриковичей.

    В июне 1868 года Тютчев, который великолепно знал историю и вместе с тем обладал уникальным, «вещим» историческим чутьем, писал, проплыв на пароходе по Волхову от Ладоги до озера Ильмень: «Весь этот край, омываемый Волховом, это начало России… Среди этих беспредельных, бескрайних величавых просторов, среди обилия широко разлившихся вод, охватывающих и соединяющих весь этот необъятный край, ощущаешь, что именно здесь — колыбель Исполина…»

    В дальнейшем будут так или иначе очерчены этапы истории Древней Руси и, в частности, последовательность основных княжений. Но все же целесообразно наметить предварительно главные вехи. Правда, сразу же встает вопрос об отсутствии выверенной хронологии, точного знания о времени правления ранних князей. Известный историк А.П. Новосельцев писал недавно, что в истории Руси имеет место «ненадежность летописной хронологии практически до времен Владимира и даже отчасти первых лет его правления. На это неоднократно обращали внимание исследователи, однако из-за ограниченности параллельных материалов серьезных попыток исправить летописную хронологию, по сути дела, не было».[205]

    Уже шла речь о времени правления летописного князя Кия (конец VIII — начало IX века). Известно, что затем в Киеве правили его потомки, и, по-видимому, в середине IX века с севера пришел и стал князем Аскольд (более туманна фигура князя Дира, который был или соправителем Аскольда, или же княжил в другое, хотя и близкое время). Далее, опять-таки с севера, пришел Олег, объединивший Ладожскую и Киевскую государственность.

    Что касается Ладоги, то там, как известно из германской хроники того времени, уже в 830-х годах существовало достаточно развитое государство во главе с русским каганом (см. об этом ниже), а не позднее середины IX века правил известный всем князь Рюрик, от которого и пришли в Киев Аскольд и затем — согласно летописной дате, в 882 году, — Олег. Образ Олега в летописях явно «раздваивается»: он предстает то как воевода, то как верховный правитель, великий князь; есть в летописях различные даты и обстоятельства смерти Олега (вероятнее, двух людей с одним именем) и т. п. Ко всему этому мы еще вернемся, пока же выдвину гипотезу, что был Олег, правивший в конце IX — начале X века, и другой Олег, чье правление приходится, по-видимому, на 910—930-е годы.

    Далее перед нами предстает уже вполне «достоверный» князь Игорь, погибший в конфликте с древлянами в 944 или 945 году и оставивший молодую вдову Ольгу и малолетнего сына Святослава.

    Правителями становятся и Ольга (скончалась в 969 г.), и — по мере взросления — Святослав, погибший от руки печенегов в 972 году. Затем власть переходит к его старшему сыну Ярополку, а примерно с 980 года — к младшему Владимиру, правившему до своей смерти в 1015 году.

    После краткого правления Святополка Ярополчича, вошедшего в историю под прозванием Окаянного, начинается эпоха Ярослава Владимировича Мудрого (скончался в 1054 году) и его сменявших друг друга сыновей Изяслава, Святослава и Всеволода (последний умер в 1093 году). Затем киевским князем становится сын старшего из сыновей Ярослава Мудрого (в чем выражается начавшийся с Ярополка Святославича древнерусский порядок престолонаследия), Святополк Изяславич (1093–1113) (здесь и далее — годы правления.), а вслед за ним — сын младшего Ярославича, Всеволода, Владимир Мономах (1113–1125), которому наследуют его старшие сыновья Мстислав (1125–1132) и Ярополк (1132–1139). Младшего же сына Владимира Мономаха, Юрия Долгорукого, «оттесняют» до 1154 года сначала внук Святослава (сына Ярослава Мудрого) Всеволод Ольгович и сын Мстислава (старшего сына Мономаха) Изяслав. Только после его смерти Юрий стал князем Киевским. Но до этого он более пятидесяти лет княжил на севере, в Ростово-Суздальской земле, и его сын Андрей Боголюбский, избравший в качестве своей резиденции недавно основанный в этой земле город Владимир, после кончины отца, в сущности, переносит туда из Киева столицу Руси, где он и правит с 1157 до 1174 года. Его сменяет во Владимире младший сын Юрия Долгорукого, Всеволод Большое Гнездо (1176–1212); далее правит сын последнего, Юрий, погибший в битве с монголами в 1238 году…

    Таковы основные правления первых четырех с половиной столетий истории Руси, в течение которых «центр» перемещался из Ладоги в Киев, а из Киева — во Владимир.

    В первые два века так или иначе выделяются фигуры Рюрика, Аскольда, Олега (хотя, по-видимому, под этим именем «скрыты» два человека), Ольги, Святослава, Владимира Святого; в XI — начале XIII века — Ярослав Мудрый, Святослав (Ярославич), Владимир Мономах, Юрий Долгорукий, Андрей Боголюбский, Всеволод Большое Гнездо (из них Олег, Ольга, Святослав, Владимир Святой, Ярослав, Владимир Мономах и Андрей Боголюбский могут быть причислены к великим историческим деятелям).

    Наметив эту историческую перспективу протяженностью в четыреста пятьдесят лет, и, если измерять иначе, в пятнадцать человеческих поколений (рамки поколения — 30, максимум 35 лет), вернемся к началу истории Руси.

    Возникновение государственности Руси совпало—и это, несомненно, имело для нее огромное значение — с исключительно деятельной и напряженной эпохой в истории всей западной части Евразии. Территорию, на которой на рубеже VIII–IX веков начала складываться Русь, со всех сторон окружали тогда чрезвычайно энергичные и активные исторические силы.

    К северо-западу от нее находился словно извергающий человеческую лаву викингов вулкан тогдашней Скандинавии; их походы в Западную Европу начались в 793 году, а в Восточную — еще ранее, не позже 750-х годов.

    К западу от Руси в течение 770—800-х годов была создана огромная империя Карла Великого — от Пиренеев до Эльбы и Дуная, от Балтики до Средиземного моря.

    К югу, в Византии, правила властная и целеустремленная императрица Ирина, сумевшая в 787 году победить разлагавшее империю иконоборчество (правда, после окончания ее правления оно вновь возобладало до 843 года) и собиравшаяся вступить в брачный союз с Карлом Великим, чтобы восстановить поистине вселенскую империю (в границах Рима эпохи его расцвета); дворцовый заговор оборвал в 802 году ее начавшие осуществляться замыслы.

    К востоку от Руси на рубеже VIII–IX веков достигал своего высшего могущества Хазарский каганат; именно в это время фактический его повелитель каганбек Обадий сделал иудаизм официальной, господствующей религией; после долгих войн было установлено определенное равновесие с сильнейшим южным соседом, Арабским халифатом — где, кстати сказать, правил именно в это время, в 786–809 годах, один из самых великих халифов, Харун ар-Рашид, — и границы Хазарского каганата простерлись от Кавказа до Камы и Оки и от Урала до Крыма.

    С этими историческими силами — языческой Скандинавией викингов, христианской Византийской империей и иудаистским Хазарским каганатом (а через них — опосредованно — и с Арабским халифатом) ранняя история Руси самым что ни на есть тесным образом связана, и можно с полным-правом утверждать, что русская государственность и культура сформировались в сложнейшем и мощном магнитном поле, создаваемом этими силами, их «пересечением», — поле, в котором и сама Русь развивалась как постоянно возраставшая сила, столь монументально представшая позднее — в эпоху Ярослава.

    IX–X столетия — это время самого широкого выхода Руси на тогдашнюю мировую арену, — выхода и в прямом, буквальном смысле слова, ибо в течение этих двух веков десятки тысяч русских людей (это отнюдь не преувеличение) побывали в соседних и более далеких странах в составе войск, посольств, торговых товариществ.

    Определенный, хотя и далеко не полный свод известий о «походах» Руси представлен в трактате В.Т. Пашуто (часть трактата написана А.П. Новосельцевым). Ссылаясь на различные источники, историк показывает, что после общеизвестного похода на Константинополь в 860 году Русь вступила в союзнические отношения с Византией, и, скажем, «в 911–912 гг. отряд из 700 русских воинов участвовал в походе византийского флотоводца Имерия против арабов на Крит… в 934 г. 7 судов с русскими (415 человек) находились в эскадре из 18 судов патрикия Косьмы, которого император Роман послал в Ланг в составе эскадры протоспафария Епифана, ходили к берегам южной Франции». В 949 г. «император Константин Багрянородный… имел 629 русских… на 9 судах в неудачной экспедиции на Крит»; позже «русское войско участвовало в 960–961 гг. в отвоевании Никифором Фокой о-ва Крита у арабов… В неудачной экспедиции византийцев в 964 г. на о-в Сицилию также участвовало русское войско…» и т. д.

    С другой стороны, уже в 860-х годах арабы озабочены «действиями русов в южном Прикаспии», то есть на иранском берегу; в начале 910-х годов большой русский отряд на судах направился (разделившись) и к юго-западному, и к юго-восточному побережью Каспийского моря: Крупные походы Руси сюда же состоялись и в 940-х, и в 980-х годах. И это, конечно, только часть дошедших до нас сведений о «выходе» Руси вовне, на мировую арену, в IX–X веках.

    Это время принципиально отличается от позднейшей эпохи, начавшейся при Ярославе Мудром, когда Русь, напротив, явно сосредоточивается на внутреннем развитии, перестав постоянно и интенсивно выходить за свои пределы. Более того, всего через столетие после кончины Ярослава Мудрого это нараставшее сосредоточение на внутреннем развитии привело к предельно выразительному итогу: перемещению столицы «центра» Руси в ее, условно говоря, географический центр — во Владимир на Клязьме, отстоящий от Киева на тысячу верст к северо-востоку. Но об этом еще пойдет речь в дальнейших главах книги. Сейчас нам важно установить, что присущие эпохе юности Руси (IX–X столетия) «выходы» за свои пределы в XI веке становятся крайне редкими, а в XII веке, по существу, прекращаются. Очень характерно, например, что всем известный поход Игоря Святославича на половцев в 1185 году, в продолжение которого его войско прошло от тогдашних границ Руси не более чем полторы-две сотни верст, изображается в «Слове о полку Игореве» как далекое путешествие: «Дремлет в поле… храброе гнездо. Далече залетело!» Между тем в IX–X веках русские воины не раз отправлялись в тысячекилометровые походы на юг в Византию, на восток, к границам Ирана и Хорезма и т. д.

    Дело, конечно, не только в самих походах как таковых. В течение IX–X веков Русь как бы вбирала в себя опыт и энергию всего окружающего ее мира, что, например, рельефно выразилось в вошедшем в «Повесть временных лет» предании о «выборе» русскими веры, выборе из четырех религий — мусульманства, иудаизма, западного христианства и, наконец, восточного, православного христианства.

    Есть основания утверждать, что «выход за пределы», столь характерный для Руси IX–X веков, обусловлен и недостаточной еще «обжитостью» своей — своей на грядущее тысячелетие — земли (вспомним, что славянские племена окончательно поселились на Руси, возможно, только в VIII веке и уж никак не ранее VI–VII вв.). Именно это просматривается в летописных сведениях о князе Кие (рубеж VIII–IX веков) и, позднее, о Святославе. Рассказав о хождении Кия к «царю» в Царьград, летописец добавил: «Когда же возвращался, пришел он на Дунай и облюбовал место, и срубил городок невеликий, и хотел сесть в нем со своим родом, да не дали ему близживущие; так и доныне называют придунайские жители городище то — Киевец» (как указал, комментируя этот текст, М.Н. Тихомиров, городок Киев (Къйов) продолжал существовать на Дунае еще в XV веке).

    Через полтора столетия с лишним, в 968 году, и Святослав «сел княжить» в Переяславце (Малый Преслав) в устье Дуная, а возвратившись в 969 году в Киев, как свидетельствует летопись, заявил: «Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце… туда стекаются все блага: из Греческой земли — золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы».

    Ясно, что такого рода стремление не могло бы возникнуть даже уже у сына Святослава — Владимира (не говоря уж о внуке — Ярославе), несмотря на то, что князь Владимир побывал и в Скандинавии, и на Каме, и на Северном Кавказе, и в Галиции, и в Крыму.

    Но до Владимира Русь находилась как бы в поре юношеских странствий — несмотря даже на то, что к тому времени закрепились узловые пункты ее исторического бытия — и Киев, и Ладога, и более поздние Новгород, Смоленск, Ростов, Чернигов и др.

    И нельзя не отметить, что мотив дальнего странствия красной нитью проходит через русский эпос, а в отдельных случаях речь идет даже и о поселении в чужой далекой стране. Так, о былинном князе Волхе Всеславьевиче говорится, что он, завоевав «Индейское» царство, «тут царем насел». Правда, это именно отдельный мотив; Илья Муромец, например, которому царь — обобщенный образ византийского императора — Константин Боголюбова с великой честью (в отличие от князя Владимира) предлагает остаться в Царьграде в качестве воеводы, решительно отказывается, и… поехал тут Ильюшенька во Киев-град.

    Но тема постоянных дальних походов и путешествий, повторяю, пронизывает былинный эпос, воссоздавая, без сомнения, историческую реальность Руси IX–X веков.

    Выше говорилось о Ярославовой Руси, воплотившей себя в сохранившихся отчасти и до наших дней зодчестве и изобразительном искусстве, в обилии значительных городских поселений и выдающихся памятниках письменности, — между тем как от предшествующих времен до нас дошли только записанные позднее устные предания, разрозненные иноязычные свидетельства и нуждающиеся в сложной археологической дешифровке остатки материальной культуры. Однако совместная работа историков и археологов доказывает (особенно в последние десятилетия), что IX–X столетия были для Руси периодом исключительно масштабных и энергичных исторических деяний (походов, битв, переселений и т. п.), были истинно героической эпохой. В этих деяниях и выковались основы государственности Руси, окончательно сформировавшейся при Ярославе. И вполне основательно было бы даже без тщательного изучения проблемы предположить, что эти два столетия прямо-таки должны были породить и какие-либо подлинно весомые явления культуры, хотя и, по всей вероятности, не опредмеченные ни в письменности, ни в иных «очевидных» воплощениях.

    Считаю целесообразным оставить в этой главе моей книги приложенный к ней (именно d этом месте) при первой ее (главы) публикации в июльском номере журнала «Наш современник» за 1992 год (см. с. 171) составленный мною некролог о только что ушедшем тогда из жизни замечательном человеке.

    Лев Николаевич ГУМИЛЕВ

    15 июня 1992 года, не дожив всего нескольких месяцев до своего восьмидесятилетия, скончался Лев Николаевич Гумилев — мыслитель, историк, гражданин.

    О каждом ушедшем стоит сказать надгробное слово. Но память о Льве Николаевиче необходима не только и даже не столько ради него; она необходима всем нам, ибо он был человеком редкостного, подлинно героического духа. Ему, сыну расстрелянного в 1921 году русского поэта, трижды — начиная с юных лет — пришлось входить в адские ворота ГУЛАГа. Лишь в возрасте 34 лет он смог окончить университет и только на пятом десятке — отдать себя делу своей жизни. И все же высший героизм его духа выразился не в преодолении тяжких испытаний, но в том, что с его уст никогда не срывались жалобы на судьбу. Лев Николаевич не забывал, что его трагедия — не личная, а всенародная. И он не твердил, подобно многим другим, что страдал «безвинно». Он гордо знал о своей благородной вине перед насильниками и разрушителями России. И, как ни поразительно, основы его мысли об истории сложились именно в ГУЛАГе. А в промежутке между «сроками» он — и это тоже было предметом его гордости — сражался на Великой Отечественной.

    Вокруг его книг и статей (публиковавшихся и в «Нашем современнике») идут и будут идти споры — уже хотя бы потому, что он, сын Гумилева и Ахматовой, являл собой и ученого, и, пожалуй, в равной мере — поэта. И многое в его трудах стоило бы воспринимать как вдохновенные образы русской и мировой истории, а не как рассудительный анализ ее событий и явлений. Многочисленные ученики и последователи Льва Николаевича (среди них — Дмитрий Балашов, Гелиан Прохоров, Юрий Бородай, Александр Панченко, Александр Шен-ников) чаще всего идут своими собственными путями, но все же именно у Гумилева они учатся самому главному.

    Это главное — полная истинного мужества и отваги духовная воля, обладая которой человек, познающий историю, включается в само творчество истории, вносит в нее свой собственный вклад. Лев Николаевич Гумилев — выдающийся деятель не только нашей исторической мысли, но и самой нашей истории. И Россия его не забудет!

    Редколлегия журнала «НАШ СОВРЕМЕННИК»

    Специальный экскурс: русская былина (старина)

    Одна из задач этой книги — доказать, что именно в IX–X веках сложился русский героический эпос — богатырские былины. В современных обобщающих работах о них, в сущности, господствует иное представление: начало сложения былин датируют чаще всего XI, в крайнем случае самым концом X века, а в значительной степени и более поздними временами — XII–XIV или даже XV–XVI столетиями. Вот выражающие наиболее распространенное мнение энциклопедические датировки: былины «отразили историческую действительность главным образом XI–XVI вв.»,[206] «былины сложены главным образом в XI–XVI вв.»[207] и т. п.

    Нет сомнения, что эпос, веками существовавший в русле устной традиции, вбирал в себя те или иные — в том числе, возможно, крупные и значимые — элементы и в XI–XVI веках, и даже позднее, вплоть до новейшего времени; это совершенно ясно видно в различных деталях дошедших до нас былинных записей XVIII–XX веков. Однако героический эпос как жанр, как определенный феномен культуры сложился на Руси все же, как я буду стремиться с помощью многообразных аргументов доказать, к XI веку, и позднее он представал уже как явление прошедших времен, как «наследие», а не как активно развивающийся компонент современной культуры. В сфере словесно-музыкального творчества с середины XI века господствовали уже не богатырские былины, а существенно иные явления.

    Это ясно видно, в частности, из характеристики творчества Бояна в созданном в конце XII века «Слове о полку Игореве», где, кстати сказать, и сам Боян, чья деятельность приходится на вторую половину XI века, назван «песнотворцем старого времени». И автор «Слова», человек конца XII века, намерен создать свою, как он сам ее определил, повесть-песнь «не по замышлению Бояню» — то есть, как сказали бы теперь, иным «способом», иным «методом».

    Но ведь и «замышление» самого Бояна едва ли правильно сближать с былинным, ибо, согласно «Слову», «песни» Бояна — это песни «старему Яро-славу, храброму Мстиславу, иже зареза Редедю пред полки касожскими, красному Романови Свя-тославличу», то есть песни, главные герои которых — знаменитые русские князья XI века, а отнюдь не некие (по крайней мере, «некие» для нас) богатыри, только немногих из коих со всякими натяжками пытаются отождествить с историческими лицами; притом главный из былинных героев — Илья Муромец — вообще не имеет реальных прототипов (если не считать чисто гипотетических соотнесений Ильи с князем или воеводой рубежа IX–X веков Олегом).

    Естественно рождается представление, что до «Слова о полку Игореве» протекли по меньшей мере два существенно разных периода «песнотворче-ства» — эпоха доярославовых былин, где действуют герои, не принадлежащие к кругу исторических лиц (кроме объединяющей фигуры князя Владимира), и время уже вполне «исторических», а кроме того явно не лишенных лиризма песен Бояна, родившегося, по-видимому, при Ярославе. И второй период песнотворчества в XI веке сменяет, оттесняет, заслоняет первый, то есть собственно эпический.

    Этот вывод может быть истолкован как не соответствующий самой сути раннего развития культуры. Ведь широко распространено представление (хотя оно не только не доказано, но даже никогда по-настоящему не анализировалось), что на ранних стадиях в культуре безусловно господствует традиция, устойчивый обычай, канон. И это вроде бы верно. Так, например, очень характерно требование, записанное в XVI веке, но надо думать, действовавшее значительно раньше: «Писати живописцем иконы с древних образов… как писал Ондрей Рублев… а от своего замышления ни что ж претворят».

    Итак, любое «свое» — то есть, в частности, новое — «замышление» безоговорочно отвергается. Однако речь идет в этом тексте не вообще о культуре, а о культуре церковной, вернее, о культе, воплощенной в иконе. А собственно «литературное» «Слово о полку Игореве», напротив, в самом своем зачине объявляет о себе, что оно будет создаваться по иному «замышлению», чем у великого песнотворца предшествующей эпохи. Из этого естественно сделать вывод, что и былинный эпос, созданный в определенный период, позднее уже не создавался, а только в той или иной мере изменялся и «дополнялся».

    Разумеется, это пока только постановка проблемы, которая нуждается в многостороннем изучении и обосновании. Сейчас важно отметить одно: едва ли верно, несмотря на свою распространенность, представление, согласно которому культура, и в том числе словесность, на ранних стадиях своей истории развивается-де крайне медленно (в сравнении с позднейшими этапами ее истории), ибо заведомо подчинена строгим и незыблемым канонам. Сопоставление «песнотворчества» конца XI века и «повести-песни» конца XII века, данное в «Слове о полку Игореве», ясно свидетельствует, что существенное развитие и преобразование совершалось и в те времена — и достаточно быстро.

    Уяснение того факта, что художественной эпохе, породившей «Слово о полку Игореве», предшествовали по меньшей мере две иных эпохи словесного творчества — «Боянова» и, еще ранее, «былинная» — это, повторяю, только приступ к проблеме.

    Важно оговорить, что нас не должен сбить с толку сам этот давно уже общепринятый термин «былина». Как известно, в том кругу людей, в котором сохранились до XIX–XX веков былины, они обычно назывались не «былинами», а «старинами», то есть порождениями давно ушедших времен. И сам фольклористский термин «былина», по всей вероятности, заимствован из зачина «Слова о полку Игореве» («начати же ся той песни по былинам сего времени»), где он означает повествование не о древнем, а о действительно совершившемся («быль»). Правда, некоторые исследователи настаивали на собственно народном происхождении жанрового названия «былина»[208] но их доводы недостаточно убедительны.

    И уже никак невозможно согласиться с мнением фольклориста А.И. Никифорова, которое четко выразилось в самом названии его часто упоминаемой работы: «Слово о полку Игореве» — былина XII века» (Л., 1941). Совершенно ясно, что «Слово» по своей художественной природе коренным образом отличается от былинного эпоса, от «старин».

    Вот хотя бы одно, но, как представляется, весьма показательное отличие. В былине о Волхе Всеславьевиче, которая дошла до нас в частности, в ранней записи — середины XVIII века, — «оборотничество» героя изображено, несомненно, как вполне «реальное» явление:

    Он обвернется ясным соколом,
    Полетел он далече на сине море,
    А бьет он гусей, белых лебедей…
    Он обвернется ясным соколом,
    Полетел он ко царству Индейскому.
    И будет он во царстве Индейском,
    И сел он на полаты царские,
    Ко тому царю Индейскому,
    И на то окошечко косящетое…
    Сидючи на окошке косящетом,
    Он те-та да речи повыслушал,
    Он обвернулся горностаем,
    Бегал по подвалам, по погребам,
    По тем по высоким теремам,
    У тугих луков тетивки накусывал,
    У каленых стрел железцы повынимал…

    А вот князь Игорь в «Слове» бежит из плена:

    Игорь князь поскочи горностаем к тростию,
    И белым гоголем на воду,
    Возвержеся на борз комонь,
    И скочи с него босым волком,
    И потече к лугу Донца,
    И полете соколом под мглами,
    Избивая гуси и лебеди…

    Внешнее различие — в отсутствии во втором тексте слова «обвернулся», благодаря чему творительный падеж (горностаем, гоголем, волком, соколом) предстает, по сути дела, в сравнительном значении («поскакал, как горностай…»). Вполне естественно будет заключить, что изображение тайного и по-своему чудесного избавления Игоря от плена опиралось на давнюю традицию воссоздания в слове подобных событий — возможно, даже еще и былинную. Но вместе с тем нет сомнения, что ни создатель «Слова», ни те, кто его воспринимал, уже никоим образом не подразумевали действительного «оборотничества» князя Игоря.

    И, следовательно, то, что было в свое время воссозданием являвшейся объектом веры мифотворческой реальности, стало в «Слове о полку Игореве» только определенным видом, формой художественности. Но это значит, что в период между созданием былинного эпоса и «Слова» совершился коренной, кардинальный переворот в сфере творчества: элементы мифа, бывшие когда-то содержанием поэзии, превратились, по сути дела, в ее форму (в широком смысле — включая так называемую «внутреннюю форму», форму содержательную). Это в самом деле глубочайшее преобразование, свидетельствующее, что былины создавались на принципиально иной стадии истории словесного искусства, словесного творчества, нежели повествование конца XII века об Игоре.

    Правда, здесь возможно одно готовое возражение, исходящее из того, что былины-де и творились, и существовали в совсем иной — в социальном и культурном отношении — человеческой среде, нежели «Слово о полку Игореве»; творец последнего принадлежал к наиболее просвещенным верхам древнерусского, общества, а былины, мол, создавались и воспринимались в «простонародной», прежде всего крестьянской среде, с ее архаическим сознанием, чем и объясняется, в частности, мифотворческое содержание былинного эпоса.

    Однако такое возражение неизбежно подразумевает согласие с-тем вульгарно-социологическим толкованием (ставшим господствующим в 1930-х годах, но складывавшемся и ранее), которое объявило былины продуктом творчества трудового и «угнетаемого» класса, противостоящего правящим «феодальным классам».[209] Этот подход к делу, продиктованный чисто идеологическими соображениями, а во многом и прямым диктатом властвующей идеологии, едва ли имеет серьезную обоснованность (хотя он достаточно широко распространен еще и в наше время). Так, былины при этом подходе волей-неволей оказываются с социальной точки зрения резко противопоставленными собственно литературным явлениям Древней Руси (в частности, тому же «Слову о полку Игореве»), о которых доподлинно известно, что они были созданы людьми, принадлежавшими так или иначе к общественным «верхам» того времени.

    Но есть здесь и прямая фактическая неурядица, выражающаяся, например, в том, что в былинах, сложившихся будто бы в крестьянской среде, очень точно и полно воссоздан воинский быт, в частности, боевое оружие и снаряжение. Это убедительно доказано, например, в опирающейся на итоги углубленного археологического изучения древнерусского воинского быта работе этнографов P.C. Липец и М.Г. Рабиновича «К вопросу о времени сложения былин (Вооружение богатырей[210])». Эти авторитетные исследователи продемонстрировали, что в былинах содержится вполне точное (и, между прочим, «любовное») изображение всего комплекса древнерусского оружия и снаряжения, а также соблюдена полная верность всей воинской терминологии. И едва ли можно спорить с тем, что эта истинность и скрупулезность в воссоздании воинского быта свидетельствует о сложении былинного эпоса — как и «Слова о полку Игореве» — в дружинной, а вовсе не крестьянской среде, где не могло быть такого детального и «интимного» знания всех реалий вооружения. Правда, дело идет о дружинной среде на совершенно разных исторических этапах — X и конец XII века.

    Да и главная цель упомянутой работы, как ясно уже из ее названия («К вопросу о времени сложения былин»), заключалась в установлении на основе анализа вооружения былинных героев исторического периода формирования русского эпоса.

    «Во многих былинах, — отмечают P.C. Липец и М.Г. Рабинович, — подробно описано, как именно вооружены богатыри князя Владимира (далее перечисляются все части вооружения со ссылками на былинные тексты. — В.К.)… такой же комплект вооружения упомянут и в повествовании летописи о том, как в 968 году киевский воевода Претич поменялся оружием с печенежским князем… в былинах описываются именно те брони, какие были в употреблении в X в. — кольчатые и дощатые. Ни разу не встречено упоминания о более сложных видах брони, вошедших в употребление позже…

    Мы не останавливаемся в данной статье на обрядах погребения дружинников, что также отражено в былинах… — пишут P.C. Липец и М.Г. Рабинович. — Отметим лишь, что погребение богатыря Михаила Потыка в полном вооружении, с конем в сбруе, под насыпным курганом, — т. е. по обряду, сохранившемуся в Древней Руси не позднее X–XI вв., — является лишним доказательством…» (указ. изд., с. 32, 33, 41); реалия эта доказывает как то, что былины складывались в воинской, дружинной среде (едва ли крестьяне могли столь точно знать обряд воинских похорон), так и то, что их формирование относится ко времени не позднее XI века.

    Один из авторов цитируемой работы, P.C. Липец, в своей позднейшей книге «Эпос и Древняя Русь» доказывала, что «к концу X в. уже существо вала богатая эпическая традиция, что и при отце Владимира — Святославе (как это видно из летописных сказаний о нем), и еще при Игоре и Олеге, а возможно и в IX в., эпические сказания, песни заняли свое место в культурной жизни Руси. В том же виде, как былины дошли до нас, они выкристаллизовывались в «эпоху Владимира»… Это заставляет предполагать, что былины начали формироваться несколько раньше, когда в IX–X вв. шло образование государственности, с которой эпос в классической форме неразрывно связан… Русский героический эпос, — оговаривала P.C. Липец, — создавался, конечно, на основе тысячелетнего развития устного народного творчества, черпая оттуда и сюжеты в их общей форме, и художественные образы и приемы, но как жанр он смог сформироваться только к концу I тысячелетия н. э. Основная методологическая опасность при изучении былин заключается как раз в подмене анализа их как жанра анализом архаических пра-сюжетов, использованных и модернизированных эпосом… и традиционных элементов поэтики».[211]

    Итак, исследовательница предостерегает и от «удревнения» русского эпоса; растворения его в доисторических прообразах (что присуще различным вариантам «мифологической школы» в изучении эпоса), и от необоснованного отнесения его к зрелой исторической эпохе, к периоду после времени Владимира или даже после времени Ярослава. Обе эти ложные тенденции, увы, характерны для многих современных работ о былинах.

    Вторая тенденция, свойственная разным проявлениям «исторической школы, выражается нередко в не выдерживающих, как говорится, критики поверхностных сопоставлениях реалий былинного эпоса (события или даже отдельные детали событий, разного рода названия и имена и т. п.) с аналогичными или просто «похожими» реалиями летописей. Разумеется, те или иные переклички былин и наиболее ранних летописных сведений отнюдь не исключены. Но подобные сопоставления, превращенные в чуть ли не главный «метод» исследования, напоминают, прошу прощения за резкость, известный анекдот о человеке, обронившем ночью деньги на темной части улицы, но ищущем их под фонарем, поскольку, мол, здесь светлее… Летопись выступает в большинстве таких «сопоставлений» именно в качестве своего рода «фонаря». При этом «подходящие» летописные сведения берутся из самых разных хронологических периодов — от XI до XVI или даже XVII века, а затем уже на их основе «датируется» возникновение былин.

    Как уже говорилось, существование русского эпоса в устной традиции могло приводить и даже неизбежно приводило к тому, что в былинные тексты внедрялись самые разные элементы самых различных эпох — вплоть до XX века. P.C. Липец и М.Г. Рабинович в цитированной выше работе пишут: «Проникает в былины изредка и огнестрельное оружие… но это явно поздняя словарная замена. Лук упоминается вместе с ружьями… Традиционная стрела, упомянутая в тексте, в следующем стихе заменяется привычной для сказителя пулей… Однако, — подводят очень важный итог исследователи, — самое искажение, забвение не только названий, но и функций отдельных предметов оружия и доспехов в былинах говорит о древности вхождения в эпос этого комплекса вооружения» (указ. изд., с. 39, 40; разрядка моя — В.К.).

    Последнее соображение весьма и весьма существенно: внедрение в былины «несуразных» поздних или даже очень поздних реалий не только не подрывает представления о глубокой древности их возникновения, но, напротив, подкрепляет его. Раз сказители повествуют о вещах (а также, конечно, и событиях, лицах и т. п.), истинная цель которых давным-давно и полностью забыта, значит, исполняемое ими произведение действительно создано в древние времена.

    В общем и целом представление о том, что былины сложились в своей основе еще до Ярославовой эпохи, то есть не позднее начала XI века, уже сравнительно давно утверждено во всех действительно основательных работах, затрагивающих эту проблему. Так, Д.С. Лихачев еще сорок лет назад убежденно писал, что даже «в современных нам записях былин мы находим такие элементы, которые могли сложиться только в X–XI вв.».[212] Этим недвусмысленно сказано, что произведения, которые мы называем былинами, несмотря на все возможные позднейшие изменения и «добавления», сложились именно в столь древнее время. Правда, в той же самой книге Д.С. Лихачева выступает и своего рода «компромиссный» тезис: речь идет о своеобразном «эпическом времени», воплощенном в былинах, и о том, что любая былина стремилась воссоздать это «время».

    «Когда бы они (былины. — В.К.) ни слагались, они переносят действие в Киев ко двору князя Владимира». (С. 53.) Из этого положения легко сделать вывод, что те или иные «киевские» былины создавались в разные времена (скажем, в XII–XIII, XIV–XV или даже XVI–XVII веках), однако их творцы каждый раз стремились воссоздать в них именно Владимиров мир. Но характерно, что буквально на предыдущей странице Д.С. Лихачев, в сущности, сам себя опровергает, справедливо замечая: «Социальный уклад раннефеодального государства X–XI вв. не мог быть восстановлен сказителями XVII–XX вв.». (С. 52.) И если учесть, что, как доказано в цитированных только что работах этнографов, уклад этот воссоздан в былинах достаточно полно и верно, нельзя не согласиться, что сказители XVII и позднейших веков никак не могли его «восстановить»: ведь для этого была необходима сложнейшая исследовательская работа археологов, историков, этнографов и т. п.!

    Д.С. Лихачев говорит о сказителях XVII–XX веков, поскольку более ранними записями мы не располагаем. Но невозможно спорить о том, что и в более ранние времена — в XIII–XVI, да и уже в XII веке — сказители не могли «восстановить» уклад X века. То, что в неизвестных нам, но, без сомнения, продолжавших передаваться в тогдашние времена текстах соответствовало этому древнему укладу, было, без сомнения, не «восстановлено», а просто сохранено в восходивших ко времени не позже начала XI века текстах.

    Словом, тезис о том, что создававшиеся в позднейшие времена былины «переносили» действие во Владимиров Киев, продиктован, надо думать, стремлением как-то примирить концепцию древнейшего происхождения былин с достаточно широко распространенным мнением, согласно которому былины будто бы создавались и в значительно более поздние времена.

    Один из авторитетных современных исследователей богатырского эпоса Б.Н. Путилов убедительно писал еще два десятилетия назад: «Давно установлено, что северные сказители (сохранившие в своей памяти былины вплоть до XX века. — В.К.) не внесли ничего нового в состав русского эпоса… Северорусский фольклор имел в своем составе жанры, продолжавшие продуктивно развиваться (например, причитания, предания, исторические песни), и жанры, в основном закончившие продуктивное развитие… К этим последним принадлежали и былины… Под давлением фактов начинает разрушаться стена между древнерусской («первоначальной») и северорусской былиной… Мы приближаемся… к уяснению той, не новой, в сущности, истины, что и по своему содержанию, и по жанровой структуре, и по характеру историзма северорусская былина не является чем-то принципиально, качественно новым, иным, и что древнерусская былина в своем возникновении и развитии оставалась былиной».

    Вместе с тем нельзя не упомянуть здесь, что Б.Н. Путилов принадлежит к той школе исследователей русского эпоса (ее родоначальником был видный филолог А.П. Скафтымов), которая решительно противопоставляла себя исторической школе. Новую школу уместно назвать эстетической, или, что будет точнее, ориентирующейся на художественность, искусство. Она, в сущности, отвела на самый задний план проблему конкретных исторических корней эпоса.

    Б.Н. Путилов пишет: «Ни одно имя былинного богатыря не возводимо к реально-историческому имени. Попытки идентифицировать богатырей с летописными персонажами на основании совпадения или близости имен оказались несостоятельными. И вопрос этот в серьезном научном плане может считаться исчерпанным».[213]

    Сказано это с излишней полемической заостренностью (ведь едва ли следует, например, сомневаться в том, что былинного князя Владимира вполне уместно «идентифицировать» с летописным князем Владимиром). Но в принципе Б.Н. Путилов прав: «попытки идентифицировать богатырей с летописными персонажами» в большинстве случаев в самом деле несостоятельны.

    И все же встает вопрос: являются ли эти «попытки» единственно возможным путем изучения исторических корней героического эпоса? Отказавшись искать «реально-историческую» основу былин в летописях, Б.Н. Путилов без каких-либо оговорок утверждает, что «идеалы эпоса получали конкретное художественное выражение в вымышленных (разрядка моя. — В.К.) формах (вымышленные сюжеты, ситуации, герои)… эпос никаких отдельных исторических событий не отражает, и герои его ни к каким историческим прототипам не восходят».[214] С этой точки зрения Б.Н. Путилов категорически противопоставляет жанр былины и позднейший жанр исторической песни, где ситуации и герои исходят из реальных событий и реальных лиц, являющихся, в частности, и персонажами летописей — таких, как посол хана Золотой орды Узбека Щелкан (Чолхан), боярин, шурин Ивана Грозного Никита Романович или казачий атаман Ермак Тимофеевич. Кстати сказать, в исторических песнях немало всякого рода «вымыслов» (так, например, песенный

    Никита Романович казнит Малюту Скуратова, а Ермак объявлен покорителем Казани и племянником Стеньки Разина), но все же у них есть вполне реальная историческая «основа».

    Можно с полным правом констатировать, что в былинах, сложившихся намного раньше, чем исторические песни, или, вернее, в совсем иную эпоху истории — и, в частности, истории культуры, — воплотились принципиально иные способы создания художественного мира, и самый вымысел имеет в них совсем иную природу (к данной проблеме мы еще возвратимся). Но это еще вовсе не означает, что былины «не восходят» ни к каким реальным событиям и лицам.

    Как это ни парадоксально, Б.Н. Путилов, «отрицая» историческую школу изучения былин, оказался, в сущности, в полной зависимости от господствующего в ней метода «отыскивания» исторической основы былин почти исключительно в летописях. Раз, мол, в летописях нельзя найти прототипы эпоса — значит, его сюжеты и персонажи целиком вымышлены.

    Однако время, которое породило былины, то есть период IX–X веков, отражено в составленных никак не ранее середины XI века (гипотезы о более раннем летописании очень шаткие) летописях и скудно, и обрывочно. Так, например, согласно полностью достоверным арабским источникам, Русь в 910-х и 940-х годах совершила весьма значительные дальние походы в Закавказье, но русские летописи не говорят об этом ни слова (хотя очень подробно рассказывают о столкновениях Киева в тех же 940-х годах с соседними древлянами). Вдумчивый исследователь начальной эпохи взаимоотношений Руси и Востока, отмечая тот факт, что «Повесть временных лет», в сущности, «ничего не знает» об этих взаимоотношениях, сделал следующий вывод: «Возможно, правы те исследователи, скажем, A.A. Шахматов, что усматривали в начальной русской летописи намеренное замалчивание общения Руси с Востоком. В том убеждают арабские хроники. Оказывается, русские отряды… сражались по всему Востоку… Сирия и Малая Азия содрогались от их поступи».[215]

    Исходя из этого, отнюдь не будет преувеличением утверждать, что события и лица, которые явились реальной исторической основой былинного эпоса, попросту не нашли отражения в летописях. Представим себе, что во времена, когда действовали упомянутые выше ханский посол Щелкан-Чол-хан, боярин Никита Романович и Ермак, летопись не велась бы прямо и непосредственно (то есть в те же годы). В таком случае Б. Н. Путилов не имел бы возможности узнать что-либо о реальных прототипах этих героев исторических песен и, очевидно, счел бы их столь же вымышленными, как и героев былин…

    Словом, мнение Б. Н. Путилова о том, что отсутствие летописных сведений об исторических событиях и лицах, воссозданных в былинах, означает вымышленность этих событий и лиц, по меньшей мере нелогично. Поскольку эпос складывался в IX–X веках, всецело вероятно, что в составляемые много позже летописи не вошли сведения о воссозданных в былинах событиях и лицах.

    Впрочем, «датировка» рождения эпоса еще должна быть достаточно весомо аргументирована. Правда, вполне уместно и без доказательств, априорно заявить, что почти у каждого народа, создавшего и сохранившего эпос, он предстает как первая, наиболее ранняя (хотя и неоценимо существенная) стадия истории литературы, или, вернее, как говорили в прошлом и начале нынешнего века, словесности, искусства слова. Курсы истории основных литератур и Запада и Востока совершенно правомерно начинаются, открываются разделом о национальном эпосе. Однако при освещении истории русской литературы, русского искусства слова лишь в редких случаях эпос рассматривается как ее необходимый исходный этап.

    По-видимому, это во многом обусловлено именно той «неопределенностью» в представлениях о времени рождения русского эпоса, о которой шла речь рыше. В уже цитированной монографии Р. С. Липец «Эпос и Древняя Русь» совершенно справедливо сказано, что «без учета… конкретной исторической обстановки в былинах становится легко произвольно перебрасывать их то на тысячелетие назад, то в XVII в.», — хотя тщательное исследование, проведенное, в частности, самой P.C. Липец, доказывает, что русский героический эпос сформировался как вполне определенный феномен «к концу I тысячелетия н. э.» (с. 12) — то есть ко времени Владимира Святославича. Однако и сегодня те или иные — многочисленные — авторы «привязывают» былины и к воинскому соперничеству с половцами во второй половине XI — начале XIII века, и к позднейшему монгольскому нашествию, и к походам времени Ивана Грозного, и даже к Смутному времени и еще более поздним воинским событиям. В результате как бы и возникает основание не воспринимать эпос в качестве «первоначальной» стадии развития, предшествующей литературе в узком, собственном смысле.

    Но в дальнейшем еще будет развернут целый ряд доказательств древнейшего (до XI века) происхождения русского эпоса. Сейчас важно сказать о том, что верное понимание «исходного» значения эпоса для русской литературы особенно ясно выразилось у некоторых не отечественных, а зарубежных ее историков (в этой книге уже заходила речь о том, что «сторонние наблюдатели» нередко правильнее оценивают явления русской культуры, нежели сами ее носители).

    Виднейший германский русист Рейнгольд Траутманн (1883–1951) говорил еще в 1920-х годах в своем сочинении «Русский героический эпос»:

    «Тот, кто попробует в качестве ли исследователя или любителя литературы проникнуть в духовную жизнь русского народа, будет ослеплен исключительным явлением русской литературы XIX века. В необычайном блеске лежит это море русской литературы перед нашими глазами». Однако, отмечал Р. Траутманн, «остаются сейчас в темноте причины и сама возможность такого замечательного проявления русского духа… Явление, которое вводит нас в глубь самой сущности русской народности и русского искусства, — это русская, великорусская героическая поэзия, цвет русского народного творчества».[216]

    Далее Р. Траутманн ссылается на изученные им богатейшие собрания образцов героического эпоса — сборники Кирши Данилова, Рыбникова, Гильфердинга, Маркова, Григорьева и Ончукова, замечая, что «всюду заметен острый взгляд русского человека на вещи мира и на их сущность… Русский человек работает простыми приемами, и неизнеженное чувство требует крепких ударов языка… этой потребности мощных Betonen (акцентов. — В.К.) — многое из этого находит дальнейшее продолжение в повествовательной манере близкого к народу Льва Толстого…» (С. 37.)

    Наконец, Р. Траутманн говорит о нераздельном соединении беспредельной свободы и в то же время «безжалостной» необходимости в художественном мире былин, утверждая, что «из одинаковой природы с былиной вытекает бесформенность русских рассказов XIX века, которые тем более хаотичны, чем более русским является их творец».[217] В этом соединении вроде бы несовместимых начал германский исследователь усматривает своеобразие «русского духа, постоянно вращавшегося между двумя полюсами… Таким образом, то, что дает русской поэзии вечную печать многозначительности, а именно острое напряжение наблюдения над безжалостной действительностью и стремление к освобождению от нее, — заключает Рейнгольд Траутманн, — это в зародыше уже было свойственно русскому былинному творчеству. Пройдя через богатую культурную насыщенность, это отречение от вещей сего мира дало свой последний цвет в великом жизненном подвиге Гоголя, Достоевского и Толстого». (С. 37, 38, 39.)

    Такое осознание глубокого единства и генетической связи древнего русского эпоса и романа XIX века — этого своего рода эквивалента эпоса в новое время — к великому сожалению, вовсе не характерно для отечественной филологии. И, как уже говорилось, утверждение и, далее, исследование былинного эпоса в качестве необходимого исходного этапа всей тысячелетней истории русской литературы, русского искусства слова встречается в отечественной филологии весьма редко, особенно в последнее время. Между тем поистине необходимо вслушаться хотя бы в этот сторонний, германский голос, устанавливающий органическую и чрезвычайно существенную связь между древним эпосом и усвоенной всем человечеством русской литературой XIX века.

    Эта связь, несомненно, имела бы громадное значение даже и в том случае, если бы она была никак не выявлена и не осознана в XIX веке; ведь культурное творчество не проходит бесследно: сложнейшими и нередко трудно уследимыми путями оно неизбежно воздействует на позднейшее развитие культуры. Однако былинный эпос был воспринят русской культурой, и в том числе литературой XIX века самым прямым и непосредственным образом. В 1804 и 1818 годах вышли издания записанного еще в середине XVIII века для одного из представителей славного купеческого рода, П.А. Демидова, сборника Кирши Данилова, где содержались превосходные образцы былин. И вот П.П. Вяземский (сын поэта), постоянно общавшийся с Пушкиным в 1830-х годах, вспоминал впоследствии:

    «С жадностью слушал я высказываемое Пушкиным своим друзьям мнение о прелести и значении богатырских сказок (так обозначали тогда русский эпос;[218] термин «былина» начал входить в употребление лишь после издания в 1836–1837 годах сборника И.П. Сахарова «Сказания русского народа о семейной жизни своих предков». — В.К.) и звучности народного русского стиха. Тут же я услыхал, что Пушкин обратил свое внимание на народное сокровище, коего только часть сохранилась в сборнике Кирши Данилова, что имеется много чудных поэтических песен, доселе не изданных, и что дело находится в надежных руках Киреевского…».

    А в 1847 году Александр Герцен, размышляя о подлинно русской природе той культуры, которая развивалась со времени Петра («разве… герои 1812… не были русские, вполне русские?..» и т. д.), с полным основанием утверждал, что в его время «народная поэзия вырастает из песен Кирши Данилова в Пушкина…».

    Что касается Толстого (о котором особенно веско говорил Рейнгольд Траутманн), он в ответ на вопрос историка литературы В.Ф. Лазурского, «как же он провел бы курс литературы», совершенно определенно ответил, что «начал бы он с былин, которые очень любит и на которых надолго бы остановился».

    Таким образом, в представлении Толстого русская литература начиналась именно с былинного эпоса, и в этом отношении его убеждение совпадало с концепцией Р. Траутманна (стоит отметить, что цитированная запись из дневника В.Ф. Лазурского была впервые опубликована лишь в 1939 году, и Р. Траутманн не мог ее знать). Но еще существеннее другое. Р. Траутманн, как мы видели, по существу, «возводил» толстовское искусство к былинному, заведомо не зная о том, что Толстой сразу после окончания «Войны и мира», в начале 1870 года, задумал роман, главными героями которого должны были стать девять богатырей (Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович, Михаиле Потык, Дюк Степанович и др.), перенесенные в современную русскую жизнь. Для этого Толстой внимательнейшим образом изучает тексты былин, опубликованные в сборниках Кирши Данилова, Петра Киреевского, Рыбникова (Гильфердинг тогда только собирался ехать в Олонецкую губернию за былинами).

    Это был, пожалуй, несколько искусственный и едва ли могущий обрести полноценное воплощение замысел (его неосуществимость отметил и сам Толстой и не пошел дальше самых беглых набросков), но нельзя усомниться в глубокой значительноети самого этого устремления: в нем, я полагаю, выразилось возникшее в творческом духе Толстого сознание своей органической связи — при всех кардинальных различиях — с древним эпосом, то есть как раз той связи, о которой говорил в 1926 году Рейнгольд Траутманн.

    А между тем в историю, или, вернее будет сказать, в историософию русской литературы до сих пор не вошла с должной ясностью мысль об исходном и неоценимо существенном для судеб русской литературы в ее целом значении былинного эпоса.

    Разумеется, «связь» русского эпоса и сложившегося в столь отдаленном от него будущем русского романа никак не может быть сколько-нибудь очевидной, прямолинейной, «непосредственной». Для ее выявления необходимы очень сложные и, если угодно, неожиданные движения мысли. Прекрасный образец такого мыслительного хода дал Пришвин, который писал в 1921 году: «…«Обломов». В этом романе внутренне прославляется русская лень и внешне она же порицается… Никакая «положительная» деятельность в России не может выдержать критики Обломова: его покой таит в себе запрос на высшую ценность, на такую деятельность, из-за которой стоило бы лишиться покоя… Иначе и не может быть в стране, где всякая деятельность, направленная на улучшение своего существования, сопровождается чувством неправоты, и только деятельность, в которой личное совершенно сливается с делом для других, может быть противопоставлена обломовскому покою (несравненная по своей точности и глубине мысль о русском менталитете!). В романе есть только чисто внешнее касание огромного русского факта, и потому только роман стал знаменит.

    Антипод Обломова не Штольц, а максималист, с которым Обломов действительно мог бы дружить, спорить по существу и как бы сливаться временами, как слито это в Илье Муромце: сидел, сидел и вдруг пошел, да как пошел!»[219]

    Хотя Илья Обломов, в отличие от Ильи Муромца, так никуда и не «пошел», все же в романе постоянно возникает мотив подобного преображения — пусть для него и было бы потребно чудо (которое в былине совершается!). Ильей Ильичем то и дело овладевает стремление «ринуться на поприще жизни и лететь по нему на всех парусах ума и воли… Вот-вот стремление осуществится, обратится в подвиг… и тогда, Господи!..»

    Юрий Лощиц в своей известной книге о Гончарове отметил, что «аналогия, проведенная в романе между богатырем, который тридцать лет сиднем просидел в своей избе, и Ильей Ильичем, тоже достаточно прозрачна».[220]

    Если стремиться к точности, следует сказать, что Обломов не столько «сидел», сколько «лежал»; в первой же фразе романа читаем: «…Лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов. Это был человек лет тридцати двух-трех». И несколькими абзацами ниже: «Лежанье у Ильи Ильича… было нормальным состоянием». Однако имеются былинные записи, в которых и Илья Муромец

    Тридцать лет на печке лежал…

    Но еще более примечательно другое. И.А. Гончаров, как известно, родился и провел первые десять лет жизни (1812–1822) в Симбирской губернии. И когда в его «Обломове» говорится об Илюше: «Няня… повествует ему о подвигах наших Ахиллов и Улиссов, об удали Ильи Муромца…», — в этом, очевидно, запечатлелось реальное воспоминание Гончарова о своем детстве. Ибо вскоре после переселения будущего писателя в Москву братья Языковы записывают в этой самой Симбирской губернии несколько вариантов былины об «исцелении» Ильи Муромца:

    Кто бы нам сказал про старое,
    Про старое, про бывалое,
    Про того ли Илью про Муромца,
    Илья Муромец, сын Иванович,
    Он в сиднях сидел тридцать три года…

    В подавляющем большинстве записей этой былины срок «сидения» (или «лежания») Ильи ровно тридцать лет. Но в симбирских записях мы находим сакраментальное число 33. И не откликнулось ли это в самом начале гончаровского романа, где о возрасте героя сказано — «человек тридцати двух-трех лет от роду»? Символическое «33» было бы здесь, в прозаическом повествовании, не очень уместно; это число для эпоса. Но, пожалуй, писатель (скорее всего, бессознательно) вспомнил здесь слышанную в детстве былину…

    Так в нескольких «соответствиях обнаруживается подспудная связь древнего эпоса и одного из «главных» русских романов XIX века, — а тем самым, в конечном счете, определенное единство самой истории…

    Здесь целесообразно сделать одно, так сказать, общеметодологическое отступление, которое несколько прервет уже наметившийся ход рассуждения, но зато, надеюсь, придаст ему большую теоретичность и обобщенность. Уже заходила речь о том, что для полноты и серьезности исследования богатырского эпоса необходимо рассматривать его прежде всего как целое, как определенный конкретно-исторический жанр, основная природа которого гораздо, даже неизмеримо важнее, чем особенности отдельных произведений и тем более отдельных их элементов и деталей.

    Следует сказать и о том, что вообще любой сложившийся в то или иное время в русской (и, конечно, во всякой иной) литературе жанр имеет принципиально более существенный смысл и значение, нежели отдельные его проявления (глубокое теоретическое обоснование такого понимания проблемы жанра дано в трудах М.М. Бахтина). И это всецело относится, например, к русскому роману XIX века, о котором так восхищенно говорил Р. Траутманн. Ныне, всего лишь через столетие после расцвета этого жанра, явившегося одним из высочайших достижений общечеловеческой культуры, нам еще очень трудно или даже невозможно размышлять о нем «вообще». Мы все еще и мыслим, и даже живем в диалоге с творческими личностями Достоевского и Толстого, Лермонтова и Гончарова, Лескова и Тургенева.

    Но, питая надежду на дальнейшее развитие человеческой культуры, мы можем и должны думать и о том далеком, ином времени, когда русский роман XIX века будет являться в восприятии наших потомков как некая завершенная в себе, сомкнутая в более или менее однородном единстве реальность, включающая в себя как единое целое богатейший мир творений от «Евгения Онегина» до «Братьев Карамазовых», или, если продлить линию дальше, — до «Тихого Дона» и «Мастера и Маргариты».

    Об этом важно было сказать потому, что для истинного понимания судьбы отечественного искусства слова надо, в частности, суметь существенно сопоставить, соизмерить русский героический эпос IX–X веков и русский роман XIX–XX веков — как два, быть может, равновеликих жанра русской, да и мировой литературы.

    Сложность этой задачи состоит, между прочим, в том, что если роман XIX–XX веков является и сегодня перед нами как несравненно многообразное и словно бы не поддающееся никакой «систематизации» (не говоря уж о «схематизации») явление, то древний героический эпос, напротив, требует от нас внимательно вглядываться в его художественное разнообразие и богатство. Решительный шаг в этом направлении сделан в трактате В.Я. Проппа «Русский героический эпос» (1955, второе издание — 1958), где раскрыто, — пусть и в очень многом не бесспорно, — исключительно сложное и многозначное художественное содержание былин, в «общем мнении» (неким камертоном для которого является, скажем, знаменитая картина Виктора Васнецова «Три богатыря») представляющееся нередко прямолинейным или даже «элементарным».

    Правда, едва ли не каждый грамотный человек чувствует несравненное величие образов богатырей и самого мира русского эпоса. Но все же В.Я. Пропп справедливо сказал в первых же фразах своего трактата:

    «Русский героический эпос — одно из важнейших созданий русского народного гения. Между тем он мало известен в широких читательских кругах. До настоящего времени об эпосе нет такой книги, которая в простой и общедоступной форме вводила бы читателя в эту область национальной культуры… Цель автора состоит в том, чтобы дать в руки любому читателю… такую книгу, которая прежде всего просто ознакомила бы его с русским эпосом, которая раскрыла бы перед ним всю глубину художественных красот эпоса…».

    Книга в самом деле так или иначе выполняет эту роль, но она, к сожалению, не смогла (и из-за весьма большого объема — более 35 авт. л., и из-за слишком малого тиража — 15 тыс. экз.) стать достоянием значительного числа читателей. И здесь приходится лишь высказать уверенное предположение, что, изучив трактат В.Я. Проппа, любой читатель осознает: при всей своей монументальной скульптурности мир былинного эпоса — это полновесный мир живого бытия и сознания, сотканный из глубоких противоречий и тончайших подчас оттенков человеческих взаимоотношений. И когда Толстой думал о произведении, призванном «перенести» фигуры древних богатырей в современную ему русскую жизнь, он, конечно же, ясно видел это живое богатство эпического мира.

    И германский русист, утверждавший, что русский героический эпос представляет собой то необходимое поэтическое зерно, то ядро, из которого через тысячелетие естественно мог вырасти поразивший мир русский роман, без сомнения, всецело прав.

    Своего рода «отставание» в понимании и оценке роли героического эпоса для русской литературы во-многом обусловлено и тем еще, что эпос этот был записан лишь в XVIII–XIX веках с голоса народных певцов и чаще всего предстает в наших глазах как чисто «фольклорное» явление, находящееся вроде бы за пределами литературы в собственном смысле слова, — в специфическом словесно-мелодическом бытии. Между тем записи целого ряда западноевропейских эпосов, сделанные в XII–XIII веках или еще ранее, воспринимаются как явления собственно литературные, «законно» открывающие историю того или иного национального искусства слова. Но это, казалось бы, очевидное и существенное «отличие» русского эпоса на самом деле далеко не столь уж бесспорно.

    Так, давно уже сложилось убеждение, что мелодика в русских былинах, в отличие от мелодики «настоящих» песен, имеет прежде всего и главным образом мнемоническое значение, то есть призвана обеспечить сохранность текста в памяти его исполнителей и, кроме того, отчетливо «выделить» эпическое слово из обычной повседневной речи. Как писал один из исследователей еще в XIX веке, «эпический материал не так тесно связан с напевами, как лирический», и исполнение былин — это, по сути дела, не пение, а «мерная декламация».[221]

    Авторитетнейшая исследовательница эпоса A.M. Астахова доказывала, что «напев» былины с «текстом, в противоположность песне, органически не был связан и в сознании исполнителя жил и живет самостоятельной жизнью. Этим и объясняется, что многие сказители, певшие былины, могли сказать текст «пословесно», не разрушая его ритмической структуры… В области же песни мы очень часто сталкиваемся даже у мастера, хорошо знающего песню, с затруднением абстрагировать текст от мелодии. Сказанное не исключает, однако, того, что напев всегда являлся средством сохранения былинной традиции и что его утрата легко могла привести — и ео многих случаях приводила — к разложению, былины…» A.M. Астахова ссылается еще на исследователя мелодики былин Ф.А. Рубцова, который на основе тщательного специального изучения сделал вывод, что в былинном эпосе «напевы служат лишь формой декламации».

    Таким образом, былина не является, строго говоря, песней, то есть собственно словесно-музыкальным явлением; напев для нее — это, в сущности, способ ее сохранения, «консервации» — в известном смысле подобный письменности.

    Естественно встает вопрос о смысле и причинах очень поздней письменной фиксации русского эпоса (в сущности, лишь с XVIII века). Ведь, скажем, французский, английский и германский эпосы нашли воплощение в письменности еще в XII–XIII веках, а отчасти даже и еще ранее — в IX–X веках. Главная причина здесь, как предетав-ляется, в принципиально ином статусе письменности в средневековой Западной Европе в сравнении с Русью. Западноевропейская цивилизация выросла на прочном и мощном фундаменте древнеримской; несмотря на то, что «варварские» племена, сокрушившие античную Римскую империю, в течение долгого времени не могли (да и не «стремились») действительно усвоить ее культуру, самое тело этой культуры — то, что вернее всего будет назвать цивилизацией — продолжило свое существование без какого-либо перерыва. Это ясно доказано, например, в работах замечательной исследовательницы O.A. Добиаш-Рождественской (1874–1939)[222]».

    И в этом отношении необходимо видеть глубочайшее различие между Западом и Русью, которая не имела под собой такого фундамента предшествующей цивилизации: письменность была «завезена» на Русь из иного цивилизованного мира и поначалу использовалась почти исключительно Церковью, которая не могла ценить сложившийся ранее эпос; нельзя не сказать и о том, что письменность была в своей основе церковно-славянской, а не собственно русской, между тем как эпос, без сомнения, создавался на живом древнерусском языке.

    Дело, конечно, не только в письменности; целесообразно, поскольку уж об этом зашла речь, поставить проблему, к коей еще придется возвращаться: едва ли не самое существенное своеобразие Руси, Россия среди основных стран Европы и Азии определяется тем громадным по своему значению обстоятельством, что она — в отличие от Англии, Франции, Германии, а также и от Индии,

    Китая, Ирана — страна, если можно так выразиться, принципиально молодая, не имеющая за плечами свершавшейся на той же самой земле высокоразвитой тысячелетней «предыстории», которая была историей в полном смысле этого слова. Племена, населявшие ту территорию, на которой начали развиваться русская государственность и культура, не только не создали высокоразвитую цивилизацию, но и были, без сомнения, менее «цивилизованными», чем ставшие ядром новой страны славянские племена.

    Как уже говорилось, Русь на первых этапах своего бытия самым активным образом вбирала в себя опыт и энергию окружающего мира; но нельзя не сознавать коренного различия между усвоением приходящих извне культурных уроков и опорой на наращенную веками и тысячелетиями почву «туземной» цивилизации. В свете этого вполне понятно, почему западноевропейские эпосы были записаны на полтысячелетия ранее (или даже еще раньше), нежели русские.

    Стоит сразу же сказать и о том, что эту «молодость» цивилизации на Руси следует понять именно как своеобразие, а вовсе не только (хотя слишком часто вопрос решается именно в таком плане) как «негативное» качество ее судьбы. Своеобразие само по себе отнюдь не является «оценочной» категорией; оно предполагает, говоря просто и коротко, и недостатки, и преимущества (в сравнении с другими своеобразными явлениями).

    Это можно увидеть, в частности, и в судьбе русского эпоса. С одной стороны, позднее, слишком позднее письменное закрепление его образцов неизбежно означало искажение и затемнение их первоначального, исконного облика. Каждое поколение, передававшее дальше из уст в уста былины, вносило в них те или иные новшества, а также искажения и неясности (ибо что-то уже полностью забывапось). А поскольку со времени формирования русского эпоса (к XI веку) до его широкой и полноценной записи (в 1860–1870 годах) сменилось около тридцати человеческих поколений, позднейшие «наслоения» и потери, конечно, не могли не быть значительными.

    Но в то же время есть все основания утверждать, что и записи западноевропейского эпоса, сделанные в X–XIII веках, имели свои «недостатки». Один из них, очевидный, заключается в том, что записи той далекой поры ставили перед собой как раз задачу «улучшить», «усовершенствовать» фиксируемые ими древние «подлинники»; это выражалось, в частности, в стремлении создать из имеющихся эпических сказаний целые поэмы, эпопеи, подобные «Песне о Нибелунгах» и «Песне о Роланде».

    Между тем В.Я. Пропп убедительно показал, что «эпос любого народа всегда состоит только из разрозненных, отдельных песен. Эти песни обладают внутренней цельностью и до некоторой степени внешней объединяемостью… эпос обладает не внешней целостностью, а внутренним единством, единством образов героев, одинаковых для всех песен, единством стиля и, главное, — единством национально-идейного содержания… Но это внутреннее единство не то же самое, что внешняя целостность, замкнутость, законченность. Подлинный эпос всегда состоит из разрозненных песен, которые народом не объединяются, но представляют собой цельность. Эпопея же внешне едина, но внутренне мозаична… Эпос, как мы видели, целостен по существу и разрознен по форме своего выражения».[223]

    Русские былины, ждавшие своей записи несколько столетий, не объединились в эпопею (хотя отдельные попытки в этом направлении известны — например, «составная» былина «Три поездки Ильи Муромца»). Таким образом, долгая передача эпоса в устной традиции имеет и свое преимущество перед теми или иными стародавними записями, ибо в определенных отношениях она вернее сохраняла изначальную природу эпоса.

    Тем не менее наша историко-литературная наука, которая, обращаясь к изучению развития западноевропейских литератур, начинает, как правило, с эпоса, рассматривая его в качестве исходной основы всей последующей истории данной литературы, при обращении к русскому искусству слова только в очень редких случаях кладет в его начало национальный эпос. И это представляется мне ничем не оправданным изъяном и истории, и историософии — или, если выразиться более прозаически, «теоретической истории», либо «исторической теории» — отечественной литературы.

    Осознанию и утверждению богатырского эпоса в качестве неотъемлемой начальной стадии истории русского искусства слова не должна препятствовать и мелодическая сторона былин, в которых, как доказывалось выше, напев являл собой прежде всего мнемоническое средство, способ сохранения словесной ткани; исполнение былины — это, строго говоря, не «пение» в собственном смысле, а напевная форма декламации (как отмечалось, сказители могли обходиться и без напева). Поэтому, в отличие от собственно песенных жанров, былины представляют собой прежде всего и главным образом искусство слова, лишь «упрочняющее» себя напевом.

    Выше уже были предложены некоторые аргументы в пользу того представления, что былинный эпос сложился к XI веку, то есть ранее дошедших до нас собственно литературных произведений (таких, как «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона, «Повесть временных лет», созданные Нестором жития Бориса и Глеба и Феодосия Печерского и др.)

    Следует подчеркнуть, что речь идет об эпосе как целостном явлении (хотя и состоящем из отдельных былин), как вполне определенном жанре. Влиятельная историческая школа в изучении эпоса (как в прошлом веке, так и в наше время) чаще всего имеет в виду скорее отдельные былины (или даже их элементы), чем эпос в целом. Если выразиться резко, эта школа нередко, по сути дела, «за деревьями не видит леса».

    Нет сомнения, что в былины проникали «реалии», относящиеся к самым разным временам и различным событиям; можно допустить также, что те или иные былины возникали в силу каких-либо причин позднее или даже значительно позднее эпохи рождения эпоса как таковой. Но для понимания существа дела необходимо прежде всего изучить и понять русский эпос в его целом как порождение, как плод определенного исторического периода.

    Едва ли будет преувеличением утверждать, что две наиболее влиятельные школы изучения эпоса, мифологическая и историческая (оба эти направления в тех или иных своих тенденциях наличествуют в работах о былинах и поныне), в значительной мере игнорировали собственную суть русского эпоса: мифологическую школу более всего интересовала, так сказать, его предыстория — те образы и сюжеты, которые уходят корнями в наиболее архаическое, догосударственное сознание народа, — а историческую школу, напротив, то, что можно назвать постисторией эпоса — вовлечение в него (нередко, между прочим, мнимое)[224] событий, имен, названий, которые отражены также и в летописях, и в других позднейших (в сравнении с эпосом) источниках.

    Историческую школу, начавшую свое развитие в 1860-х годах и занявшую господствующее положение в «былиноведении» в 1890-е годы, многократно подвергали критике за то, что она с помощью всякого рода произвольных толкований и натяжек пытается связать те или иные былины с известными из других словесных памятников событиями и лицами различных эпох. В данном случае важно подчеркнуть, что, обращаясь к сведениям из летописей и иных источников XI и последующих столетий, представители исторической школы волей-неволей перемещали былины в более поздние времена — в период борьбы с половцами (последняя треть XI века — начало XIII века), или монголами (XIII–XV вв.), или даже во времена Ивана Грозного и Смутного времени.

    Правда, один из последних крупных представителей этой школы (которая, кстати сказать, в 1930-х годах подверглась идеологическому разгрому за «теорию аристократического происхождения» былин), ученик В.Ф. Миллера — Б.М. Соколов в конце жизни решительно высказал следующее убеждение: «… как ни велики отголоски[225] в дошедших до нас воинских былинах боевых событий XII–XIII вв. из эпохи татарской и половецкой, все же основное сложение былин и образование эпического цикла вокруг г. Киева и кн. Владимира нужно отнести по всей справедливости к еще более ранней эпохе и связать с деятельностью великого князя Владимира Святославича, его ближайших предков и непосредственных потомков».[226]

    Однако, несмотря на высокий авторитет этого ученого (как и его брата и единомышленника Ю.М. Соколова), некоторые позднейшие исследователи исторической школы, выступившие в 1950—1980-х годах, продолжали прочно связывать эпос с событиями конца XI века (прежде всего — борьбой с половцами) и дальнейших столетий и тем самым так или иначе относить их рождение к более поздней, нежели в действительности, эпохе.

    Собственно «историческая» ценность, эпоса состоит прежде всего в том, что он непосредственно запечатлел реальность IX–X веков, между тем как летопись начала создаваться едва ли ранее середины XI века. Но вместо того чтобы опереться на этот древнейший «источник», его как бы заставляют «дублировать» летопись…

    Итак, высказано несколько соображений, которые побуждают или даже заставляют относить рождение русского героического эпоса к IX–X векам (истинно «героический» характер именно этого времени; явное принципиальное отличие искусства песнотворца XI века Бояна от былин как более ранней стадии словесности; вооружение богатырей, совпадающее с тем самым вооружением, которое известно по наиболее древним летописным сведениям и археологическим исследованиям материальной культуры, существовавшей ранее XI века).

    Теперь необходимо напомнить уже приведенные (в другой связи) уверенные, опирающиеся на убеждения ряда предшественников слова Б.Н. Путилова о том, что «северные сказители не внесли ничего нового в состав русского эпоса… северорусская былина не является чем-то… новым, иным» — это та же «древнерусская былина». И теперь мы обратимся к истории «сохранения» эпоса — от X до XX века.

    В изучении этой проблемы в последнее время были сделаны настоящие открытия, которые, помимо прочего, связаны и с обоснованием верной «датировки» сложения русского эпоса. Особенно важно, что дело идет не о собственно литературоведческих и фольклористических, но историографических, а также этнографических открытиях, выяснивших ту конкретную реальность жизни Руси, в которой совершалась судьба русского эпоса.

    Это, во-первых, исследование С.И. Дмитриевой «Географическое распространение русских былин» (1975), которое исходит из того бесспорного факта, что основной массив былинного эпоса сохранился в одном определенном регионе русского Севера, так называемого Поморья (термин известен с XIV века), — от Онежского озера и Белого моря до Печоры. Конечно, сам по себе этот факт был общеизвестен давно, но С.И. Дмитриева, основываясь на нем, сумела достоверно доказать, что эпос имеет, во-первых, древнейшее (не позже XI века) происхождение и, во-вторых, что само его широкое бытование на всей или по крайней мере основной территории Руси завершилось весьма рано и сохранилось по-настоящему только в Поморье.

    С.И. Дмитриева пишет, что «сопоставление былинного ареала с показаниями письменных источников, антропологических, этнографических и диалектологических данных позволяет утверждать, что распространение былин на русском Севере можно связывать только с новгородскими (это не вполне верно, о чем будет сказано ниже. — В.К.) переселенцами. В областях, заселенных из Ростово-Суз-дальской земли, былинная традиция отсутствует… что… в свою очередь, позволяет сделать вывод, что населению Ростово-Суздальской земли, во всяком случае, ко времени усиленного переселения оттуда (XIV–XV вв.), былевой эпос не был известен».[227]

    Вывод этот многосторонне аргументирован в исследовании С.И. Дмитриевой; в частности, она показывает, что если даже селение выходцев с юга расположено в ближайшем соседстве с селением выходцев с запада, «новгородцев», в первом былин нет, их не принесли с собой и даже не усвоили от соседей. Характерна, например, ссылка С.И. Дмитриевой на статью знаменитого собирателя былин A.B. Маркова, который установил, что «былины поют на Терском берегу (одна из местностей Поморья. — В. К.) везде, кроме с. Поноя». «Это мне показалось загадочным, — пишет он, — но потом дело случайно разъяснилось… крестьянин мне сообщил, что предки русского населения Поноя переселились из «Москвы», то есть из центральной России. Московские выходцы… даже не научились старинам» (с. 49).

    Опираясь на такие и многие иные факты, исследовательница заключает, что «к XIV–XV вв. былин не было на всей территории Руси, кроме Новгородской земли» (с. 93), вернее (о чем еще пойдет речь), северо-восточной части этой земли — Поморья. Но XIV–XV века — это только полностью достоверная дата; по-видимому, былины сходят со сцены еще значительно раньше. С.И. Дмитриева ссылается, например, на убеждение известного историка Б.А. Рыбакова, много занимавшегося проблемой возникновения былинного эпоса: «Б.А. Рыбаков в своей последней работе по эпосу… относит большинство былин к трем последним десятилетиям

    X века. Середину XII–XIII в. он рассматривает как время угасания былинного жанра» (с. 80). Что же касается датировки формирования эпоса, С.И. Дмитриева подводит итог так: «Связь… эпических традиций с ранними потоками новгородских переселенцев на нижнюю Двину (XI–XII вв.) дает основание отнести сложение основного ядра богатырского эпоса ко времени, предшествовавшему этому переселению» (с. 82), то есть времени до XI века.

    Итак, начав проникновение в Поморье не позднее XI века, эпос будет сохраняться там до XX века, между тем как на основной территории Руси не позже чем с XII века идет процесс его «угасания».

    Перейдем теперь к другой многое открывающей работе — исследованию Т.А. Бернштам «Русская народная культура Поморья в XIX — начале XX в.» (Л., 1983); ей предшествовала выдвинувшая некоторые основные понятия книга того же автора «Поморы. Формирование группы и система хозяйства» (Л., 1978).

    Ставя вопрос о корнях народной культуры Поморья, Т.А. Бернштам весьма существенно корректирует концепцию С. И. Дмитриевой: «Отводя Новгороду безусловно значительное место, — пишет она, — мы тем не менее утверждаем, что начальный этап в освоении Севера — X–XI вв. можно уверенно называть и общерусским, поскольку в нем в качестве самостоятельных компонентов принимали участие жители Южной Руси — Киева и «Русской земли»,[228] собственно, и олицетворявшие общерусские интересы…».[229]

    Речь идет о том, что освоение Поморья первоначально шло вовсе не из Новгорода (возникшего, как отмечалось, сравнительно поздно), но из Ладоги — города в устье Волхова, который уже в IX веке стал северным форпостом Киева, его своего рода дальним «филиалом». Выше говорилось о Ладоге как древнейшем (возможно, с середины VIII века) городе Руси, в котором, в частности, Олег, придя в конце IX века из Киева, где он правил, воздвиг первую на Руси каменную крепость; Новгород в это время еще не существовал, хотя уже имелось небольшое поселение на расположенном рядом с ним острове (оно получило впоследствии название «Рюриково городище»). Видимо, именно в Ладоге (Невогороде) провел свои юные годы Святослав, и вообще с конца IX до последней четверти XI века Ладога принадлежала прямо и непосредственно Киеву, а не Новгороду.

    Т.А. Бернштам обоснованно утверждает в своей книге, что наиболее древние из известных нам русские поселения в Поморье «отмечают пути не столько новгородского, сколько ладожского освоения Севера» (исследовательница ссылается здесь, в частности, на ряд первооткрывательских работ филолога В.Я. Дерягина).

    Давно — уже со времен А.Н. Веселовского — доказано и общепризнано, что основной массив русского героического эпоса сложился в южной, собственно Киевской Руси. Это можно подтвердить, в частности, типичной пространственной характеристикой действия, развертывающегося в героических былинах: богатыри совершают свои подвиги, как правило, в «чистом поле», простирающемся от Киева к «синему морю». Ясно, что речь идет именно и только о причерноморской степи, но необходимо осознать, что это не просто территориальная, но вместе с тем и временная характеристика, ибо русские постоянно ходили к Черному морю (оно даже звалось тогда «Русским») лишь в IX–X веках; в XI веке выход к морю связан почти исключительно только с Тмутараканью, где до начала XII века был центр дальнего русского княжества, а затем даже и само устремление к южному морю надолго, на два-три столетия, прекратилось… Поэтому движение через «чистое поле» к «синему морю» — это, если воспользоваться термином М.М. Бахтина, основной былинный хронотоп, выражающий единство не только места действия, но и определенного времени, определенного исторического периода.

    Однако вернемся к проблеме былинного Поморья. С.И. Дмитриева, утвердив ряд очень важных положений о судьбе русского эпоса, напрасно связала его именно и только с Новгородом (в ее книге сказано, например, что «известную нам былинную традицию можно рассматривать как новгородскую интерпретацию русского эпоса» — с. 91). Не исключено, что и в Новгороде были в той или иной мере известны пришедшие с юга, из Киева, героические былины. Однако в Поморье былины проникали прежде всего из Ладоги, которая имела постоянную прямую связь с Киевом, откуда приходили дружинники и другие люди княжеского окружения, принося с собой былины. Из Новгорода проникли в Поморье главным образом уже собственно новгородские сказания о Василии Буслаеве и Садко (сложившиеся намного позднее киевских), а не героические южнорусские былины.

    Т.А. Бернштам говорит, в частности, о том, что, даже попадая в Новгород, южнорусские былины «безусловно испытывали воздействие иного общественно-политического и социально-культурного характера в оппозиционном Киеву Новгороде… Обособление Новгорода… тормозило развитие там ряда общерусских тенденций… вызвало появление специфически новгородских сюжетов и мотивов в общем пласте героических Преданий («Садко», «Василий Буслаев»), возможно, за счет сокращения или изменения древнерусского героического репертуара». (С. 203, 204.)

    Необходимо подчеркнуть, что собственно новгородское овладение Поморьем (и его освоение) обозначило собой переход к совершенно новой эпохе истории Руси, которая именуется обычно эпохой «феодальной раздробленности». При Ярославе Мудром и некоторое время после его кончины (1054) известное единство Руси сохранялось, но затем достаточно быстро происходит обособление отдельных княжеств и земель, в том числе и Новгородской земли. В частности, Ладога, которая, несмотря на свою тысячекилометровую отдаленность от Киева, была с ним нераздельно связана, не позднее 80-х годов XI века переходит в подчинение Новгорода, становится городом Новгородской земли.[230]

    И былины, пришедшие через Ладогу в Поморье, сохраняются там не как новгородский вклад в местную культуру, но как наследие уже не существующей единой Руси.

    Любопытно, что С.И. Дмитриева в новой своей книге — «Фольклор и народное искусство русских Европейского Севера» (1988) — по сути дела, в той или иной мере «пересматривает» свою концепцию новгородского происхождения поморского фонда былин. Характеризуя быт и прикладное искусство наиболее богатого былинами, занимающего в этом отношении, по ее словам, «первое место среди уездов России» (с. 56) района Поморья — Мезени (местность вдоль реки, текущей между Северной

    Двиной и Печорой), исследовательница показывает, что «линия… связей культуры русских Мезени отклоняется к югу, в Поднепровье» (с. 228); далее приводится ряд примеров близости или даже тождества мезенских обрядов с украинскими (то есть первоначально древнекиевскими).

    И в прикладном искусстве Мезени выступает на первый план именно то, что, по словам С.И. Дмитриевой, «считается наиболее характерным для южнорусского населения» (с. 229). Так, именно «с южнорусскими областями связаны свастические (то есть в виде индоевропейской свастики. — В.К.) элементы орнамента, дожившие до наших дней в изделиях прикладного искусства Мезени — вязаных варежках, носках, тканых поясах и т. п.» (с. 230). Словом, ясно обнаруживается «направление культурных связей русского населения Мезени, объединяющих его с южнорусскими районами» (с. 229), причем исследовательница подчеркивает, что это «привлечение… древних элементов фольклора и изобразительного искусства позволяет вскрыть архаические пласты этнических связей, особенно важных и убедительных». (С. 231.)

    Но, конечно, все это вполне естественным будет отнести и к мезенским былинам, которые также пришли отнюдь не из Новгорода, а из Южной Руси через Ладогу. В последней своей книге С.И. Дмитриева рассказывает об очень многозначительном наблюдении, сделанном ею в том же самом Мезенском районе. Раз в, год здесь совершались своеобразные ритуальные хороводы — «круги», которые «обходили кругом всю деревню, обязательно по движению солнца». Осуществляя этот явно древнейший «солярный» обряд (свастика ведь также символ солнца), «первыми шли девушки «высоких», «коренных» фамилий… «высота» фамилии или «рода» зависела не от богатства, а от древности рода. К высоким, древним родам относились потомки самых первых поселенцев… Удалось установить связь, — заключает С.И. Дмитриева, — между представителями «высоких» фамилий и сказителями былин. Большинство последних, за редким исключением, принадлежали к потомкам «коренных» фамилий… Среди них обязательно находились люди, в той или иной степени сохранившие память о самих былинах или слышавшие о былинах от своих предков». (С. 57, 58.)

    Речь идет, следовательно, о том, что в среде тех поселенцев Поморья, которых С.И. Дмитриева в первой своей книге называла «новгородцами», выделялись древнейшие («коренные», «высокие») роды, пришедшие на Север ранее основной массы населения. И именно они принесли в Поморье былины. Здесь необходимо осознать, что в этом сообщении С.И. Дмитриевой сопоставляются не выходцы с запада (из Новгородской земли) и с юга (из Ростово-Суздальской Руси, которая к моменту переселения части ее жителей в Поморье уже утратила эпос); нет, оказывается, что и в самой среде переселенцев с запада имелись два различных пласта — древнейший, принесший с собой южнорусские былины, и более поздний, не обладавший этим наследием. Естественно понять это различие именно как различие наиболее ранних ладожских «первопроходцев» и приходивших в Поморье лишь с конца XI века новгородских переселенцев, которые не знали былин, — за исключением собственно новгородских, которые и сложились-то значительно позднее (былины о Садко и Василии Буслаеве). «Коренные», «высокие» роды — это, очевидно, те, которые пришли в самый ранний период из Киева через Ладогу, неся с собой основные былинные богатства.

    Итак, в Поморье, на много столетий ставшем заповедным царством русского эпоса, былины пришли из Киева через Ладогу — древнейший северный город. Кстати сказать, движение русских людей из Ладоги в Поморье началось, как это хорошо известно, в самые древние времена.

    До прихода туда русских Поморье населяли финские племена. И Т.А. Бернштам напоминает в своей не раз уже цитированной книге, что в Приладожье и Прионежье (то есть в тех местностях, по которым шло переселение русских к северо-востоку) «интенсивные славяно-финские языковые контакты восходят к VIII–X вв.» (с. 219), то есть к собственно «былинной» эпохе.

    К этому можно добавить выводы С.И. Дмитриевой, которая, опираясь на скрупулезные исследования М.В. Витова,[231] пишет, что основные «былинные» места Поморья «были заселены переселенцами с нижней Двины, а последняя составляла область Севера, с древнейших времен заселенную славянами… уже с XI–XII вв. здесь были славянские поселения, тогда как связи славян с этими землями завязались значительно раньше» (указ. соч., с. 51, 52), то есть уже в VIII–X вв., о чем пишет и Т.А. Бернштам.

    Итак, былины пришли в Поморье уже к XI веку и с тех пор хранились в памяти прежде всего тех «высоких», «коренных» поморских родов, о которых столь интересно говорится в новейшей книге С.И. Дмитриевой.

    Может показаться даже и неправдоподобным такое долгое — почти тысячелетнее — сохранение эпической памяти в Поморье. Однако речь ведь идет, говоря точно, о — не меньше, но и не больше! — тридцати человеческих поколениях, а если учесть, что каждые три поколения (дед — отец — внук), как правило, непосредственно знают друг друга и, следовательно, составляют единое, нераздельное звено в исторической цепи, то «передача» памяти должна была совершиться через посредство всего лишь десяти таких звеньев («замыкающий» звено внук передавал память своему сыну, «открывающему» следующее тройственное звено).

    Разумеется, эта устойчивая передача памяти опиралась на определенные подкрепляющие стимулы, которые имели уже не личный или семей-но-родовой, а гораздо более широкий, в конечном счете народный характер. Существуют давние (еще с середины XIX века) и разнообразные попытки объяснения устойчивости бытия эпоса в Поморье; обзор этих объяснений см., например, в изданной в 1966 году и не раз уже упомянутой книге A.M. Астаховой «Былины. Итоги и проблемы изучения». (С. 227–231.)

    Все перечисленные там объяснения сохранности эпоса в Поморье имеют свое значение, но я полагаю, что главную, исходную причину определил еще А.Н. Веселовский, который усматривал суть дела именно в самом факте «занесения» эпоса, сложившегося в Южной Руси, в иной, северорусский мир. «…Занесенный эпос, — писал ученый, — легче объективируется, принимается как поэтическое данное… чем эпос, не «отрывающийся от почвы и питающийся живыми отголосками исторических событий, впервые вызвавших его к жизни».[232]

    Это очень веское и убедительное соображение: в Южной Руси эпос должен был бы жить на той же самой почве, которая его породила и которая, однако, продолжая непрерывно изменяться, снова и снова заставляла меняться и сам эпос и в конце концов преобразила его в нечто совсем иное (скажем, Бояновы песни). Уже давно известно, что некоторые былинные мотивы и образы сохранились в качестве элементов совершенно иного, фольклорного, точнее, обрядово-фолькпорного, жанра — колядок. В этот сомкнутый в себе мир обряда историческая действительность не вторгалась так властно, как в эпос, и он тысячу лет сохранял древнейшие детали и черты. Исследователь, посвятивший данной проблеме ряд работ, пишет, в частности: «Украинские колядки, народные песни, относительно хорошо сохраняющие особенности древнерусского эпического стиля Киевской эпохи… свидетельствуют о том, что во многом близкие им по своей поэтике русские былины создавались в той же народной среде[233]».

    Но, повторю, все новые и новые воздействия вроде бы той же самой, но непрерывно и решительно изменяющейся действительности Южной Руси, которая породила эпос, не дали ему возможности сохраниться здесь сколько-нибудь долго; между тем, оказавшись в совсем ином мире Поморья, эпос как бы законсервировался.

    Здесь, впрочем, никак нельзя не учитывать и очень существенное положение, выдвинутое Т.А. Бернштам: «…Эпос получает наивысшее развитие (выделено мною. — В.К.) в этнических окраинах. Все былинные очаги находятся в районах, представляющих, как правило, одновременно естественную границу России». Это обусловлено следующим: «…если жителям… ставших центральными областей Русского государства не было нужды в архаичных «героических символах» для поддержки Русского самосознания, то населению Севера… героические предания были необходимы для проявления этнического (национального) утверждения и самовыражения. Поэтому-то, нам кажется, здесь произошло… возрождение памяти о героическом прошлом, приведшее к настоящему взрыву эпической поэзии» (цит. соч., с. 206, 207).

    Чтобы яснее это понять, необходимо иметь в виду, что эпос может сохраниться не только при наличии тех, кто его помнит и исполняет; не менее существенно и наличие слушателей, среды, то есть некой части народа, у которого есть настоятельная потребность в эпосе. Так было в Поморье; этим же объясняет Т. А. Бернштам и сохранение эпоса (хотя и не столь целостное и совершенное, как в северном «углу» Поморья) в других «окраинных» регионах — в Заволжье и Приуралье, в Сибири, в казачьих областях.

    В связи с этим нужно вернуться и к обсуждавшемуся выше исследованию С.И. Дмитриевой «Географическое распространение русских былин». Дело в том, что книга эта была подвергнута существенной критике в работе Ю. А. Новикова, опубликованной в 1988 году. Не буду касаться отдельных критических суждений, подчас весьма основательных. Но Ю.А. Новиков оспаривает и наиболее весомый, по моему убеждению, вывод С.И. Дмитриевой о раннем «угасании» эпоса за пределами Поморья.

    Выше уже не раз и с разных точек зрения рассматривался вопрос о том, что русский героический эпос, сложившись к XI веку, уже к XII веку начинает, так сказать, сходить со сцены, сохраняясь лишь в совершенно специфических условиях (в том же Поморье). Не исключено, что это утверждение может показаться неоправданным и даже странным: мощный и богатый мир поэтического слова вдруг теряет свое значение для потомков, вытесняется другими явлениями словесности.

    Однако если вдуматься, это — типичная, почти всеобщая судьба древнего эпоса. Ведь в западноевропейских странах эпос, несмотря даже на то, что он был очень рано (в IX–XIII веках) зафиксирован письменно, точно так же сходит со сцены и вообще полностью «забывается». Его вспоминают заново, по сути дела «открывают», гораздо позднее — через полтысячелетия и более — в XVIII или даже XIX веке; именно тогда его начинают публиковать и изучать, и, наконец, создавать на его основе различные новые произведения — скажем, роман Жозефа Бедье «Тристан и Изольда» или героико-эпические оперы Рихарда Вагнера.

    В высшей степени примечательно, что западноевропейский эпос дольше всего сохраняет живую жизнь в «отрезанной» от европейского континента Исландии, которая по-своему сравнима, сопоставима с русским Поморьем; закономерно, что Поморье давно стали называть «Исландией русского эпоса».

    Словом, тем людям, которым кажется неправдоподобным столь раннее (по-видимому, уже к XII веку) «угасание» русского эпоса, следует осознать, что неправдоподобной — на фоне общей судьбы эпоса — явилась бы как раз его длительная и активная жизнь в условиях быстро и решительно изменявшегося исторического бытия основной территории Руси XI века и позднее. Достаточно напомнить то, о чем подробно говорилось: до Ярослава Русь постоянно выходила за свои пределы, что и запечатлено со всей очевидностью в эпосе, а после Ярослава она как бы замкнулась во внутреннем бытии — вплоть до жизни отдельных княжеств. И постоянные дальние походы былинных героев оказались чем-то «чуждым» новому образу жизни.

    И Ю.А. Новиков, возражая против одного из главных и наиболее ценных положений книги С.И. Дмитриевой (о том, что на основной территории Руси, за исключением «окраин», эпос перестает существовать уже весьма рано), в сущности, не приводит — да не может привести — действительно основательных аргументов в пользу иного понимания судьбы эпоса.

    С. И. Дмитриева достаточно убедительно показала, что «былинные очаги», сохранившиеся, например, в отдельных районах Сибири, были занесены туда именно и только переселенцами из Поморья, или, как она определяет, «новгородцами» (о неточности этого определения подробно говорилось выше).

    Но рассмотрим все же доводы Ю.А. Новикова. Он настаивает на том, что эпос существовал в тех или иных регионах за пределами Поморья значительно дольше, чем считает С.И. Дмитриева: «Одним из самых неубедительных в книге (Дмитриевой. — В.К.) является раздел, посвященный эпическим традициям (или их остаткам), обнаруженным за пределами Олонецкой и Архангельской губерний… автор неоднократно и довольно категорично говорит об отсутствии в XIV–XV вв. (собственно, речь идет у С.И. Дмитриевой даже о более ранней временной границе — XII–XIII вв. — В.К.) былинной традиции в Ростово-Суздальской и Московской землях, в центральных и южных областях России, на Украине и в Белоруссии…» «Что касается былин, записанных в Приуралье, отчасти в Поволжье и на Дону, — цитирует Ю.А. Новиков книгу С.И. Дмитриевой, — то, как заметили многие исследователи, это остатки главным образом слабых эпических традиций в районах, куда также распространился поток переселенцев из северных губерний». «Это явная натяжка, — возражает Ю.А. Новиков и не без едкости резюмирует: — О слабости былинной традиции в этих краях действительно писали многие, но, насколько нам известно, никто не считал донских казаков потомками новгородцев»[234] (или, скажу уже от себя, поморов. — В.К.).

    Последнее возражение звучит внушительно, ибо донские казаки в самом деле сохранили — пусть и далеко не с такой полнотой, как поморы, — былинный эпос, а ведь нет ровно никаких оснований полагать, что они получили былинную традицию от поморов. Из этого, в свою очередь, неизбежно следует, что к моменту образования казачества (почему оно, как и поморы, хранило эпос, ясно показано в цитированных выше суждениях Т.А. Бернштам об особенностях сознания на «окраинах») былины еще жили на Руси — по крайней мере, в тех ее частях, откуда явилось казачество. В результате возникает естественное сомнение в том, что былинный эпос «угас» на Руси (за исключением Поморья) уже в очень раннюю эпоху. Ибо общепринято представление, согласно которому казачество начало формироваться лишь в XV или даже в начале XVI века. И как бы приходится признать, что еще в XV веке на Руси широко звучали сказания об Илье Муромце и других богатырях, которые и унесли с собой в свои «вольные края» казаки.

    Однако недавно вышла книга, каковую, как и некоторые названные выше, с полным правом можно считать настоящим научным открытием. Это изданная, увы, микроскопическим тиражом работа A.A. Шенникова «Червленый Яр. Исследование по истории и географии Среднего Подолья в XIV–XVI вв.» (Л., 1987).

    В книге тщательно изучены судьбы во многом «загадочной» земли и ее населения, связанных с наименованием «Червленый Яр». Речь идет об издавна заселенном выходцами из основной Руси пространстве между реками Воронежем и Хопром, а если мерить с севера на юг — от реки Цны до нынешней станицы Вешенской на среднем Дону (ныне это пространство входит своими отдельными частями в Липецкую, Тамбовскую, Воронежскую, Волгоградскую и Ростовскую области). Давно установлено, что восточнославянские — главным образом северянские — поселения имелись здесь еще в VIII–IX веках (затем русские вынуждены были уйти отсюда из-за различных опасностей, связанных с военной практикой Хазарского каганата — о чем ниже), но гораздо менее известно, что никак не позже XII века (а вернее, даже еще ранее — вскоре после гибели Хазарского каганата, в конце X века) сюда снова явились русские переселенцы. Они оказались вне власти какого-либо княжества, и именно здесь, на этой мало ведомой окраине тогдашней Ftycn, как аргументированно доказывает в своей книге A.A. Шенников, начало складываться казачество.

    В дальнейшем мы еще будем касаться судьбы этой давней окраины Руси, но сейчас важно утвердить одно: будущие казаки, очевидно, принесли сюда эпос не в XV–XVI веках, а не позднее XII века (то есть, возможно, и в XI веке), когда его жизнь действительно еще продолжалась на Руси (кстати сказать, само слово «казак» широко употребляется в письменности уже с XV века; в устный язык оно вошло, без сомнения, намного раньше). И в Червленом Яре, естественно, была та настоятельная потребность «окраинного» населения в сохранении эпоса как основы национального самосознания, о которой справедливо говорит в своей книге Т.А. Бернштам. Словом, и время, и самый характер бытования эпоса в казачьей среде соответствуют тому, что имело место далеко на севере, в Поморье. Но поскольку историческая судьба казачества была, так сказать, более бурной, чем у поморов, эпос сохранился в его среде значительно хуже.

    Концепция С.И. Дмитриевой, согласно которой былины уже в ранний период продолжали жить только в Поморье, подверглась критике еще и в недавней статье Т.Г. Ивановой «Былинная традиция на реке Ваге».[235] Речь здесь идет о том, что в 1840-х годах топограф Алексей Харитонов записал несколько былин в Шенкурском уезде Архангельской губернии, где жили в основном переселенцы не из Ладоги, а из Ростовской (или, иначе, «низовской») Руси; это вроде бы ставит под сомнение выводы С.И. Дмитриевой. Но едва ли можно считать критику Т.Г. Ивановой основательной. Во-первых, нет точных сведений о том, где странствующий по условиям своей профессии топограф записал былины, и поскольку Шенкурский уезд в северной своей части близок к пределам онежских и пинежских земель, возможно происхождение собранных А. Харитоновым текстов из этих основных былинных районов. Но дело не только в этом. Сама Т.Г. Иванова пишет: «…уже в первой трети XII столетия на Ваге… существовали новгородские (первоначально — ладожские. — В.К.) погосты. Однако новгородский колонизационный поток вскоре здесь был перекрыт низовской колонизацией» (с. 117). Это суждение никак не исключает возможности наличия на Ваге потомков пусть даже немногих самых ранних переселенцев из Ладоги, в среде которых и сохранились былины; очень характерно, что былины имелись здесь в самом малом количестве, а после 1840-х годов вообще, по сути, исчезли. Словом, полемика Т.Г. Ивановой никак не колеблет концепцию С.И. Дмитриевой.

    Прежде чем идти дальше, целесообразно осмыслить одно вероятное сомнение. В своем месте говорилось о том, что былинный эпос очень рано сменяется на основной территории Руси другими жанрами — скажем, «княжескими славами» песнотворца второй половины XI века Бояна. И может смутить очевидное противоречие: в целом былины столь быстро сходят со сцены, а в Поморье они исполняются в течение долгих веков.

    Однако ничего парадоксального в этом резком различии нет. Здесь уместно сопоставить судьбы современной «текущей» литературы, публикуемой, допустим, в ежемесячных журналах, и, с другой стороны, старинных книг, бережно и даже, так сказать, ритуально хранимых в основном библиотечном фонде. В наше время «волна» текущей литературы как бы полностью сменяется иной «волной» всего лет за десять — пятнадцать. Но это, в сущности, никак не влияет на статус основного фонда библиотек. Одно дело — повседневная жизнь литературы, и совсем иное — бытие «священного» наследия классики.

    А былины в Поморье воспринимались именно как нечто священное, ниспосланное свыше, а не создаваемое реальными людьми. Об этом пишет, например, в своей книге Т.А. Бернштам: «Отношение к былине (старине) как божественному дару выражалось в том факте, что еще в XIX в. во многих северных районах исполнение былин происходило только в праздничные (т. е. «святые») дни». (С. 206.)

    Словом, «обычное» развитие искусства слова и, с другой стороны, хранение былин в Поморье (и иных местах) — это принципиально разные феномены, которые нельзя мерить одной мерой.

    Утверждение о поистине удивительной сохранности былин в Северной Руси отнюдь не является умозрительной гипотезой. Ведь в течение почти столетия, начиная с 1860 года, производились, например, записи былин (кстати сказать, с большими временными перерывами) от одной прионежской — «рябининской» — династии сказителей. Ее родоначальник Трофим Рябинин родился еще двести лет назад, в 1791 году, а последний ее представитель— Петр Рябинин-Андреев скончался в 1953 году, и тем не менее, как свидетельствовала A.M. Астахова «редакции Трофима Рябинина донесены до нашего времени без существенных переработок, и те изменения, которые вносит его потомок, выражаются по преимуществу в перестановках эпизодов и стихов, словесных перефразировках и т. п. и не дают принципиальных различий…».[236]

    A.B. Марков писал в начале XX века о знаменитой сказительнице: «A.M. Крюкова прямо говорила, что проклят будет тот, кто позволит себе прибавить или убавить что-нибудь в содержании старин». Этот «императив» явно был присущ и творческому сознанию династии Рябининых. Кстати сказать, Трофим Рябинин «понял»[237] (по его выражению) былины от высокочтимых им его старшего друга Ильи Елустафьева, родившегося еще в 40-х годах XVIII века, и от своего также уже пожилого дяди по материнской линии Игнатия Андреева. И едва ли он «прибавлял» или «убавлял» что-либо к услышанному.

    Таким образом, с конца XVIII до середины XX века (пять поколений!) основное в былинах могло, оказывается, сохраниться в почти неизменном виде. И трудно спорить с тем, что в предшествующие столетия возможность сохранения изначального, уходящего корнями в доярославову эпоху былинного фонда была не менее, или, скорее, даже более надежной. Поэтому мы имеем все основания рассматривать дошедшие до нас былины как древнейшее, изначальное наследие русского искусства слова.

    Итак, мы с разных точек зрения и в целом ряде аспектов рассмотрели проблему, которая наиболее просто и кратко определяется как «датировка» создания русского героического эпоса. Не исключено, что проблема эта может показаться кому-либо не настолько существенной и многозначащей, дабы тратить на ее обсуждение столько усилий и книжного текста. Но это далеко не так. Речь ведь идет и об установлении реального начала высокого развития русского искусства слова как важнейшей составной части отечественной культуры и — одновременно — о начальной стадии самой Истории Руси (ибо истинная история — о чем в своем месте шла речь — есть единство развития государственности и культуры). То есть, не решив эту проблему, мы не сможем основательно мыслить обо всей литературе Руси и даже об ее истории.

    Наибольшее внимание было уделено судьбе героического эпоса в Поморье, где он сохранился с исключительной полнотой и верностью. И, как представляется, выше были приведены достаточно весомые доказательства в пользу того, что героический эпос пришел в Поморье с наиболее ранними переселенцами, которые двинулись туда из нераздельно связанной с IX до конца XI века с Южной Русью, с Киевом, — Ладоги. Это призвано (помимо ряда иных соображений) подтвердить, что русский героический эпос сложился (как и утверждает целый ряд его современных — и притом самых разных — исследователей) уже к XI веку. При этом (что не раз подчеркивалось) речь идет не о тех или иных отдельных былинах и тем более каких-либо их элементах, которые могли возникнуть позже и даже гораздо позже, но о героическом эпосе как жанре, как целостном феномене искусства слова и культуры вообще.

    И последнее — но первое по важности. Доказать, что русский эпос был в целом создан к началу XI века, — значит осознать его как монументальный исторический «источник», запечатлевший эпоху IX–X веков, которая отражена в созданных позднее летописях и скудно, и обрывочно. Нет сомнения, что образы эпоса никак нельзя ставить в один ряд со сведениями исторических хроник. Но эти грандиозные образы воссоздают размах той борьбы, тех испытаний, которые выпали на долю Руси в героические века ее юности, в период становления ее государственности.

    Видный современный историк Древней Руси А.Н. Сахаров писал недавно об известном сообщении из «Повести временных лет»:

    «Под 965 годом следует запись: «Иде Святославъ на козары». За этой лаконичной и бесстрастной фразой стоит целая эпоха освобождения восточнославянских земель из-под ига хазар, превращения конфедерации восточнославянских племен в единое Древнерусское государство… Хазария традиционно была врагом в этом становлении Руси, врагом постоянным, упорным, жестоким и коварным… Повсюду, где только можно было, Хазария противодействовала Руси… Сто с лишним лет (точнее — почти полтора века, так как наиболее вероятная дата вторжения хазар в Киев — около 825 года. — В.К) шаг за шагом отодвигала Русь Хазарский каганат в сторону от своих судеб».[238]

    Но именно эта борьба — о чем самым подробным образом будет сказано далее — и запечатлена прежде всего в монументальном художественном мире русского героического эпоса. Может показаться неоправданным, что объединяющим этот эпос героем является Владимир, а не Святослав, нанесший, по сути дела, смертельный удар Хазарскому, каганату; но, во-первых, Владимиру, как известно из ряда вполне достоверных источников, пришлось все же предпринять еще один, последний поход на каганат, а во-вторых, именно при нем Русь достигла того могущества, которое исключало самую возможность ее поражения в борьбе с какой-либо силой тогдашнего мира (только через два с половиной века такая сила явилась в лице Монгольской империи). Арабские источники свидетельствуют о «русах» конца X — начала XI века: «…У них независимый царь, и называется их царь Буладмир (Владимир. — В.К.)… Они — люди сильнейшие и очень могучие; они отправляются пешими в далекие страны для набега, плавают также на судах по Хазарскому (Каспийскому. — В.К.) морю… и плавают к Константинополю по Понтийскому (Черному. — В.К) морю… Их храбрость и мужество известны, ибо один из них равен некоторому числу людей из другого народа…».

    Это «описание», в сущности, совпадает с миром былинного эпоса, где, в частности, немало говорится о морских походах. Но к миру эпоса мы еще вернемся.

    Вполне вероятно, что предшествующие страницы моего сочинения были восприняты читателями (хотя бы некоторыми) как чрезмерно «перегруженные» — перегруженные ссылками на различные работы историков, этнографов, фольклористов и т. д., выяснением идущих в их среде дискуссий, сопоставлением подчас далеко не совпадающих друг с другом концепций и т. п. Но необходимо понять, что каждый человек, стремящийся действительно знать и осмыслить отечественную историю, никак не может обойтись без такого ознакомления с современной ситуацией в исторической и смежных с ней науках.

    Уже из того, о чем было рассказано, явствует, что созданные в давние времена прославленные труды по истории России во многих отношениях «устарели», ибо наше знание прошедших эпох не стоит на месте, а непрерывно расширяется и углубляется. А между тем для не являющегося специалистом человека новые сведения и открытия, обретенные исторической наукой, в сущности, недоступны, ибо они (пока они еще не обобщены в обращенных к широким читательским кругам книгах) «разбросаны» в очень многочисленных посвященных отдельным и подчас очень узким сторонам и периодам отечественной истории работах, изданных к тому же, как правило, весьма небольшими или даже микроскопическими тиражами (нескРлько тысяч либо — сейчас это бывает сплошь и рядом! — всего несколько сот экземпляров). Кроме того, прийти к обоснованным выводам возможно лишь в ходе сопоставления и, так сказать, синтезирования этих отдельных работ — чем во многих случаях и занят автор данного сочинения.

    Итак, чтобы обрести знание отечественной истории (и в том числе истории русского Слова), соответствующее «последнему слову современной науки», необходимо примириться с тем далеко не всегда «легким» способом изложения, которое я предлагаю читателям. Как я убежден, конечный результат при этом будет достаточно весомым и плодотворным.

    Говоря о происхождении русского эпоса, нельзя не коснуться чрезвычайно существенной проблемы соотношения эпоса и христианства. В послереволюционное время усиленно насаждалось представление, согласно которому русские былины — это выражение-де чисто языческого бытия и сознания. Между тем в действительности былины, — хотя в них, конечно же, присутствует мощный пласт древнейшего, дохристианского мировосприятия, — все же так или иначе проникнуты и духовным, и «фактическим», предметным (образы церкви, ее ритуалов и т. д.) содержанием христианства. Это проступает даже в считающихся наиболее архаичными и потому, так сказать, чисто языческих былинах — например, в записанной еще в середине XVIII века былине о Волхе Всеславьевиче, где герой отправляется в поход на «Индейского царя» потому, что царь этот

    …хвалится-похваляется,
    Хочет Киев-град за щитом весь взять,
    А Божьи церкви на дым спустить.

    В опять-таки в одной из наиболее архаических былин — о битве Ильи Муромца с «нахвальщиком» (запись 1840-х годов) — герой восклицает:

    Написано было у святых отцев,
    Удумано было у апостолов:
    «Не бывать Илье в чистом поле убитому…»

    Но дело не только в подобных прямых обращениях к христианским понятиям. Когда, например, в записанной полтора века назад былине о «первой поездке» Ильи Муромца его родители, прощаясь с сыном, избравшим богатырский удел, говорят ему:

    Поедешь ты путем и дорогою,
    Не помысли злом и на татарина, —

    в этом, без сомнения, выражается именно православная заповедь.

    Однако, настаивая на христианском содержании былин, я вроде бы подвергаю сомнению свою предшествующую систему доказательств раннего (до эпохи Ярослава) происхождения русского эпоса, ибо Крещение Руси свершилось в самом конце X века, и едва ли вероятно, что былины за столь краткий срок могли вобрать в себя дух и «предметность» христианства. На деле же определенная часть населения Руси, — притом именно Южной, собственно Киевской Руси, где и был создан героический эпос, — начала приобщаться христианству гораздо раньше, еще в 860-х годах, то есть за сто двадцать лет до официального, государственного Крещения!

    Достаточно полный свод материалов об этом собран в недавно изданном исследовании историка О.М. Рапова «Русская церковь в IX — первой трети XII в. Принятие христианства» (М., 1988). Стоит отметить, что в этом обширном (23 авт. листа) труде половина объема отведена истории христианства на Руси еще до ее официального Крещения, хотя, казалось бы, полуторавековой период после Крещения (с конца X до второй трети XII века) должен был занять в книге значительно большее место. Отмечу сразу же, что некоторые уточнения выводов О.М. Рапова даны в позднейшей работе преподавателя Московской духовной академии иеромонаха Никона (Лысенко).[239]

    Но обратимся к книге О.М. Рапова. Он, в частности, приводит почти забытое, но всецело достоверное византийское свидетельство о том, что уже при императоре Льве VI Мудром, правившем с 886 по 912 год, на Руси существовала христианская митрополия, подчиненная Константинопольскому патриархату (указ. соч., с. 123).

    В свете этого столь же достоверным представляется и сообщение Иоакимовской летописи (о ней уже шла речь выше), которое цитирует О.М. Рапов: «Блаженный же Оскольд предан киевляны и убиен бысть, и погребен на горе, иде стояла церковь святого Николая, но Святослав разруши ее»… В «Повести временных лет», — продолжает исследователь, — о том же событии сообщается так: «В лето 6390 (882)… И убиша Асколда… и несоша на гору, и погребоша на горе… иде ныне Олъмин двор, на той могиле поставил Олъма церковь святого Николу…»

    «Сопоставив отрывки, — подводит итог О.М. Рапов, — мы заметим, что автору первого ничего не известно о восстановлении церкви св. Николая, разрушенной Святославом, в то время как автор «Повести временных лет» прямо указывает, что церковь св. Николая построена вновь его современником Олмой (т. е. где-то на грани XI и XII вв.)… Следовательно, первый текст более древний… Аскольд был похоронен возле церкви… Из этого факта можно сделать вывод, что он был христианином. Спустя два с лишним столетия знатный киевлянин Олма… построил новую церковь св. Николая… над могилой Аскольда… возможно… что церковь, созданная Олмой, представляла собой храм-памятник погибшему князю-христианину» (указ. соч., е., 119).

    О том, что князь Руси — а это был, очевидно, Аскольд — крестился в 860-х годах вместе со своими подданными, рассказывает в одном из своих сочинений позднейший византийский император Константин VII, правивший (правда, до 945 года только номинально) с 913 по 959 год. (С. 91.)

    Особенно важно выделить здесь сообщение о том, что в Киеве к 882 году — то есть за сто с лишним лет до официального Крещения — уже имелась церковь и, кстати сказать, во имя как раз того святого, который стал любимейшим на Руси, — Николая Чудотворца.

    О.М. Рапов, естественно, приводит и широко известное место из обращенного к церковным иерархам «Окружного послания» Константинопольского патриарха (в 858–867 и 877–886 годах) Фотия, написанного в начале 867 года о «русах»: они «переменили… нечестивое учение, которого держались раньше (т. е. язычество. — В.К.), на чистую и неподдельную христианскую веру и любовно поставили себя в ряду наших подданных (имеется в виду подчиненность русской церкви византийской. — В.К.) и друзей, вместо недавнего грабительства (речь идет о нападении Аскольда на Константинополь в 860 году. — В./С)… они приняли епископа и пастыря и с великим усердием и ревностью приемлют христианские верования». «Патриарху не было никакого смысла обманывать церковных иерархов… Поэтому известию Фотия безусловно можно доверять» (с. 79–80), — заключает О.М. Рапов, который здесь же доказывает, что описанное Фотием первое Крещение Руси произошло «летом или ранней осенью 866 г.». (С. 88.)

    Иеромонах Никон, опираясь на рассуждения митрополита Макария (Булгакова), датирует это первое Крещение Руси временем, когда в Византии совместно правили императоры Михаил III и начавший новую династию Василий I Македонянин, то есть от 26 мая 866 до 23 сентября 867 года (см. его указ. соч., с. 44). Поэтому впоследствии Константин Багрянородный утверждал, что Русь была крещена при его деде Василии I (а не при Михаиле III) и даже будто бы не Фотием, а сменившим его 25 сентября 867 года патриархом Игнатием (последний, возможно, отправил на Русь новую христианскую миссию).

    Во избежание недоразумений отмечу, что в содержательном сочинении иеромонаха Никона есть одна явно неубедительная концепция, восходящая к историкам XIX века Д.И. Иловайскому и Е.Е. Голубинскому. Иеромонах Никон утверждает, что в 860-х годах были крещены не киевские, а «таманские» русы, жившие в дельте Кубани, которые, мол, и напали в 860 году на Константинополь. Но с этим никак невозможно согласиться, ибо непосредственный свидетель и даже участник «обороны» Константинополя патриарх Фотий говорил о нападавших: «Откуда нашла на нас эта северная и страшная гроза?.. Народ вышел из страны северной… племена поднялись от краев земли… народ, где-то далеко от нас живущий…[240]» Про таманских русов патриарх никак не мог говорить подобным образом, ибо Таманский полуостров отстоял от границы тогдашних владений Византии в Крыму (в 833 году там был, между прочим, создан административный военный округ империи — Херсонская фема, включавшая в себя Южное побережье Крыма)[241] всего лишь на сотню километров.

    Византинист М.В. Левченко со всей убедительностью писал: «Решительный удар предположению о том, что на Византию напала азово-черноморская (то есть именно Таманская. — В.К.) русь, наносит и патриарх Фотий, который говорит, что «напавшие на нас отделены столькими странами и народоправствами, судоходными реками…»[242]» и т. д.

    Наконец, младший современник Фотия, император Лев VI Мудрый, писал в своей «Тактике» о россах, названных им «северными скифами (Фотий также называет россов «скифским народом». — В.К.), которые приходят в Черное море по рекам и потому не могут использовать больших судов».[243] Вполне понятно, что речь идет не о таманской — то есть приморской Руси.

    Довольно широко распространена точка зрения, согласно которой Русь крестили ближайшие ученики и друзья патриарха Фотия святые Кирилл и Мефодий сразу же после похода Аскольда, во время своей так называемой «хазарской миссии» 860–861 года (о ней еще будет речь).

    Итак, не позже 867 года на Руси уже существовала христианская община, возглавляемая епископом, а в храме, — по всей вероятности, киевском храме Св. Николая, — служил пастырь (см. цитату из Фотия). А во времена императора Льва VI (886–912) епископство, по-видимому, расширилось и превратилось в митрополию Руси. Имеются также сведения и о «промежуточной» ступени — установлении на Руси архиепископства при императоре Василии I, правившем до 886 года (указ. соч., с. 96).

    О.М. Рапов опирается и на целый ряд археологических работ последних десятилетий, показавших, что весьма значительное число киевлян уже в IX веке было погребено по христианскому обряду: «Основная часть славянского населения… хоронила своих покойников путем кремации. Кремация существовала и в Киеве в IX–X вв. Но в то же самое время там была широко распространена… ингумация покойников в деревянных гробах в подкурганных ямах — типичный христианский обычай, сохранившийся на протяжении многих веков». Это ясно свидетельствует о «широком распространении христианства в Киевской земле уже в IX в.» (с. 99). В X же веке, по археологическим данным, в Киевской земле «наличие христианских погребений подтверждается и находками крестов… В больших городах в это же время существовали чисто христианские кладбища».[244]

    Таким образом, христианство начало свою историю на Руси еще в IX веке. Правда, история эта была сложной и подчас драматической. Выше уже приводилось летописное сообщение о том, что Святослав разрушил построенную столетием ранее, еще при Аскольде, церковь Святого Николая. Но есть веские основания полагать, что христианство на Руси ослабло и после кончины Олега Вещего: при нем, как уже сказано, была утверждена русская митрополия, а позднее — вплоть до конца X века — о ней нет никаких упоминаний.

    О.М. Рапов пишет о Новгородской и Псковской землях, что «археологические материалы по этому региону не дают возможности сделать заключение о каком-либо распространении христианства здесь в IX столетии» — да и в X веке также (указ. соч., с. 123). Ведь в высшей степени характерно, что крещение в Новгороде в 989 году происходило совершенно не так, как в Киеве. О.М. Рапов приводит сообщение Иоакимовской летописи: «В Новеграде людие, уведавше еже Добрыня (воевода, присланный Владимиром Святославичем. — В.К.), идет крестити я (их. — Б./С.)… закпяшася вси не пустити во град… разметавше мост великий, изыдоша с оружием» и т. д. Затем Добрыня, дабы устрашить население, повелел жечь город, откуда и пошло выражение, что Новгород «крести… Добрыня огнем».

    Достоверность этого известия (как и многих других, содержащихся в Иоакимовской летописи) подвергалась сомнению, однако крупнейший археолог В. Л. Янин, посвятивший раскопкам новгородских древностей несколько десятилетий, обнаружил несомненные следы громадного пожара, происшедшего именно в 989 году и именно в тех районах города, которые указаны в Иоакимовской летописи (Софийская сторона и Людин конец).[245]

    Так проходило Крещение в Новгороде, но нет никаких сведений о сопротивлении ему в Киеве, где христианство имело уже более чем столетнюю историю, — правда, историю, не лишенную борьбы и острых противоречий.

    Как уже говорилось, Аскольд вместе с определенной частью киевлян принял христианство не позже 867 года. Но сменивший его князь Олег и его ближайшее окружение были и, очевидно, остались верны русским языческим богам. Это ясно из текста договора Олега с Византией, который заключен «на укрепление и на удостоверение многолетней дружбы, существовавшей между русскими и христианами», то есть византийцами (это четкое разграничение, в котором слово «христиане» означает именно и только византийцев, проходит через весь договор). Согласно летописи, Олег «вопрошал» о своей смерти «волхвов и кудесников», а вовсе не священников.

    Однако есть основания полагать, что христианство в начале правления Олега все же продолжало развиваться. Как уже говорилось, именно при Олеге христианское епископство на Руси переросло в митрополию. И многие из русских, посещавших тогда Константинополь, по-видимому, были или становились христианами. Согласно летописи, императоры Лев, а затем Александр дали следующее распоряжение о людях Руси в Константинополе: «Прибывающие сюда русские пусть обитают у церкви Святого Маманта». Надо полагать, что речь шла о не раз приезжавших в Константинополь и так или иначе причастных христианству людях. Ведь здесь же сообщается, что император Лев, приняв послов Олега, «приставил к ним своих мужей показать им церковную Красоту… уча их вере своей и показывая им истинную веру».

    Распространение христианства на Руси уже в IX веке подтверждено «независимым» — арабским (точнее, персидским; но Иран тогда был в составе Арабского халифата) — источником. Это «Книга путей и стран» выдающегося географа Ибн Хордадбеха, который служил начальником почтового ведомства в Джибале — северо-западной провинции Ирана, расположенной около Закавказья, и поэтому был хорошо осведомлен о положении в Восточной Европе. В его книге, написанной, вероятнее всего, еще в 880-х годах, сказано:

    «Если говорить о купцах ар-Рус, то это одна из разновидностей славян. Они доставляют заячьи шкурки, шкурки черных лисиц и мечи из самых отдаленных окраин страны славян к Румийскому (Черному) морю… Если они отправляются по Тани-су (Дону) — реке славян, то проезжают мимо Хамлиджа, города хазар (Итиля)… Затем они отправляются по морю Джурджан (Каспию) и высаживаются на любом берегу… Иногда они везут свои товары от Джурджана до Багдада… Они утверждают, что они христиане…».[246]

    Точное описание путей русских купцов (начиная с того, что названные товары приходят именно из «отдаленных окраин» — то есть из Северной Руси) побуждает не усомниться и в верности определения их религиозной принадлежности. Таким образом, купцы Руси, торговавшие с Византией, а также с городами Кавказа и Арабского халифата, уже к 880-м годам были христианами. Но, конечно, христианство распространялось тогда на Руси не в одной только купеческой среде. Поэтому нет ничего неправдоподобного в византийских сведениях (относящихся ко времени после 880 года) о существовании митрополии Руси.

    Правда, позднее, — по-видимому, в 930-х годах — христианство на Руси претерпело подавление (об этом еще будет речь), и русская митрополия прекратила свое существование и была возобновлена лишь после Крещения при Владимире.

    Имеем мы и свидетельства о том, что при Игоре на Руси было немало христиан. Если в договоре Олега с Византией «христианами» названы именно и только византийцы, то в позднейшем договоре Игоря русские неоднократно и последовательно делятся на два «разряда»: «те из них, которые приняли Крещение», и «те из них, которые не крещены», поклоняются Перуну; «пусть клянутся наши русские христиане по их вере, а нехристиане по закону своему» и т. д.

    И под 943 годом (хотя описываемые события относятся, скорее, к 944 году) в летописи сказано, что Игорь «пришел на холм, где стоял Перун… и присягали Игорь и люди его — сколько было язычников между русскими. А христиан русских приводили к присяге в церкви Святого Ильи… это была соборная церковь, так как много было христиан…». Из этого ясно, в частности, что к тому времени в Киеве было уже несколько христианских храмов, ибо один из них был главный, соборный. С другой стороны, очевидно, что христиане были представлены в высшем слое киевлян, в окружении князя, которое непосредственно участвовало в договоре с Византией.

    Следовательно, христианское содержание вполне могло проникнуть в русский эпос уже в первой половине X века, а не только после официального Крещения Руси. Не приходится уже говорить о времени правления (или, точнее, регентства) Ольги, принявшей христианство (о чем — ниже).

    Правда, в последние годы правления выросшего на языческом Севере Святослава были гонения на русских христиан. Речь идет именно о самом конце его княжения (ранее он, согласно летописи, «если кто собирался креститься, то не запрещал, а только насмехался над тем»). В труде О. М. Рапова это совершенно основательно объяснено: когда Святослав, приглашенный в 967 году на помощь византийцам, в конце концов (в 970-м) оказался в состоянии войны с ними, русские христиане начали так или иначе противостоять ему, поскольку Византия в их глазах была высшим воплощением христианства.

    Как пишет О.М. Рапов, «русы-христиане, заинтересованные в упрочении русско-византийских отношений… приняли участие в походе Святослава».. Но возникший позднее конфликт между Святославом и Византией «не мог быть одобрен русами-христианами, входившими в состав его войска… Святослав, придя к выводу, что русы-хри-стиане, находящиеся в его войске, по существу, являются союзниками византийцев, тайной агентурой империи, решил с ними расправиться. Он задумал уничтожить также и главные рассадники христианства на Руси— храмы… некоторые из них, в том числе и церковь Св. Николая… были разрушены… Археологические раскопки в Киеве показали, что языческое святилище, возведенное князем Владимиром в конце 70-х — начале 80-х годов X в., было поставлено на месте христианского храма, остатки которого — камни и обломки штукатурки с фресковой живописью, — были найдены под фундаментом святилища» (указ. соч., с. 190, 191, 192).

    Вместе с тем О.М. Рапов напоминает, что Святослав, посланцы которого разрушали храмы «изменников»-христиан в Киеве, сам туда уже не возвратился, погибнув в 972 году от руки печенегов, и не смог «искоренить христианство в Киевской земле». (С. 192.) А сын его Владимир, начав свой путь по языческим заветам отца, позднее крестился и крестил Русь. Тогда же, в конце X — начале XI в., завершилось формирование русского эпоса, в котором совершенно внятно христианское содержание. Но исходя из того, что известно нам о предшествующем — начиная с 860-х годов — развитии христианства на Руси, есть все основания полагать, что те или иные христианские мотивы вошли в эпос еще задолго до официального Крещения.

    Нельзя, в частности, не обратить внимания на тот факт, что главная церковь в древнейшем Киеве, воздвигнутая не позже 944 года, была церковью Ильи — самого «воинствующего» из христианских пророков — и что именно богатырь по имени Илья оказался главным героем русского эпоса. Едва ли это чисто «случайное» совпадение. Особое признание св. Ильи в древнем Киеве ясно выразилось и в том, что Ярослав Мудрый дал это имя своему старшему, первому сыну, который и должен был наследовать его власть, однако рано, около 1020 года, умер (будучи наиболее важным тогда, после Киевского, князем — Новгородским).

    Уместно вспомнить здесь и о том, что еще один из важнейших героев русского эпоса, Микула (то есть Николай) Селянинович, носит имя святого, которому был посвящен древнейший из известных нам русских храмов, воздвигнутый при Аскольде. И трудно усомниться в том, что имена основных героев эпоса, создававшегося в течение длительного времени и при участии многих людей, не могли, повторюсь, быть случайными.

    Поэтому соответствие особенной «избранности» в X веке и эпических, и христианских имен Илии — Ильи и Николая — Микулы свидетельствует о глубокой связи эпического творчества с христианством, — хотя неоспорима, конечно, и достаточно мощная языческая стихия эпоса, во многом сохранившаяся в нем до нашего века. Впрочем, взаимопроникновение язычества и православия присуще отнюдь не только эпосу, но и всем восходящим к древности формам русской культуры и быта.[247]

    Взаимопроникновение христианских и эпических Ильи и Николы отмечено (правда, весьма бегло) в книге Б.А. Успенского, посвященной теме «Реликты язычества в восточнославянском культе Николая Мирликийского». Автор показывает, что «выделение и соотнесение Ильи и Николы очень характерно вообще для русского религиозного сознания, ср., например, следующие свидетельства из Переславского уезда Ярославской губернии: «Чтим всех святых, а святителя Николая и пророка Илию на первом плане»…отношения Ильи-Пророка и Николы… могут отражаться в фольклоре в отношениях Ильи Муромца и Микулы Селяниновича; весьма знаменательно в этом плане запрещение Илье Муромцу биться с Микулой и с родом Микулиным, мотивированное тем, что Микулу «любит матушка сыра-земля»…» (здесь ссылки на былины из собрания П.Н. Рыбникова). «Образ Микулы Селяниновича, — заключает Б.А. Успенский, — вообще непосредственно смыкается с образом св. Николая-земле-дельца… данная функция признается специфичной для Николы, который противопоставляется другим святым именно как покровитель земледелия… Достаточно выразительна и поговорка: «На поле Никола—общий Бог…» или в другом варианте: «На поле Никола один Бог».[248]

    Словом, взаимопроникновение язычества и христианства лежит в самой основе эпического мира, поскольку это взаимопроникновение было жизненной реальностью во времена создания русского эпоса.

    М.Н. Тихомиров говорил в своем докладе «Начало христианства на Руси» (на конференции русских и английских историков в Лондоне в 1958 году):

    «Посвящение соборной церкви в Киеве X в. пророку Илье вводит нас в обстановку борьбы христианства с язычеством. Христианская церковь на Руси заменяла языческих богов соответствующими святыми… Так, пророк Илья, изображаемый на иконах едущим по небу на огненной колеснице, явно был призван заменить Перуна-громовержца. В древних Русских городах мы почти всюду находим церкви в честь Ильи».[249]

    Примечательно и дошедшее до нас предание о Божьем угоднике «великане и богатыре» Илье Муромце, чьи мощи еще в XVII веке находились в Антониевой пещере Киево-Печерского монастыря. Об этом сообщал, например, в своей изданной в 1638 году книге «Тератургима, или чудеса…» инок этого монастыря Афанасий Кальнофойский.[250]

    А.Н. Веселовский связывал это предание с былинным мотивом:

    …Во Киеви богатыри ушли в монастыри…[251]

    Трудно решить вопрос, насколько достоверна фигура угодника Ильи; в Киево-Печерском патерике, составленном в начале XIII века, он не упомянут. Но угодник этот еще и сегодня почитаем русской церковью (в православном календаре его память свершается 19 декабря). Возможно, что дело идет о совершенно другом человеке с именем богатыря, с которым его впоследствии отождествляли. Однако нельзя исключить и предположения о том, что в древнейшей, связанной еще с митрополитом Иларионом пещере лавры, начавшей свое существование к середине XI века, в самом деле был погребен реальный «прототип» героя эпоса. Во всяком случае, показательно это «слияние» богатыря и печерского монаха — слияние, в котором выразилось единство языческого и христианского начал.

    Для более ясного понимания проблемы следует хотя бы очень сжато очертить ход «борьбы» христианства и язычества после гибели Святослава. Как уже говорилось, его посланцы в 970 (или 971) году пытались искоренить христианство в Киеве. Однако в 972 году в Киеве начал править его старший сын Ярополк, воспитанный своей умершей в 969 году бабкой христианкой Ольгой (Святослав ведь все последние годы провел в дальних походах) и женатый, по сообщению «Повести временных лет», на гречанке, к тому же — бывшей монахине. Поэтому вполне достоверными, как доказывает в своем исследовании О.М. Рапов, являются сведения Иоакимовской и Никоновской летописей (нередко, как известно, оспариваемые), согласно которым Ярополк «любяше христианы, аще сам не крестися народа ради, но никому претяше», и «христианам да-де волю велику», а, кроме того, в 973–976 годах «приидоша послы от греческого царя к Ярополку» (см. О.М. Рапов, указ. соч., с. 196–200).

    Но в 978 (или, по другим данным, в 980-м) году Ярополка свергнул его младший брат Владимир Святославич, который с 969 или 970 года правил на севере, в Новгороде, куда — о чем уже шла речь — христианство еще почти не проникло. Владимир прочно утвердил язычество, создав в Киеве целое святилище, увенчанное монументальным идолом Перуна. Как говорил М.Н. Тихомиров, «проводниками языческой реакции были Владимир и его дружина, приведенная с Севера». Но «Владимир утвердился в Киеве в 980-м, а уже через 9 лет принял христианство. Объяснить такой быстрый переход от язычества к христианству легче всего тем, что Владимир нашел в Киеве среду, прочно связанную с христианством» (цит. соч., с. 268, 269).

    Одним из убедительнейших доказательств существенной развитости христианства на Руси еще до официального Крещения является исключительно быстрый расцвет Русской церкви после 988 года. К середине XI века, то есть при всего-навсего втором поколении после Крещения, уже был сотворен высочайший образец христианской литературы — «Слово» митрополита Илариона, начала создаваться Киево-Печерская лавра — истинный светоч новой Веры (уже в XI веке давший таких людей, как преподобные Антоний, Феодосий, Никон Великий, Нестор и др.), а к 1072 году были окончательно канонизированы (почитание их начало складываться еще в 1020-х годах) русские святые — Борис и Глеб, и готовилась канонизация равноапостольных святых Ольги и Владимира и т. д.[252]

    Едва ли возможно было столь скорое становление православной Руси, если бы ему не предшествовало двухвековое (а не полувековое, если исходить из официальной даты) развитие христианства. Вместе с тем, как уже отмечалось, нельзя закрывать глаза и на тот факт, что в IX–X веках христианство тесно переплеталось с язычеством, ибо не было господствующей, государственной религией. Это переплетение рельефно запечатлелось в русском эпосе.

    Говоря о взаимодействии христианства и язычества, мы должны иметь в виду, что дело идет при этом о «верхних» слоях населения Киевской Руси IX–X века, непосредственно влиявших на государственную политику и приведших в конце концов к официальному принятию христианства. Но именно в этих слоях сложился, очевидно, и эпос.

    Ставя вопрос о том, в какой социальной среде был создан эпос, «классик былиноведения» В.Ф. Миллер писал в своем «Очерке истории русского былинного эпоса», подытожившем его многолетние исследования:

    «…эта поэзия носила аристократический характер, была, так сказать, изящной литературой высшего, наиболее просвещенного класса, более других слоев населения проникнувшегося национальным самосознанием». Былины «были слагаемы и распространялись в среде населения… по современным понятиям, принадлежавшего к «интеллигенции»… Если эти эпические песни… и доходили до низшего слоя народа — до земледельцев, смердов и рабов, то могли только искажаться в этой темной среде, подобно тому, как искажаются в олонецком и архангельском простонародье современные былины, попавшие к нему из среды… более богатого и культурного класса».[253]

    К 1930-м годам эта точка зрения была более или менее общепринятой. Однако в середине тридцатых она подверглась столь сокрушительному идеологическому разгрому — как «вреднейшая» теория «аристократического происхождения» эпоса, — что и вся историческая школа изучения былин, в русле которой родилась эта самая теория, была сочтена чуждым и враждебным явлением. И только через несколько десятилетий совершилась «реабилитация» исторической школы.

    В процитированных суждениях В.Ф. Миллера есть небрежные и слишком заостренные формулировки, но в принципе он, без сомнения, прав. Эпос сложился к началу XI века именно в наиболее «просвещенной» (разумеется, для того времени) среде, а к концу эпохи Ярослава Мудрого, когда митрополит Иларион, обращаясь к современной ему «просвещенной» среде, мог уже сказать:

    …что в иных книгах писано и вам ведомо, то здесь излагать — пустая дерзость и желание славы. Ведь не к несведущим пишем, но к преизобильно насытившимся сладостью книжной, — былины, так сказать, сошли с авансцены культуры в менее «просвещенную» среду.

    Это ясно выразилось, между прочим, в судьбе культа святого Ильи. Он утвердился вначале как «замена» Перуна-громовержца и, без сомнения, не случайно имя Илья получил (в начале XI века) первенец Ярослава Мудрого. Однако во второй половине XI–XIII вв. не известен ни один князь с этим именем — едва ли не потому, что культ Ильи, в котором переплелись язычество и христианство, перешел в менее просвещенные слои населения. Но такова же была, по всей вероятности, судьба эпических сказаний об Илье. Стоит отметить, что явный отход от культа Ильи в верхних слоях киевского общества представляет собой еще один «датирующий» признак: эпос, в котором главный герой — Илья, сложился, очевидно, в доярославово время.

    Если же говорить о доярославовом времени вообще, сплетение языческих и христианских воззрений было присуще тогда именно наиболее просвещенной, связанной с византийской культурой среде, в которой и сложился героический эпос, оказавшийся в конце концов достоянием крестьянства Поморья.

    Уже шла речь о невозможности создания эпоса в самой этой крестьянской среде — хотя бы в силу того, что в былинах с полным знанием дела воссоздано вооружение древних воинов. В.Ф. Миллер (см. выше) счел нужным заявить, что былины «могли только искажаться в этой темной (крестьянской. — В.К.) среде». Его ученик и продолжатель Б.М. Соколов в рассуждении, озаглавленном «Крестьянский слой в былинах», утверждал, что эпос «отнюдь не является продуктом творчества крестьянского класса. Последний является лишь наследником поэтического былинного творчества других социальных групп. На долю крестьянства едва ли придется сложение хоть одного былинного сюжета. Не так сильно сказалась на былинах и творческая переработка и приспособление к новой социальной среде старых сюжетов. Наиболее существенным фактом этой крестьянской переработки является превращение важнейшего былинного героя Ильи Муромца в крестьянского сына из города Мурома села Карачарова вместо прежнего Муравленина из Муровийска и г. Карачева Черниговщины… Есть основания сближать некоторые другие черты и даже сюжеты былин об Илье Муромце… с подробностями из деятельности одного из казацких самозванцев Лжепетра Илейки, то есть Ильи Ивановича Коровина, родом из Мурома»[254] (отсюда — эпитет к Илье — «старый казак»).

    В этих суждениях есть излишняя полемическая резкость, но в принципе их едва ли можно оспорить. Героический эпос сложился, без сомнения, не в крестьянской среде, но, впоследствии усвоенный ею, испытал существенное переосмысление. Б.М. Соколов явно недооценивает факт превращения главного героя эпоса в «крестьянского сына» и «старого казака».

    Мнение о том, что первоначальный «Илья Муравлении» (другие варианты — Моровлин, Моровец, Муровец) стал значительно позднее Ильей Муромцем, по-видимому, бесспорно. Все упоминания об этом герое эпоса до XVII века, а нередко и позже, не связаны с именем города Мурома. Да и едва ли Муром, расположенный — даже если двигаться по прямой линии — за тысячу верст от Киева и являвшийся вначале племенным центром финского племени (муромы), фигурировал в древнем эпосе. По-видимому, Илья стал «Муромцем» именно после Смутного времени, когда прославился один из тогдашних самозванцев — Илейка Муромец, возглавлявший в 1605 году отряды донских и волжских казаков. «Сплетение» героя древнего эпоса и казачьего предводителя, скорее всего, и породило представление об Илье как о муромском уроженце и «старом казаке». Во всяком случае, более достоверна версия о происхождении эпического героя из округи городка Муровийска, или Моровийска (впоследствии — Моровска), расположенного между Киевом и Черниговом на реке Десне. Кстати сказать, в некоторых — даже и поздних (XX века) — записях былин Илья назывался не «Муромцем», а «Муровцем».

    Но важно не упустить более существенный смысл изменения имени богатыря: «перенос» его происхождения в далекий «провинциальный» Муром, да еще и в село Карачарово, без сомнения, связан с его превращением в «крестьянского сына» и «старого казака», то есть в истинно народного героя. Это помогло сохранности эпоса в крестьянской среде.

    Вместе с тем важно отметить, что христианское содержание эпоса было, скорее всего, изначальным. Малоправдоподобно представление, согласно которому христианскую «тему» внесли поморские крестьяне; выше уже приводились авторитетные суждения о почти полной «неизменности» эпоса в крестьянской среде. Если бы первоначальный эпос был чисто «языческим», он, вероятнее всего, сохранил бы это качество в бережной передаче, осуществлявшейся династиями сказителей Поморья.

    Не исключено, что в моих суждениях усмотрят определенное противоречие: с одной стороны, я говорю об очень раннем проникновении в Поморье былин с их христианско-языческой природой, но вместе с тем полагаю, что христианство утвердилось в Северной Руси (в частности, в Новгороде) намного позднее, чем в Киевской земле. Уместно ли считать, что население Поморья могло усвоить и сохранить несущее в себе христианское (а не только языческое) содержание былины?

    До недавнего времени действительно считалось, что в Северную Русь, взятую в целом, христианство продвигалось весьма медленно. Даже находя в северных погребениях XI–XII веков кресты и образки (иконки), археологи стремились доказать, что эти предметы христианского культа являли собой в глазах их владельцев либо «украшения» (то есть «чисто декоративные предметы»), либо «амулеты-обереги» (которые воспринимались только в «языческом» плане).[255] Но в самое последнее время тщательно изучивший множество погребений в юго-западных районах Поморья археолог H.A. Макаров обоснованно показал, что кресты и иконки (среди них образки Богоматери, Спасителя и — это существенно — святого Георгия), найденные им в древних захоронениях середины XI–XII веков, «отражают стремление новообращенных христиан найти элементы обрядности, символизирующие переход к новой религии». Притом, что особенно важно отметить, «местом изготовления крестиков с эмалью считают Киев, отсюда же происходят, очевидно, инкрустированные образки с изображением Спаса».[256]

    Общая картина вырисовывается достаточно ясно: в Северной Руси в целом и особенно в Новгороде христианство утверждалось не столь уж быстро, но в Поморье — о чем подробно говорилось — первоначально (до последней четверти XI века) шли — через Ладогу — выходцы из Киевской Руси, приносившие с собой оттуда и христианство, и героический эпос. Правда, в тех районах, которые исследовал H.A. Макаров, поток ладожских переселенцев был позднее, в XII веке, «перекрыт» более мощным потоком из Ростовской земли, и поэтому былины здесь почти не сохранились. Но изученные археологом погребения новообращенных христиан в этих местах (наиболее ранние из этих погребений относятся к середине XI века) свидетельствуют, очевидно, о появлении здесь переселенцев из Киевской земли (откуда были принесены и упомянутые выше иконки).

    В цитированном труде А.Н. Насонова доказывается, что «на новгородский север (то есть Поморье. — В.К.) первоначально распространялось влияние Ладоги»; только «к концу 70-х годов XI в. Новгород уже распространил свои «становища» в Заволочье».[257] (Заволочье — земли к востоку от Белого и Онежского озер.) Ладога же была своего рода северным филиалом Киева, и имэнно ладожане столь рано принесли в Поморье христианство — в том числе и христианское содержание былинного эпоса.

    * * *

    Выше уже говорилось, что героический эпос может родиться и рождается на почве героического века, когда, в частности, государственность еще неустоялась, не отвердела так, как это свершилось на Руси в эпоху Ярослава Мудрого (кстати сказать, само это прозвание верховного правителя не соответствует веку героики; мудрость означает уравновешенность, определенное спокойствие, примиренность). И вполне закономерно, что имя Ярослава, несмотря на всю его значительность, ни разу не упоминается в былинах.

    Понятие же о героическом веке (и эпосе) имеет один очень важный сопровождающий его, соответствующий ему признак. В трактате А.Н. Робинсона «Литература Древней Руси в литературном процессе Средневековья XI–XIII вв.» (1980) есть раздел «Древнерусский народный эпос в соотношениях с эпосом Востока и Запада», в начале которого приведен известный тезис А.Н. Веселовского:

    «Народный эпос всякого исторического народа по необходимости международный». В этом блестящем афоризме А.Н. Веселовского заключены проблема и программа непреходящего значения».[258] Это действительно так. Одно из условий величия эпоса состоит в том, что он не замыкался в бытии одного народа, тяготел в конечном счете к общечеловеческому, всемирному бытию, — хотя в тот или иной исторический период «мир» имеет, понятно, определенную «ограниченность», за рамки которой взор творцов эпоса не может выйти. Так, для русского эпоса «мир» — это западная часть Евразии (и то не во всей ее цельности, а, скажем, на пространстве с запада на восток от Священной Римской империи германской нации до Хорезма и с севера на юг от Скандинавии до Арабского халифата).

    Историю Руси IX–X веков, а также и создававшийся в это время русский эпос, как уже говорилось, нельзя понять без осознания действовавших в непосредственном (или, во всяком случае, оказывающем прямое влияние) соприкосновении с ней исторических сил — Скандинавии с ее чрезвычайно активными отрядами викингов, Хазарского каганата, Византийской империи, а также и более отдаленных — Священной Римской империи, государственных образований Закавказья, неразрывно связанных с Арабским халифатом и культурой Ирана, и т. д. Весь этот мир, вся эта, пользуясь словом А.Н. Веселовского, «международность» так или иначе содержится в русском эпосе, хотя и воплощена нередко в специфических — фольклорных и мифотворческих — образах.

    Одним из ярчайших и убедительнейших подтверждений «международности» русского эпоса является тот давно установленный факт, что Русь, а подчас даже и сами герои ее эпоса вошли в эпосы других народов Евразии. Так, объединяющий герой русского эпоса князь Владимир является (под именем Вальдемар) и героем исландского[259] эпоса, прежде всего «Саги об Олафе Трюггвассоне», записанной в XII веке, но в устной традиции возникшей, несомненно, раньше (норвежский король Олаф был современником Владимира).[260]

    А в норвежской (правда, исходящей из немецких преданий) «Саге о Тидреке Бернском» Владимир (Вальдемар) выступает уже рядом с Ильей (Илиас), который представлен здесь как побочный брат Владимира. Действие саги развертывается непосредственно на Русской земле (Ruszialand), упоминаются Новгород (Holmgard), Смоленск (Smaliski), Полоцк (Palltaeskiu) и т. п. Сага была записана в 1250 году, но западные исследователи относят ее возникновение ко времени не позже X века.[261] Наконец, Илья Русский (llias von Riuzen) — герой ряда произведений германского эпоса, прежде всего поэмы «Ортнит», записанной в 1220—1230-х годах, но сложившейся намного ранее.[262]

    Итак, русский эпос непосредственно проник в эпический мир Севера и Запада. На Юге, то есть в Византии, это едва ли могло произойти, так как византийская литература (в частности, эпическая) была тогда на совершенно иной стадии развития. Русь достаточно рельефно отразилась в византийской историографии IX — начала XI века (особенно в «Истории» Льва Диакона, написанной в конце X века), а еще ранее — в религиозно-поэтических сочинениях выдающегося патриарха Константинопольского Фотия (820–891). И можно утверждать, что в византийском изображении Русь тоже предстает как героико-эпическая сила, хотя^речь идет о сочинениях совсем иных жанров.

    Далее, что касается Востока, у нас нет сведений о наличии эпоса в Хазарском каганате, скорее всего его не было и не могло быть из-за самого характера этого государства. Но в дошедших до нас хазарских документах («письмах») Русь опять-таки является в качестве очень весомой и активной исторической силы.

    Наконец, Русь заняла выдающееся место в эпосе Юго-Востока, правда, в уже не устном, а литературном эпосе — поэме Низами Ганджеви «Искендер-наме», созданной в конце XII века. Собственно говоря, речь должна идти о первой книге этого произведения — «Шараф-наме» («Книга о славе»), ибо вторая книга, «Икбалнаме» («Книга о счастье») — это, по сути дела, не эпос, а своего рода философический комментарий к нему.

    «Шараф-наме» — повествование о деяниях и подвигах идеального правителя и полководца, которому Низами дал имя величайшего из великих Искендера (то есть Александра Македонского), что имело не столько «историческое», сколько символическое значение. И ни много ни мало шестая часть «Шараф-наме» (более 2000 строк) посвящена изображению битв Искендера с русскими,[263] которые во главе с Кинтал-Русом вторглись[264] в Закавказье. Речь идет о действительно имевших место нескольких походах Руси в города восточной части Закавказья, совершившихся в первой половине X века (один из них, по-видимому, относится даже еще к IX веку[265]). Подробность, конкретность повествования Низами о войне с русами убеждает в том, что он, создавая свою поэму через четверть тысячелетия после этих походов Руси, опирался на не дошедшие до нас предания — то есть, по-видимо-му, устный эпос, восходящий к X веку. Истинной героикой отмечены образы не только Искендера и его сподвижников, но и русских воинов: они предстают как настоящие «богатыри», и лишь в седьмом по счету сражении Искендер побеждает Кинтала, а затем заключает с ним почетный мир.

    Итак, героико-эпическая реальность Руси IX–X веков нашла самое весомое воплощение в эпосах соседних и даже более отдаленных народов и племен. Кстати сказать, время создания этих эпосов либо, по крайней мере, время запечатленных в них событий так или иначе совпадает с намеченной выше датировкой самого русского эпоса (IX–X вв.).

    Выше приводились произнесенные в 1037 году слова митрополита Илариона о Русской земле, которая, мол, ведома и слышима всеми четырьмя концами земли.

    Но надо сказать, что ко второй трети XI века это утверждение было уже как бы подведением итогов тех судеб Руси, которые свершились в IX — начале XI века; Русь послеярославовых времен в значительной мере замкнулась на своих «внутренних» делах. А это значит, в частности, что период после XI века не был благоприятным для творения эпоса в истинном смысле этого слова, который (вспомним слова Веселовского) есть явление принципиально «международное».

    Очерченные выше проявления русской эпической «темы» на громадном пространстве от Норвегии до Византии и от германских земель до границы Ирана (если обозначить на карте «круг» распространения этой «темы», его диаметр будет равен 3000 км) достаточно ясно говорят об энергии и активности исторического бытия Руси в героическую эпоху ее юности.

    Далее, судьба Руси в это время неотделима от трех чрезвычайно мощных (каждая — по-своему) исторических сил тогдашнего мира — Византийской империи, Хазарского каганата и динамической, движущейся через земли и страны силы викингов, норманнов, а в древнерусском словоупотреблении — варягов (сравнительная малочисленность и раздробленность этого скандинавского феномена как бы компенсировалась его ни с чем не сравнимым в то время динамизмом, который позволил викингам оказывать существенное воздействие на жизнь почти всей Европы и в определенной степени даже за ее пределами).

    В последние десятилетия представления о значении, а нередко и самом фактическом участии этих трех сил в истории Руси IX — начала XI века были во многом расширены, углублены или даже подверглись существенному пересмотру (в крайнем случае, такой пересмотр начался, открывая новые перспективы). Между тем в изучении литературы и культуры в целом это более объективное и глубокое историческое видение пока еще не нашло должного выражения. Поэтому необходимо обратиться к самой реальности истории, породившей те или иные тенденции и явления в искусстве слова и культуры в целом.

    «МОНГОЛЬСКАЯ ЭПОХА» В ИСТОРИИ РУСИ и истинный СМЫСЛ И ЗНАЧЕНИЕ КУЛИКОВСКОЙ БИТВЫ

    Публикуется по изданию: Кожинов В. В. История Руси и русского Слова. (Опыт беспристрастного исследования). — М., Алгоритм, 1999.

    В конце 1237 года монгольские войска вторглись в пределы Руси и к концу 1240 года, одержав победы во многих сражениях, фактически подчинили себе всю страну (хотя и отказались от похода на Новгород и Псков). К сожалению, до сего дня широко распространены поверхностные, подчас даже наивные представления о причинах победы монголов. Так, ее постоянно объясняют все той же «феодальной раздробленностью» Руси, не позволившей, мол, дать сокрушительный отпор завоевателям.

    При этом как-то ухитряются «не заметить», что монголы за предшествующие их приходу на Русь двадцать шесть лет покорили почти весь Азиатский континент — от Тихого океана до Урала и Кавказа, — континент, на гигантском пространстве которого было немало мощных государств. Это неоспоримо свидетельствует об исключительных возможностях монгольского войска. Сами монголы были сравнительно небольшим народом, но, во-первых, весь его материальный и духовный потенциал был целиком и полностью претворен в военную силу (в частности, все мужское население с юных лет или непосредственно служило в войске, или обслуживало его), а во-вторых, монголы обладали редкостным умением использовать в своих целях покоренные ими страны, вовлекая их население в свое войско, заимствуя военную технику и т. д., и есть все основания утверждать, что в 1237 году на Русь обрушилась концентрированная мощь всей Азии.

    Любое серьезное исследование подтверждает, что войско монголов далеко превосходило все тогдашние войска. Специально развиваемый в воинах боевой азарт сочетался с железной дисциплиной, бесстрашие — с хитроумной тактикой. В свою лучшую пору монгольское войско было заведомо непобедимо.

    С другой стороны, Русь к 1237 году была не более раздробленной, чем какое-либо развитое средневековое государство вообще. Здесь следует вернуться к Андрею Боголюбскому, который, перенеся центр Руси во Владимир, создал тем самым основу для нового объединения страны. В уже упомянутом исследовании Ю.А. Лимонова это убедительно показано. Историк делает вывод о положении Новгорода в 1170-х годах: «…никогда еще крупнейший торговый и экономический центр Древней Руси и Северной Европы не был в такой зависимости от великих князей. «Самовластец» (так называли Андрея. — В.К.) владимирский буквально диктовал свои условия городу» (с. 69). И Киевская земля «постоянно ощущала влияние владимиро-суздальского князя… Киев… превратился в обыкновенный, совершенно заурядный объект вассального держания». (С. 72, 73.)

    Как уже говорилось, многие историки прямо-таки проклинают Андрея за его «самовластие», хотя вместе с тем возмущаются и предшествующей раздробленностью (словом, все безобразно в этой самой Руси!). Определенное единство страны — несмотря на все противоречия и раздоры, — сохранялось и при младшем брате Андрея Всеволоде Большое Гнездо (правил во Владимире в 1176–1212 годах), и при его сыне Юрии (правил в 1212–1238 годах), погибшем в битве с монголами.

    Действительный распад Руси произошел во времена монгольской власти, когда резко ослабились и политико-экономические, и — что не менее важно — нравственные устои бытия страны. Только такие люди высшего уровня, как Александр Ярославич Невский, не поддавались общему смятению.

    Но понять судьбу и волю этого великого деятеля не так легко. Он был исключительно ценим на Руси, но в XIX–XX веках не раз подвергался весьма резким нападкам и за свои тесные взаимоотношения с монголами, и за бескомпромиссное противостояние католическому Западу. Ведь Александр Ярославич стал побратимом хана Сартака, сына самого Батыя (и, по тогдашним понятиям, считался поэтому сыном последнего!), а с другой стороны, отверг лестные предложения о союзе, выдвинутые в 1248 году в послании к нему римского папы Иннокентия IV.

    Правда, образ Александра Невского, живущий в глубинах национальной памяти, был столь высоким и значительным, что историки, в сознании которых сохранялись народные нравственные устои, не пытались «обличать» Александра Ярославича, и, в общем и целом, представление о нем было «положительным», — кроме разве периода 1920 — начала 1930-х годов, когда, например, в энциклопедической статье его деятельность сводилась к следующему:

    «Александр Невский (1220–1263) княжил в Новгороде, оказал ценные услуги новгородскому торговому капиталу, победоносно отстояв для него побережье Финского залива… В 1252 году достает себе в Орде ярлык на великое княжение. Александр умело улаживал столкновения русских феодалов с ханом («феодалы» эти, следовательно, в отличие от Александра, выступали против монголов! — В.К.) и подавлял восстания русского населения, протестовавшего против тяжелой дани».[266]

    Нередко «критицизм» проявлялся в смягченной или уклончивой форме. Так, например, в широко известной сейчас книге эмигранта Георгия Федотова «Святые Древней Руси» (1931) подвергается «критике» как бы не сам Александр Невский, а «информация», предложенная в его житии: «Унижение ордынского поклона ханской власти искусно маскируется славой имени Александра… Об отношении Александра к русским князьям (то есть к тем же противостоявшим-де монголам «феодалам» из советской энциклопедии. — S./0), о татарской помощи в борьбе с соперниками, о наказании мятежных новгородцев, словом, о том, что могло бы омрачить славу национального героя… в повести-житии не говорится ни слова» (Федотов Георгий. Святые Древней Руси. — М., 1990. С. 100). И в подтексте таится: «национальный герой»-то сомнителен (как, по мнению Федотовых, и почти все в России, исключая разве курбских и герценов).

    Объективно и доказательно выявить истинный смысл судьбы и воли Александра Невского непросто. И для этого выявления я обращусь к наиболее значительному (это, надо думать, неоспоримо) событию всей «монгольской эпохи» (с 1237 по 1480 год) — Куликовской битве.

    Такой «метод» может показаться неоправданным. Ведь это событие совершилось спустя почти 120 лет после кончины Александра Невского. Однако именно непосредственно перед Куликовской битвой была провозглашена святость Александра! (см. об этом: Прохоров Г.М. Повесть о Митяе. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы. — Л., 1978. С. 107). И в «Сказании о Мамаевом побоище», повествующем об этой битве, имя Александра Невского является неоднократно. Соратники Дмитрия Донского говорят ему: «…новый еси Александр!» Сам он молится: «Владыко Господи человеколюбче!…помози ми, яко же… прадеду (точнее, прапрадеду. — В.К.) моему великому князю Александру».

    Дмитрий Донской не мог не знать, что его прапрадед никогда не воевал (и даже не имел намерения воевать) с монголами, а он, Дмитрий (что вроде бы бесспорно!), идет на смертельный бой с ними… Не странна ли эта обращенность праправнука к побратиму Сартака?.. Чтобы понять суть дела, обратимся к Куликовской битве.

    Сражение, свершившееся 8 сентября 1380 года у реки Непрядвы, — одно из наиболее памятных и прославленных событий отечественной истории. Но вот характерный факт. Александр Блок, внимательно изучавший это сражение и создавший в 1908 году цикл стихотворений «На поле Куликовом», признанный самым значительным поэтическим воссозданием великой битвы, позже, в 1912 году, причислил ее к таким событиям, «разгадка» которых — «еще впереди». И поныне Куликовская битва остается во многом «загадочной». Чтобы показать это, уместно будет для начала обратиться к двум статьям последнего издания Большой советской энциклопедии, ибо энциклопедические статьи лаконично выражают более или менее общепринятые, господствующие представления о своем «предмете».

    В одной из статей, «Куликовская битва», утверждается, что битва эта «имела большое историческое значение в борьбе русского и других народов с монгольско-татарским гнетом… на Куликовом поле был нанесен сильный удар по господству Золотой Орды, ускоривший ее последующий распад» (т. 13, с. 587). Однако в другой статье, «Золотая Орда», констатируется, что сам хан Золотой Орды Тохтамыш «в 1380 (в конце года, то есть уже после Куликовской битвы. — В.К.) разгромил войско Мамая», и именно потому «при хане Тохтамыше (1380–1395) прекратились смуты и центральная власть стала контролировать основную территорию Золотой Орды». Что же касается «распада», то здесь сообщается: «В начале 20-х гг. XV века образовалось Сибирское ханство… затем возникли Казанское ханство (1438) и Крымское ханство (1443)» (т. 9, с. 561, 562), — т. е. Золотая Орда действительно начала распадаться только спустя почти полстолетия после Куликовской битвы.

    Словом, положение о том, что эта битва способствовала распаду Золотой Орды, едва ли основательно. Как раз напротив, обеспечив (или хотя бы всемерно облегчив) победу Тохтамыша над Мамаем, который ранее сумел отторгнуть от Золотой Орды весьма значительную часть ее территории, Куликовская битва способствовала преодолению распада, и, если уж на то пошло, именно прежние победы Мамая (а вовсе не его поражение в 1380 году) привели к временному распаду Золотой Орды!

    Итак, две статьи БСЭ с очевидностью противоречат друг другу: в одной утверждается, что разгром Мамая ускоряет распад Золотой Орды, а в другой — что он как раз замедляет этот распад. И, пожалуй, особенно удивительно, что обе статьи принадлежат перу одного историка — В.И, Буганова. Подобное противоречие, естественно, требует «разгадки».

    Или еще одно — правда, совсем иное по своему характеру противоречие. Автор целого ряда сочинений о борьбе Руси с Золотой Ордой, В.13. Каргалов, утверждал в связи с 600-летием Куликовской битвы, в 1980 году: «Трудно назвать какое-либо другое событие отечественной истории, о котором написано больше, чем о Куликовской битве».[267] При этом автор под «написанным» имел в виду исследования историков, а не, скажем, повести и поэмы.

    Однако выразившееся в этих словах представление является, по сути дела, совершенно иллюзорным — хотя его и разделяют многие. Характерно, что историк А.Д. Горский в 1983 году написал следующее: «Как это ни странно, несмотря на давний интерес исторической науки к Куликовской битве, до самого последнего времени не было работ по историографии, а также сколько-нибудь развернутой библиографии по самой Куликовской битве. В исторических трудах, даже специально ей посвященных, предшествующая литература, как правило, не рассматривалась… Специальные же библиографические указатели… крайне невелики по объему».[268]

    Итак, работы о Куликовской битве вроде бы имеются, по мнению А.Д. Горского, в немалом количестве, но историки почему-то не обращают на них внимания… Правда, А.Д. Горский далее отметил, что к 600-летию великого сражения был наконец издан «обширный (более 450 названий) библиографический указатель… в который вошли… издания источников и исследования, относящиеся к Куликовской битве и ее эпохе». (Там же.) Но, во-первых, едва ли случайно историк употребил слово «относящиеся к» (вместо «посвященные» Куликовской битве), а во-вторых, он вряд ли оправданно воспользовался словом «исследования».

    Ибо внимательное ознакомление с этим самым «обширным» библиографическим указателем убеждает, что преобладающее большинство перечисленных в нем сочинений либо имеет весьма косвенное «отношение» к Куликовской битве, либо представляет собой статьи и брошюры чисто публицистического характера, которые никак нельзя отнести к категории «исследований».[269]

    Совершенно очевидно, что составители сего библиографического указателя, взявшись исполнять свою задачу, столкнулись с крайней немногочисленностью исследований, действительно посвященных великой битве, и решили выйти из трудного положения путем привлечения в свой указатель любых публикаций, имеющих хоть какое-либо «отношение» к событию на Куликовом поле. В результате в составленной ими библиографии оказались поистине курьезные «пункты» — как, например (привожу библиографические описания целиком):

    «Кузнецов К. Из музыкального прошлого Москвы: этюд первый. — Сов. музыка, 1947, № 5. С. 35–41, с. 36: Свидетельство о музыке в «Задонщине» (то есть — в древней повести о битве; притом этому «сюжету» уделено всего несколько фраз на одной странице указываемой статьи! — В.К.)…

    Котков С.И. Еще одно древнерусское свидетельство о «зегзице». — Докл. и сообщ. Ин-та языкознания АН СССР, 1956, № 10. С. 81–83 (речь идет об употребленном в сказаниях о Куликовской битве слове «зегзица», т. е. «кукушка». — В.К.)…

    Данилов В.В. Чешский славист Ян Фрчек — Труды Отдела древнерусской литературы. — Ин-т рус. лит. АН СССР, 1956, т. 12, с. 642–644 (этот славист, в частности, издал в Праге текст «Задонщины» — В.К.) и т. д. и т. п.

    По-видимому, не надо доказывать, что названные публикации заведомо неправомерно введены в библиографию о Куликовской битве как таковой. Но, увы, абсолютное большинство указанных в ней сочинений не являет собой действительные исследования великого события. Из вошедших в указатель 430 публикаций 26 представляют собой различные библиографические справочники о Древней Руси и древнерусской литературе вообще, а 51 — издания исторических источников, так или иначе касающихся Куликовской битвы. Из остальных же 373 публикаций всего лишь 30–40 могут быть причислены к исследованиям великого сражения, да и то в большинстве своем с очень существенными оговорками.

    Что же касается основной массы представленных в указателе сочинений, опубликованных почти за двести (!) лет — с 1781 по 1979 год, — это, во-первых, работы филологов, анализирующих язык, стиль, образность древнерусских сказаний о Куликовской битве, а вовсе не отраженную в них реальность самого исторического события (например: Виноградова В.П. Некоторые замечания по лексике «Задонщины»; Дмитриев Л.А. Описание рукописных списков «Сказания о Мамаевом побоище»; Котляренко А. Н. «Задонщина» как памятник русского языка конца XIV века, и т. д., и т. п.), либо, во-вто-рых, чисто публицистические статьи и брошюры, написанные в большинстве своем не историками, а журналистами (Головкин А. Куликовская битва. К 560-летию со дня сражения. — «Моск. большевик», 1940, 8 сентября; Котенко И., Семенов И. Письма с дороги: Здравствуй, Куликово поле! — «Правда», 1968, 14 ноября; Ивлев А. Куликовская битва. — М… Воениздат, 1938, 32 с. с илл., и т. п.).

    Словом, если бы составители библиографии ограничились теми публикациями, которые действительно являются исследованиями историков о Куликовской битве, перечень получился бы предельно кратким.

    (Стоит отметить, что в 1981 году в «Богословских трудах» был напечатан другой указатель — «600 лет победы на Куликовом поле. Библиография», — в котором представлено даже «свыше 1500 (!) наименований», но в него включена масса литературно-художественных произведений, в том числе все лирические стихотворения, в которых хотя бы только упомянута эта победа.[270])

    Однако дело не только в этом. Даже и те немногочисленные появившиеся с конца XVIII века и до наших дней публикации, которые все же могут быть квалифицированы как исследования историков о Куликовской битве, чаще всего не имеют существенной научной ценности. Выше были приведены слова А.Д. Горского о том, что в нынешних исторических трудах о Куликовской битве «предшествующая литература, как правило, не рассматривается». Но причина здесь в том, что нет смысла ее «рассматривать».

    Так, скажем, в 1880 году немало авторитетных историков (Н.П. Барсов, Н.И. Веселовский, Д.И. Иловайский, М.О. Коялович, Д.Ф. Масловский, П.П. Мельгунов, С.М. Соловьев и др.) выступили со статьями и брошюрами, посвященными Куликовской битве. Но перед нами, по сути дела, «юбилейные слова» в связи с 500-летием события, не опирающиеся на основательное изучение предмета. Конечно, эти «слова» правомерно введены в библиографию о битве, однако современный читатель, и тем более историк, не найдет в них содержательного анализа великого события (поэтому они и «не рассматриваются», как заметил А.Д. Горский, в современных работах о битве).

    Далее, хотя это также странно, в фундаментальных трудах, воссоздающих взаимоотношения Золотой Орды с Русью, сражению на Куликовом поле уделено, как правило, очень мало внимания. Так, в ценном исследовании А.Н. Насонова «Монголы и Русь (история татарской политики на Руси)», изданном в 1940 году, это сражение, по существу, лишь упоминается на четырех (из 178) страницах книги; в объемистом трактате Б.Д. Грекова и А.Ю. Якубовского «Золотая Орда и ее падение» (1950) Куликовской битве посвящено всего лишь 8 (из 428) страниц; в труде М.Г. Сафаргалиева «Распад Золотой Орды» (1960) — 3 (из 276) страницы и т. д.

    Исходя из всего вышеизложенного, нельзя не прийти к выводу, что процитированное утверждение В.В. Каргалова, согласно которому о Куликовской битве «написано больше», чем о каком-либо другом событии отечественной истории, явно не соответствует действительности. И сам тот факт, что оказалось возможным подобное иллюзорное представление, опять-таки являет собой «загадку»…

    Впрочем, ее, пожалуй, не так трудно объяснить. Куликовская битва — что очевидно — занимает громадное место в русском сознании, составляет одну из немногих главнейших основ национально-исторической памяти, И потому как бы само собой возникает убеждение, что об этой битве сказано очень много или даже вообще «все», — хотя на деле это не совсем так, или даже совсем не так, и «загадки» подстерегают нас буквально на каждом шагу.

    Считаю уместным сказать, что именно эта «загадочность» побудила меня уже сравнительно давно, в конце 1970-х годов, заняться внимательным изучением Куликовской битвы и самой исторической ситуации того времени, и должен признаться, что лишь после столь долгих разысканий и размышлений я решился написать нижеследующий текст (впервые я кратко высказал свои представления о Куликовской битве еще в 1981 году в ноябрьском номере журнала «Наш современник»).

    * * *

    Обратимся к самой, пожалуй, существенной из «загадок» Куликовской битвы. Монгольская армада окончательно покорила Русь в 1240 году, и выходит, что почти полтора столетия, до 1380-го, Русь не предпринимала попыток начать войну за освобождение. Отдельные «местные» бунты, вызванные обычно какими-либо злоупотреблениями представителей золотоордынской власти, не меняют общей картины; к тому же эти бунты нередко подавляли сами русские князья, не имевшие целью свергать власть Золотой Орды (впоследствии, в XIX–XX веках, Александра Невского, например, не раз клеймили за это как пособника врага…).

    Авторитетнейший В.О. Ключевский стремился объяснить «покорность» Руси Золотой Орде фатальным «ужасом» народа перед грозными завоевателями, а Куликовская битва, с его точки зрения, свершилась потому, что к 1380 году «успели народиться и вырасти целых два поколения, к нервам которых впечатления детства не привили безотчетного ужаса отцов и дедов перед татарином: они и вышли на Куликово поле… Почти вся северная Русь под руководством Москвы стала против Орды на Куликовом поле и под московскими знаменами одержала первую народную победу над агарянством», то есть исламом.

    (Между прочим, процитированные две фразы — это все, буквально все, что сказано во 2-м томе «Курса русской истории» В.О. Ключевского, занимающем 398 страниц, о Куликовской битве — однако том этот все же введен в не раз упомянутый выше библиографический указатель…)

    Допустим, что крупнейший историк — хотя он и не изучал специально Куликовскую битву — поставил верный диагноз, и столь длительная (с 1240-го по 1380 год) покорность Руси золотоордынской власти была обусловлена этим самым непреодолимым, «безотчетным ужасом». Но почему же Русь и после Куликовской битвы продолжала терпеть свою вассальную зависимость еще целое столетие (до 1480 года) и не предприняла за такой долгий срок ничего подобного этой битве? Словом, предложенная Василием Осиповичем «разгадка» Куликовской «загадки» едва ли убедительна…

    Целесообразно теперь же, еще до предоставления конкретных доказательств, выдвинуть тезис, объясняющий эту «загадку»: Русь сражалась на Куликовом поле вовсе не с Золотой Ордой. Это вполне очевидно, например, из краткого «отчета» летописи о действиях Руси сразу после победы на Куликовом поле, а также о последующих действиях тогдашнего хана Золотой Орды Тохтамыша.

    Выше приводилось «общепринятое» положение из статьи БСЭ «Куликовская битва» о том, что-де «на Куликовом поле был нанесен сильный удар по господству Золотой Орды». А между тем, после победы, одержанной 8 сентября 1380 года, сообщает летопись, «на ту же осень князь великий (Дмитрий Иванович) отпустил (отправил) в Орду своих киличеев (послов) Толбугу да Мокшея (очевидно, предки известных впоследствии родов Толбузиных и Макшеевых. — В.К.) с дары и поминки» (податями); послы долго гостили у «царя» и «выидоша из Орды киличееве князя великого Толбуга да Мокшей к госпожину дни» (то есть они вернулись в Москву лишь 15 августа 1381 года. — В.К.). Но еще в конце 1380 (или в самом начале 1381-го) года «царь» Тохтамыш, как известно; окончательно добил Мамая «на Калках» (по-видимому, там же, где в 1223 году монголы впервые разбили русско-половецкое войско), «и оттуду послы своя отпусти… ко князю великому Дмитрию Ивановичю и ко всем князем русскым, поведая им… како супротивника своего и их врага Мамая победи (вернее, добил. — В.К.)… Князи же русстии послов его отпустиша с честью и с дары, а сами на зиму ту и на ту весну (уже 1381 года. — В,К.) за ними отпустиша… своих киличеев со многыми дары ко царю Тохтамышю»[271] (то есть это было уже второе посольство Руси к «царю»).

    Общеизвестно, что впоследствии, в августе 1382 года, тот же самый хан Тохтамыш совершил неожиданный сокрушительный набег на Москву. Но об этом — достаточно сложном по своему смыслу — событии речь пойдет ниже. Сейчас же следует вдуматься в процитированные — запечатлевшие происходившее по горячим следам — летописные сообщения, которые историки, пишущие о Куликовской битве, почти никогда не приводят, ибо из них недвусмысленно явствует, что и великий князь Дмитрий Иванович, и хан (по-русски — царь) Тохтамыш отнюдь не полагали, что на Куликовом поле Русь сражалась против Золотой Орды.

    Русь действительно самоотверженно сражалась с уже покорившими полмира монгольскими войсками почти на полтора века ранее, в 1237–1240 годах, непосредственно во время нашествия. Но затем она так или иначе вошла в состав Золотой Орды и никогда не преследовала цель выйти из нее посредством войны. Мне могут возразить, что Иван III в 1480 году все же выступил с мощной военной силой против хана Ахмата и заставил его удалиться. Однако к этому времени Золотая Орда уже не существовала: она уже сравнительно давно распалась на несколько то и дело воюющих между собой самостоятельных ханств — Сибирское, Казанское, Крымское, Астраханское и т. д. И Ахмат являлся ханом не оставшейся в былом Золотой, а просуществовавшей недолгое время так называемой Большой Орды, занимавшей сравнительно малую территорию между Днепром и Доном и подвергавшейся нападениям других ханов — и из Крыма, и с Волги.

    В написанной почти через столетие после обретения Русью независимости, в 1364–1365 годах, «Казанской истории», как бы подводившей итоги взаимоотношений Руси и монголов, с полной ясностью утверждалось, что после разгрома и гибели в битве 1238 года на реке Сити великого князя Юрия Всеволодовича «покорился великий князь Ярослав Всеволодович Владимирский (брат Юрия и отец Александра Невского. — В.К.) и начал платить дань царю Батыю в Золотую Орду… И после него наши русские князья, сыновья и внуки его многие годы выходы и оброки платили царям в Золотую Орду, повинуясь им, и все принимали от них власть…»[272] (перевод Т. Ф. Волковой).

    Многие патриотически настроенные публицисты и даже историки склонны не считаться с этим реальным положением дел и пытаются доказывать, что Русь в 1240–1480 гг. ни о чем ином и не помышляла, как только о свержении власти золотоордынских «царей»; главное доказательство сей точки зрения — конечно, та же Куликовская битва. И представление, согласно которому Русь все же «покорилась» Золотой Орде, гневно отвергается при этом как антипатриотическое, позорящее русский народ и его князей. Пытаясь рассматривать историю Руси XIII–XV вв. как постоянную борьбу с властью Золотой Орды, почему-то не замечают, что именно подобная точка зрения действительно дает основания для принижающего Русь вывода: сто сорок лет до 1380 года и еще сто лет — после него — прилагала она, мол, все свои силы для свержения власти монгольских «царей», но сумела осуществить это свое настоятельнейшее устремление лишь после полного распада Золотой Орды…

    Безымянный автор, создавший 430 лет назад «Казанскую историю», предстает в ней как поистине пламенный патриот Руси, но он безоговорочно признал исторический факт ее длительного подчинения Золотой Орде.

    Чрезвычайно показательна в этом отношении также и постановка вопроса о противоборстве Ивана III с ханом Ахматом в послании архиепископа Ростовского Вассиана (1480 год). Он резко осуждает великого князя, «смиряющуся и о мире молящуся». При этом Вассиан ясно предвидит возражение Ивана III: «Под клятвою есмы от прародителей, — скажет, мол, в ответ тот, — еже не поднимати рукы противу царя (Золотой Орды. — В.К.), то како аз могу клятву разорити и съпротив царя стати?» И Вассиан отвечает: «…не яко на царя, но яко на разбойника, и хищника…» И нечего «сему богостудному и скверному самому называющуся (т. е. самозванному. — В.К.) царю повиноватися тебе, великому Русских стран христьанскому царю!»

    Архиепископ Вассиан был всецело прав в этой своей «характеристике» Ахмата, ибо тот, как уже сказано, не являлся ханом Золотой Орды, необратимо распавшейся к середине XV века, и, следовательно, не принадлежал к тем «царям», которым клялись «повиноваться» прародители Ивана III, начиная с Ярослава Всеволодича и его сына — Александра Невского (Иван III был его прямым потомком в седьмом поколении).

    «Прародители» отнюдь не ставили перед собой цель путем войны освободиться от власти золото-ордынских «царей», хотя и не считали, что власть эта будет неизменной. В «духовной грамоте» прадеда Ивана III, героя Куликовской битвы Дмитрия Донского, составленной накануне его смерти, в апреле — мае 1389 года (великий князь скончался 19 мая), содержится уверенное предвидение: «А переменит (то есть — см. Словарь русского языка XI–XVII вв. вып. 14, с. 260 — «лишит мощи». — В.К.) Бог Орду, дети мои не имут давати выхода (дани. — В.К.) в Орду» (здесь и далее — цит. по изданию: «Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв.». — М. — Л., 1950. С. 36). Итак, только Бог может освободить Русь от власти «царей». И эта «формула» повторяется в духовных грамотах сына и, далее, внука Дмитрия Донского; даже и в 1462 году этот внук — отец Ивана III Василий II, — умирая, завещает: «А переменит Бог Орду, и моя княгиня и мои дети возмут дань собе…». (С. 197.)

    Однако вскоре же после начала своего правления (1462), не позднее сентября 1464 года, Иван III дает в своей грамоте иную формулу: «А коли аз, князь великий, выхода в Орду не дам…» (с. 209).

    Золотая Орда распалась уже в 1440-х годах, при Василии II, правившем в 1425–1462 годах; однако двухвековое «повиновение» сохранялось как бы в силу мощной инерции. И даже Иван III, в самом начале своего правления заявивший о том, что изменение сложившегося порядка находится теперь в его, а не Божьей воле, решился на действительное, практическое изменение не без колебаний, — чем и было вызвано весьма резкое послание к нему архиепископа Ростовского Вассиана.

    И тщетные попытки историков доказать, что-де Русью неотступно владело стремление вырваться из-под власти золотоордынских «царей», начались лишь в XVIII и, особенно, XIX столетии, когда в России сложилось крайне негативное мнение о Монгольской империи.

    Нетрудно показать, что мнение это было, по сути дела, внушено западноевропейской идеологией, которая в послепетровскую эпоху оказывала огромное воздействие на большинство идеологов России — о чем подробно говорится в главе этой книги «Византийское и монгольское «наследства» в судьбе России».

    Здесь напомню только об одном: о характернейшем двойном счете в отношении западноевропейских и, с другой стороны, азиатских и, в особенности, евразийских империй. Этот двойной счет, усвоенный когда-то из западной идеологии, совершенно очевидно выразился, например, в статьях того же новейшего издания БСЭ, посвященных западноевропейской империи, основанной Карлом Великим, и евразийской империи, которую основал Чингисхан.

    Первая, согласно энциклопедической статье, представляла собой сложившееся «в ходе многолетних войн» великое государство, которое «в период наибольшего расширения охватывало всю Западную и часть Центральной Европы… Несмотря на то, что империя Карла Великого была непрочным политическим образованием, резкое ускорение в ее рамках процессов феодализации благотворно сказалось на экономическом и культурном развитии» и т. д. (Т. 27, 1977, с. 621, 622.)

    Но вот энциклопедическая статья о другой — евразийской — империи: «Золотая Орда была искусственным и непрочным государственным объединением… После завоеваний, сопровождавшихся чудовищными разрушениями и человеческими жертвами, главной целью золотоордынских правителей было ограбление порабощенного населения» ит. д. (Т. 9, 1972, с. 361.)

    Кардинальное различие в «оценке» двух империй очевидно. В частности, нет и намека на те громадные «жертвы», которыми сопровождалось создание западноевропейской империи…

    Впрочем, идеологи Запада считают эти жертвы вполне оправданными и, более того, не без гордости говорят о целых народах, уничтоженных в ходе создания империи! Вот, например, что писал на рубеже 1920–1930 гг. один из самых авторитетных представителей западноевропейской историософии Арнольд Тойнби (1889–1975).[273]

    «Обратившись к рассмотрению нашей собственной западной цивилизации, — говорит он в своем знаменитом трактате «Постижение истории», — мы обнаруживаем, что… уязвимым местом была граница с континентальными европейскими варварами (имеются в виду, как становится ясно из дальнейшего, кельтские, балтийские, славянские и даже восточногерманские народы. — В.К.). Вскоре западное общество обнаружило, что оно находится в контакте не просто с варварами, а с иной Цивилизацией (выделено мной. — В.К.). Постоянное напряжение стимулировало жизненную силу западного общества… Мощь стимула… ярко выражена в достижениях Карла Великого. Восемнадцать саксонских кампаний Карла могут сравниться лишь с военными успехами Тамерлана (вот именно! — В.К.)… Отгон (правил империей позднее, в X веке. — В.К.) уничтожил вендов (балтийских славян. — В.К.), как Карл Великий уничтожил своих собственных саксонских предков. Континентальные границы западного христианства неуклонно перемещались на восток — частично благодаря добровольному обращению варваров в христианство, частично (вернее, большей частью. — В.К.) с помощью силы… Саксонский форпост призван был продолжить борьбу против вендов, которые в упорных сражениях продержались два столетия, пока западное христианство не продвинулось с линии Эльбы на линию Одера. Окончательная победа была достигнута… уничтожением непокорных в Бранденбурге и Мейсене… Города Ганзы и походы тевтонских рыцарей обеспечили продвижение границы западного христианства от линии Одера до линии Двины… К концу XIV века континентальные европейские варвары, противостоявшие… развитым цивилизациям, исчезли с лица земли… Западное и православное христианство, ранее полностью изолированные друг от друга (их отделяли земли тех, кого Тойнби называет «европейскими варварами». — В. К.), оказались в прямом соприкосновении по всей континентальной линии от Адриатического моря до Северного Ледовитого океана».[274]

    (Уместно сообщить, что в упомянутом Тойнби — как месте «окончательного уничтожения непокорных» — городе Мейсен на Эльбе на стенах одного из главных залов воздвигнутого здесь в XIV–XV вв. грозного замка еще и сегодня красуются громадные средневековые гобелены, на которых отважные рыцари беспощадно убивают полабских славян, изображенных в виде неких злобных полузверей. Мой немецкий друг, уроженец Мейсена, видный филолог Эберхард Дикман, показывая мне лет пятнадцать назад свой любимый замок, хотел — в чем он потом признался — миновать этот зал, но я все же осмотрел его… Напомню еще, что Эльба и Мейсен — это онемеченные славянские названия Лаба и Мишен — как, впрочем, и почти все топонимы восточной части Германии…)

    Вдумаемся в процитированное рассуждение Арнольда Тойнби. Имеет смысл, забегая вперед, отметить следующее: Тойнби или не знает, или — это правдоподобнее — не хочет признать, что западная цивилизация, продвинувшись с «тамерлановской» (по определению самого историософа) жестокостью на восток, вплоть до «линии», за которой начинались территории православной цивилизации (Византии и Руси), отнюдь не была намерена остановить свое движение на этой линии. Но об этом мы еще будем говорить подробно.

    Сейчас же необходимо сосредоточиться на других сторонах проблемы. Арнольд Тойнби вполне прав, утверждая, что Империя Карла Великого (имея в виду, конечно, и его преемников) создала, сотворила западноевропейскую цивилизацию и культуру во всем объеме этого понятия. Об этом же сказано и в цитированной выше статье БСЭ; однако о евразийской империи Чингисхана, Батыя и их преемников в той же БСЭ говорится как о неком «искусственном» явлении, которое к тому же выразилось лишь в «разрушениях», «жертвах», «ограблении»…

    Такой «приговор» вынес еще Гегель в своей «Философии истории», заявив, что Монгольская империя не привела «ни к каким иным результатам, кроме разорения и опустошения», что «движения народов под предводительством Чингисхана… все растаптывали, а затем опять исчезали, как сбегает опустошительный лесной поток, так как в нем нет жизненного начала».[275]

    Надо прямо сказать, что эта характеристика ни в коей мере не соответствует действительности. Во-первых, Монгольская империя представляла собой высокоорганизованное государство, сумевшее установить единый и прочный порядок на гигантской, не имеющей прецедентов территории — от Тихого океана до Карпат. Сложнейшая социально-политическая структура этой империи очень существенно отличалась от структуры западноевропейской империи, но нет оснований «принижать» первую, сопоставляя ее со второй.

    Здесь целесообразно сделать одно отступление. В настоящее время любое «позитивное» суждение о монголах, как правило, вызывает в сознании читателей имя Л.Н. Гумилева, чьи сочинения приобрели самую широкую популярность, — в отличие от трудов других выдающихся русских историков, изучавших Монгольскую империю. Господствует представление, что именно и только Лев Николаевич выступил против ходячей «негативной» оценки этой империи. Но такое представление объясняется элементарным незнанием основных предшествующих трудов об истории монголов. Еще в конце прошлого века один из крупнейших востоковедов мира академик В.В. Бартольд (1869–1930) решительно опроверг внедренный с Запада миф о государстве монголов как о некой чисто «варварской» и разрушительной силе.

    Он вполне определенно констатировал: «Русские ученые следуют большею частью по стопам европейских и большей же частью принимают взгляды, установившиеся на Западе». В действительности же (и В.В. Бартольд конкретно доказал это в целом ряде своих тщательных исследований) «монголы принесли с собою очень сильную государственную организацию, которая, несмотря на все недостатки, была более стройно выражена, чем прежние государственные системы, и она оказала сильное влияние во всех областях, вошедших в состав Монгольской империи. Везде вы видите после монголов большую политическую устойчивость, чем до монголов».

    В.В. Бартольд показал несостоятельность предшествующих — не основанных на подлинном изучении исторической реальности — сочинений, в которых о монголах говорили, как он отметил, «безусловно враждебно, отрицая у них всякую культуру, и о завоевании России монголами говорили только как о варварстве и об иге варваров… Золотая Орда… была культурным государством; то же относится к государству, несколько позднее образованному монголами в Персии… И если можно сказать, что Персия когда-нибудь занимала первое место по культурной важности и стояла во главе всех стран в культурном отношении, то это был именно монгольский период».

    Верно, что собственно монгольская национальная культура не являлась высокоразвитой; однако монголы обладали редкостной способностью усваивать достижения культур покоренных ими народов. В.В. Бартольд особо подчеркивал присущую монголам «веротерпимость» и их стремление «править каждой областью сообразно национальностям и привычкам ее населения. С этой целью в канцелярию при дворе великого хана были приняты писцы из представителей всех религий и всех национальностей… Указы, обращенные к населению какой-нибудь страны, писались на местном языке и местными письменами».[276]

    Ханы Золотой Орды, начиная с 1267 года, предоставляли, например, Русской церкви специальные «ярлыки», согласно которым, в частности, «за оскорбление церквей, хуление веры, уничтожение церковного имущества (книг и т. д.) полагалась смертная казнь» (Полубояринова М.Д. Русские люди в Золотой Орде. — М., 1978. С, 23; А.П. Григорьев доказывает, что дошедший до нас русский перевод ханских ярлыков значительно «ужесточал» меры в защиту Церкви, но это не отменяет самой сути дела).

    Все это разительно отличалось от политики западноевропейской империи, которая — о чем ясно сказано в цитированном выше трактате А. Тойнби — не только не проявляла терпимости к людям «иной цивилизации», но попросту стирала их «с лица земли»…

    В.В. Бартольд заложил основы действительного понимания высокоорганизованной монгольской государственности, и его исследования были так или иначе продолжены в трудах академиков Б.Я. Владимирцова «Общественный строй монголов. Монгольский кочевой феодализм» (1934), Г.А. Федорова-Давыдова «Общественный строй Золотой Орды» (1973) и др. Но эти труды, увы, известны, по сути дела, только специалистам, а в массовом сознании Монгольская империя по-прежнему предстает как нечто сугубо примитивное и способное-де только все рушить и грабить.

    Одним из наиболее существенных последствий рождения Монгольской империи было создание исторического феномена Евразии, которая ранее являла собой только географическую — то есть чисто природную — реальность. Вспомним, что лишь после 1240 года европейцы впервые смогли добраться до Восточной Азии и по пути были, между прочим, прямо-таки поражены целым рядом достижений евразийской цивилизации, например ее транспортными и почтовыми коммуникациями.

    Знаменитый венецианский путешественник Марко Поло, достигший в 1270-х годах дальних восточных пределов империи, восхищенно писал, как «много дорог в разные области… и на всякой дороге написано, куда она идет… По какой бы дороге ни выехал… гонец великого хана, через двадцать пять миль (примерно 40 км. — В.К.) он приезжает на станцию, по-ихнему, янб (вошедшее в русский язык «ям». — В.К.), а по-нашему — конная почта; на каждой станции большой, прекрасный дом, где гонцы пристают… на каждой станции от трехсот до четырехсот лошадей, всегда наготове для гонцов… Вот так-то ездят по всем областям и царствам великого хана… Такого величия, такой роскоши не было ни у какого императора, ни у одного короля… Еле под силу рассказывать или описывать это… Когда нужно поскорее доложить великому хану… гонцы… мчатся до тех пор, пока не проедут двадцать пять миль на станцию, тут им готовы другие лошади, свежие скакуны… Вот так-то… гонцы проезжают двести пятьдесят миль… а коли нужно и весть важная, так и по триста миль проезжают»[277] (то есть 500 км в сутки!).

    Другой европейский «открыватель» Монгольской империи, Гильом Рубрук, поведал, что он со своим посольством (а не ханские гонцы) двигался в 1230-х годах по имперским дорогам со скоростью 80—100 км в день — но и это было для тех времен удивительным.[278]

    Однако Запад, несмотря ни на что, всегда был уверен, что, в принципе, только его цивилизация и созданные им империи представляют действительную ценность. Даже и современный, недавно скончавшийся английский историк Джон Феннел в книге об эпохе монгольской власти над Русью (книга эта, кстати сказать, роскошно и массовым тиражом издана в 1989 году в Москве) заявил, что «находиться в вассальной зависимости от Золотой Орды было позорно и бессмысленно», и «осудил» Александра Невского за его тесное сотрудничество с монгольской властью.[279] Между тем ни Феннелу, ни какому-либо другому западному историку никогда не пришло бы на ум назвать «позорной» и «бессмысленной» вассальную зависимость многих европейских народов от империи Карла Великого и его преемников, не только подчинявших себе громадную территорию, но и беспощадно уничтожавших непокорных представителей «иной цивилизации»…

    И в России всегда признавали, что империя Карла Великого сыграла плодотворную роль, заложив основы цивилизации и культуры Запада, и готовы были понять (и, в каком-то смысле, «простить») все насилия и жестокости имперской политики. Но, как мы видим, западный историк, не утруждая себя аргументацией, объявляет долгий период бытия Руси в составе евразийской империи Xlli—XV веков только «позором» и «бессмыслицей»… И с прискорбием приходится признать, что этот высокомерный «приговор» прочно внедрен в сознание множества русских людей.

    Отсюда и проистекает настоятельная потребность безосновательно утверждать, что Русь будто бы с 1240 по 1480 год только к тому и стремилась, чтобы свергнуть монгольскую власть. Но, во-пер-вых, такая цель была совершенно утопической. Никто не мог действительно противостоять этой власти до окончательного распада Золотой Орды в середине XV века. В.В. Бартольд писал о Чингисхане, что его «деятельность имела более прочные результаты, чем деятельность других мировых завоевателей (Александра Македонского, Тимура, Наполеона). Границы империи после Чингисхана не только не сократились, но значительно расширились, и по обширности Монгольская империя превзошла все когда-либо существовавшие государства[280]».

    Во-вторых, империя — в силу ее охарактеризованной выше «терпимости» — отнюдь не ставила задачи уничтожить культуру вошедших в нее стран, и в том числе Руси, которая в условиях вассалитета пережила один из наивысших своих взлетов, столь очевидно воплотившийся в личностях преподобных Сергия Радонежского и Андрея Рублева и целого ряда других их выдающихся современников.

    Общеизвестно, что Русь платила империи дань, но мало кому известны ее конкретные размеры. В исследовании С.М. Каштанова «Финансы средневековой Руси» показано (с опорой на предшествующие исследования), что дань составляла в XIV веке 5000 рублей, а в XV — 7000 рублей в год.[281] По тем временам, это, конечно, огромные суммы; так, на 1 рубль можно было купить тогда в среднем 100 пудов, то есть более 1600 кг хлеба. Но необходимо учитывать, что дань была весьма обременительна только для русских князей, которые, собрав с населения эти тысячи рублей, отдавали их «царю», вместо того чтобы вложить в собственные государственные дела. Что же касается народа, он не мог испытывать из-за этой дани особых тягот, ибо население Руси насчитывало тогда примерно пять миллионов человек, и на душу в XIV веке приходилась, следовательно, всего лишь 1/1000 тогдашнего рубля в год — то есть цена 1,6 кг хлеба (конечно, подушная подать в целом была намного более значительна; речь идет только о той ее доле, которая предназначалась именно для монгольской власти).

    Поэтому весьма широко распространенное представление, согласно которому золотоордынская дань обрекала русский народ на нищету, явно не соответствует реальному положению вещей. Не следует сводить к крайней скудости и те денежные средства, которые оставались в руках князей после уплаты дани; известно, например, что великие князья Семен Гордый (правил в 1341–1353 гг.) и Василий I Дмитриевич (1389–1425), платившие дань ханам, тем не менее имели возможность выделять тысячные суммы для поддержки находившейся тогда в труднейших обстоятельствах Константинопольской патриархии, исполняя тем самым свой христианский долг (разумеется, по доброй воле).

    * * *

    Конечно, то, что было сказано выше о Монгольской империи и ее «ответвлении» — Золотой Орде, только намечает некоторые контуры темы. И, отсылая интересующихся читателей хотя бы к упомянутым выше специальным трудам историков, я перехожу непосредственно к Куликовской битве.

    Противником Московского войска на притоке Дона реке Непрядве была — о чем уже сказано — не Золотая, а как называет ее летопись — Мамаева Орда, которая в целом ряде отношений кардинально отличалась от первой, и великий князь Дмитрий Иванович, вошедший в историю под именем Дмитрий Донской, как мы еще увидим, достаточно ясно осознавал это глубочайшее отличие.

    Правда, такое осознание пришло к нему и его сподвижникам, вероятно, не сразу, а для многих современников и в особенности потомков осталось вообще недоступным — что отразилось и в тех или иных литературных произведениях о Куликовской битве, созданных в конце XIV — начале XVI века, хотя произведения эти, в общем и целом, содержат весомую «информацию», раскрывающую суть дела. Нельзя не отметить, что историки — хоть это и странно — словно не замечают — как говорится, в упор не видят — многие существеннейшие сообщения, имеющиеся в тех давних повестях и сказаниях о битве; впрочем, на то есть свои причины, о которых еще пойдет речь.

    Но начнем по порядку. В течение первой половины XIV века Золотая Орда была могучим и, казалось, цветущим государством; «нормальными» — если воспользоваться емким современным словечком — были и ее взаимоотношения с вассалом — Русью. Так, хан Узбек (правил в 1313–1342 гг.) выдал свою сестру Кончаку за Московского князя Юрия Даниловича, продемонстрировав тем самым высокую меру уважения к своему вассалу (в святом крещении Кончака приняла имя Агафьи), а следующий хан Джанибек (1342–1357) и его ханша Тайдула находились в своего рода дружбе с одним из наиболее выдающихся деятелей Руси — митрополичьим наместником (с 1340-го) и митрополитом всея Руси (с 1334 года) Алексием.

    Впоследствии историки не раз «обличали» Алексия за его добрые отношения с монголами, но такого рода нападки решительно противоречили собственно русской точке зрения, ибо еще в 1447 году Алексий был причислен к лику святых и даже занял в их сонме одно из высших мест. А позднее, в начале XVI века — когда монгольская власть над Русью уже давно не существовала, — великий иконописец Дионисий создал для Успенского собора в Кремле «житийный» образ митрополита Алексия, в котором святитель наглядно прославлялся и за свои отношения с повелителями Золотой Орды (пять из 20 «клейм», то есть эпизодов жития, посвящены именно этому), — что следовало бы учитывать историкам, пытающимся доказывать «непримиримость» Руси к монголам, которую, мол, скрывали только по необходимости (между тем в 1506–1508 гг., когда гениальный иконописец осуществлял свой замысел, скрывать это было незачем).

    Но вернемся в середину XIV века. Как известно, в 1357 году, ровно через сто двадцать лет после вторжения Батыя в пределы Руси, Золотая Орда оказалась в состоянии длительного и тяжкого кризиса. Началом его послужило убийство хана Джани-бека и двенадцати его сыновей (не исключено, впрочем, что 12 — это использованное в рассказах о событии символическое число и в действительности их было меньше), притом в заговоре непосредственно участвовал один из сыновей хана — Берди-бек, который и сел на место отца.

    Уже сам по себе вопиющий факт отцеубийства не мог не привести к «дестабилизации» Золотой Орды, хотя, по всей вероятности, он не только породил смуту, но и сам был порожден теми или иными кризисными обстоятельствами, которые уяснять здесь нет ни места, ни необходимости. Вскоре, в 1339 году, и сам Бердибек был убит — по-видимо-му, своим братом Кулпой (Кульной), уцелевшим в резне 1337 года. И на протяжении следующих двух десятилетий на золотоордынском престоле сменили друг друга более двадцати (!) ханов — пока к власти не пришел Тохтамыш, сумевший править не менее чем полтора десятилетия. В русских летописях период от Джанибека до Тохтамыша обозначен выразительным словом «замятия» (не так давно период этот был тщательно исследован в работе высококвалифицированного востоковеда А.П. Григорьева «Золотоордынские ханы 60—70-х годов XIV в. Хронология правлений»).[282]

    В сложившейся ситуации исключительную роль стал играть выдающийся военачальник и политик Мамай. До прихода к власти Бердибека Мамай был, как явствует из ряда источников, крымским темником — то есть командовал расположенным в Крыму и прилегающей к нему степи золотоордынским войском. Хан Бердибек выдал за Мамая свою дочь и предоставил ему высший государственный пост беглербека; Мамай, естественно, находился теперь не в Крыму, а в столице на нижней Волге.

    Убийство Бердибека, очевидно, прервало карьеру Мамая, но в условиях «замятии» он уже в 1361 году выдвинул своего «кандидата» в ханы Золотой Орды — потомка Чингисхана Абдуллу (в русских летописях—Авдуля), который в 1362 году на несколько месяцев стал ханом, будучи в действительности марионеткой Мамая (последний, не принадлежа к роду Чингизидов, никак не мог претендовать на официальную верховную власть в Золотой Орде).

    В конце 1362 года Абдулла (то есть фактически — Мамай) был свергнут другим потомком Чингисхана, Мюридом, и вместе с Мамаем вынужден был удалиться в Крым. Правда, чрезвычайно энергичный Мамай и в дальнейшем неоднократно предпринимал попытки захватить власть в Золотой Орде, а в 1370 году счел, вероятно, Абдуллу негодным «претендентом» и, убив его, стал продвигать на престол другого чингизида — Бюлека (в русских летописях — Тюляк-Тюлек).

    Однако и из этого замысла ничего не вышло. И причина неудач, по-видимому, была не в том, что у Мамая недоставало воинских сил; согласно упомянутому выше исследованию А.П. Григорьева, он в течение 1360-х — первой половины 1370-х гг., обладая первоклассной военной мощью, сумел захватывать столицу Золотой Орды четыре или даже пять раз, но все-таки вынужден был вскоре же покидать ее. Причину этого помогает уяснить сообщение летописи о том, как позже, в конце 1380 года, Мамай вступил в бой с Тохтамышем, который был «законным» ханом: «Мамаевы же князья, сойдя с коней, изъявили покорность царю Тохтамышу и поклялись ему по своей вере и стали на его сторону, а Мамая оставили поруганным».[283]

    Естественно прийти к выводу, что примерно то же самое происходило и ранее: Мамай неоднократно захватывал власть в Золотой Орде, однако при появлении того или иного законного хана ему просто переставали повиноваться. Этому вроде бы противоречит тот факт, что официально власть принадлежала чингизидам Абдулле и, позднее, Бюлеку. Однако даже в русской летописи под 1378 годом сказано, что «царь (то есть хан, выдвинутый Мамаем. — В.К.) не владеяше ничим же, и не смеяше ничто же сотворити пред Мамаем, но всяко старейшинство держаше Мамай, и всеми владеяше». В Золотой Орде об этом знали, конечно, еще точнее, чем на Руси.

    И к середине 1370-х гг. Мамай, как следует из источников, прекращает бесплодные попытки захвата власти в Золотой Орде и обращает свой взгляд на Москву. Важно иметь в виду отсутствие каких-либо сведений о том, что Мамай проявлял враждебность в отношении Москвы ранее, до 1374 года; напротив, он, например, по собственному почину посылал Дмитрию Ивановичу «ярлык на великое княжение», хотя полагалось, чтобы русские князья сами обращались с просьбой об этом ярлыке. Известно также, что в 1371 году Дмитрий Иванович навестил Мамая и «многы дары и великы посулы (подати) подавал Мамаю». Но под 1374-м годом летопись сообщает о бесповоротном «розмирии» Дмитрия Ивановича с Мамаем, которое, в конечном счете, и привело к Куликовской битве.

    Как уже сказано, это начавшееся в 1374 году противостояние Руси и Мамая вовсе не являлось борьбой великого князя Дмитрия Ивановича с Золотой Ордой. И не только потому, что Мамай не был ханом Золотой Орды. Сама Мамаева орда — по крайней мере ко времени ее «розмирия» с Русью — представляла собой совершенно особенное явление, о чем достаточно ясно сообщают известные всем источники. Но историки, как правило, игнорируют эту «информацию», поскольку они не усматривают и словно бы даже не желают усмотреть существенное различие между Мамаем и ханами Золотой Орды (так, в уже цитированной статье из БСЭ победа Руси над Мамаем определена как «удар по господству Золотой Орды»).

    В «Сказании о Мамаевом побоище» изложена следующая «программа» собравшегося в поход на Москву Мамая — программа, которую у нас нет никаких оснований считать произвольным вымыслом автора «Сказания»:

    «Мамай… нача глаголати ко своим упатом (правителям) и князем и уланом (члены княжеских семей): «Аз тако не хощю творити, како Батый; како изждену князи (изгоню князей — имеется в виду русских) и которые городы красны довлеют (пригодны) нам, и ту(т) сядем, тихо и безмятежно поживем… И многи Орды присовокупив к себе и рати ины понаимова, Бесермены и Армены, Фрязы, Черкасы, Ясы и Буртасы… И поиде на Русь… и заповеда улусом (здесь: селеньям) своим: «Ни един вас не пашите хлеба, да будете готовы на Русские хлебы»…

    То есть Мамай, в отличие от создателя Золотой Орды Батыя (и, конечно, от его преемников), намеревался не просто подчинить себе Русь, а непосредственно поселиться со своим окружением в ее лучших городах, к чему золотоордынские правители никогда не стремились; столь же несовместимы с образом жизни Золотой Орды наемные иноплеменные войска, на которых, очевидно, возлагал большие или даже основные свои надежды Мамай. Словом, Мамаева орда была принципиально другим явлением, нежели Золотая Орда, и ставила перед собой иные цели. Но в работах о Куликовской битве, как это ни удивительно, почти нет попыток осмыслить процитированные только что сведения, подкрепляемые и другими источниками.

    Поход Мамая на Москву истолковывается обычно только как средство заставить Русь платить ему дань в том же объеме, в каком ее получала Золотая Орда при «благополучных» ханах — Узбеке и Джанибеке. Так, автор ряда сочинений о Куликовской битве В.В. Каргалов утверждает:

    «По свидетельству летописца, послы Мамая «просили дань, как при хане Узбеке и сыне его Джанибеке»… Требование Мамая было явно неприемлемым, и Дмитрий Иванович ответил отказом. Послы, «глаголяху гордо», угрожали войной, потому что Мамай уже стоит «в поле за Доном со многою силою». Но Дмитрий Иванович проявил твердость».[284]

    Здесь мы сталкиваемся с прямо-таки поразительным фактом. Поскольку В.В. Каргалов, подобно многим другим историкам, не видит в Мамае деятеля, по своей сути совершенно иного, чем золото-ордынские правители, он «сумел» попросту «не заметить», что на той же самой странице цитируемого им источника сообщено как раз об уплате Мамаю требуемой им дани!

    Поначалу Дмитрий Иванович действительно не хотел ее платить, поскольку знал действительный «статус» Мамая, не являвшегося ханом Золотой Орды и, следовательно, не имевшего «права» на ту дань, которую он требовал. Однако затем, посоветовавшись с митрополитом, который сказал, что Мамай «за наша согрешениа идет пленити землю нашу» и «вам подобает, православным князем, тех нечестивых дарми утоляти четверицею…» (то есть дарами удовлетворить вчетверо большими, чем прежде), Дмитрий Иванович «злата и сребра много отпусти Мамаю». И это было, несомненно, разумное решение государственного деятеля, который предпочел платить золотом и серебром, а не многими жизнями своих подданных (к тому же в случае победы «многой силы» Мамая все равно пришлось бы отдать «злато и сребро»…).

    Однако сразу же после уплаты требуемой дани снова пришли «вести, яко Мамай неотложно хощет итти на великого князя Дмитрия Ивановича». (Там же.) Это, понятно, означает, что истинная цель Мамая была вовсе не в получении богатой дани, — хотя не только В.В. Каргалов, но и подавляющее большинство историков решает проблему именно так. Тем самым, кстати сказать, явно и крайне принижается сам смысл Куликовской битвы, ибо все, в сущности, сводится к спору о количестве дани: Мамай требует ее в «полном» размере, а Дмитрий Иванович не хочет удовлетворить это требование, и в результате гибнут тысячи русских людей…

    В национально-историческом сознании — или хотя бы чувстве — Куликовская битва являет собой громадное судьбоносное событие, имевшее всемирное значение — и это, как я постараюсь доказать, полностью соответствует политической или, вернее, геополитической действительности той эпохи. И поистине грустно видеть, как в сочинениях множества историков, не желающих, в частности, вчитаться с должным вниманием даже в известные источники, это событие оказывается всего-навсего результатом «полемики» вокруг вопроса о размере дани…

    Для понимания истинного смысла и значения Куликовской битвы необходимо прежде всего более или менее конкретное представление о «своеобразии» Мамаевой орды, которую, как уже говорилось, совершенно безосновательно отождествляют с Золотой Ордой (или же говорят об Орде «вообще»).

    Начнем с того, что Мамаева орда занимала совсем иное географическое и, в более глубоком смысле, геополитическое положение: ее центром, ее средоточием являлось не Нижнее Поволжье, а Крым, отделенный от золотоордынского центра в Поволжье тысячекилометровым пространством.

    Это ясно видно, в частности, из исторических источников, которые, к сожалению, неизвестны русским исследователям, — так называемых «Памятных записей армянских рукописей XIV века», изданных в 1950 году в Ереване, но только в оригинале. Виднейший исследователь истории армянских поселений в Крыму В.А. Микаелян любезно предоставил мне свои переводы интересовавших меня «записей»:

    а) «…написана сия рукопись в городе Крым (ныне — Старый Крым. — В.К.)…в 1365 году, 23 августа, во время многочисленных волнений, потому что со всей страны — от Керчи до Сарукермана (Херсонес, ныне в Севастополе. — В.К.) — здесь собрали людей и скот, и находится Мамай в Карасу (ныне г. Белогорск, в 45 км к западу от Старого Крыма. — В.К.) с бесчисленными татарами, и город в страхе и ужасе»;

    б) «завершена сия рукопись в 1371 году во время владычества Мамая в области Крым…»

    в) «…написана сия рукопись в 1377 году в городе Крыме во время владычества Мамая — князя князей…».[285]

    Как видим, в период с 1365 по 1377 год Мамай, согласно этим, сделанным тогда же, армянским записям, был властителем Крыма, притом есть все основания полагать, что его владычество началось здесь значительно раньше, а завершилось только в конце 1380 года. Опираясь на другие сведения, можно утверждать, что «волнения» и «сборы» 1365 года, о которых говорится в первой из записей, связаны с очередной попыткой Мамая захватить власть в Золотой Орде, с подготовкой его похода в Поволжье.

    Но об этом — ниже. Важно прежде всего установить, что средоточием деятельности Мамая был именно Крым, и только в связи с этим можно понять тогдашнюю ситуацию в целом (следует, правда, оговорить, что огромное конное войско Мамая не могло находиться постоянно и целиком в засушливых крымских степях, и основным местопребыванием этого войска был обладавший пышным травяным покровом Великий Луг, простиравшийся к северу от Крыма вдоль левого берега Днепра, — что недавно было точно установлено).[286]

    Поскольку Мамай, как известно, начал свою карьеру в качестве «крымского темника», он имел, так сказать, глубокие корни в Крыму, ибо появился там не позднее первой половины 1350-х годов. А Крым представлял собой совершенно особенную в геополитическом плане территорию — как с точки зрения многовековой истории, так и с точки зрения тогдашней ситуации в Европе и Азии.

    Но, как это ни прискорбно, многие из тех, кто изучал деятельность Мамая, вообще не обращались к «крымской» теме. Вот чрезвычайно выразительный пример. Автор ряда ценных трудов о Золотой Орде B.Л. Егоров не раз затрагивал проблемы, связанные с Мамаем, и, в частности, вопрос об осуществленном им перед походом на Куликово поле «найме» разноплеменных военных отрядов, в том числе «Бесермен (то есть мусульман) и Армен». И историк утверждал, что-де это «летописное указание может относиться к мусульманским отрядам, навербованным в Азербайджане… Такой же отряд наемников был приглашен из Армении».[287]

    Не буду касаться «азербайджанской» темы (ибо и сам В. Л. Егоров явно не уверен, что «бесермен» вербовали именно в Азербайджане), но поистине печальна неосведомленность историка о том, что в самом Крыму, откуда Мамай начал свой поход на Куликово поле, имелось тогда многочисленное армянское население, сложившееся главным образом в результате изгнания или бегства армян в XI веке и позже с их исторической родины, завоеванной тюркской империей Сельджукидов; Крым даже называли тогда «Приморской Арменией». Между тем квалифицированный историк В.Л. Егоров полагает, что Мамай мог привести наемных армянских воинов на Куликово поле только с их далекой (даже по прямой линии — 1700 км!) и отделенной Кавказским хребтом исконной земли…

    И это всего лишь один яркий «пример» тех ошибочных представлений о Мамае, к которым неизбежно приводит недостаточное (или вообще отсутствующее) внимание к тому факту, что этот исторический деятель был нераздельно связан с Крымом; без глубокого и тщательного изучения «крымской» проблемы вообще невозможно понять феномен Мамаевой орды.

    * * *

    Что же касается общего положения в Крыму в XIV веке, в нем нельзя разобраться без уяснения тогдашней роли итальянцев, главным образом генуэзцев, — роли, поистине определяющей, оказывавшей властное воздействие на все основные крымские — хотя, конечно, не только крымские — события. О том, что итальянцы прочно утвердились еще в XIII веке в Крыму, знают, как говорится, все и каждый — хотя бы по остаткам их мощных крепостей в Феодосии, Судаке или Балаклаве, мощь которых ясно видна и теперь, в наши дни. Однако полное, всестороннее и действительно глубокое, схватывающее суть событий понятие об «итальянском присутствии» в Крыму нехарактерно даже и для профессиональных историков. Правда, в целом ряде исследований, обращающихся к теме этого «присутствия», содержится и верное освещение тех или иных фактов, и истинное истолкование их смысла (примеры еще будут приведены). Но чрезвычайно редки случаи, когда понимание отдельных сторон проблемы, так сказать, вписано в общую картину мировой истории XIV века.

    Здесь необходимо еще раз вспомнить о цитированном выше трактате Арнольда Тойнби «Постижение истории», в котором признано, что «западная цивилизация» последовательно «продвигалась» на восток — к «линии» Эльбы, затем — Одера и, далее, Двины, и «к концу XIV века (то есть, отмечу, как раз ко времени Куликовской битвы! — В.К.) континентальные европейские варвары, противостоявшие… развитым цивилизациям, исчезли с лица земли». В результате «западное и православное христианство… оказались в прямом соприкосновении по всей континентальной линии от Адриатического моря до Северного Ледовитого океана».

    Тойнби, как уже говорилось, предпочел, в сущности, промолчать о том, что имели место и очень многочисленные, и чрезвычайно активные «продвижения» Запада дальше этой существеннейшей «линии». Он сказал, правда, что «литовцы последними из европейских язычников испытали в XIII–XIV вв. порыв крестовых походов (с Запада. — В.К.)… и внимание Тевтонского ордена целое столетие было приковано к Литве. Это смертельное давление (! — В.К.) Запада на литовцев стало причиной того, что и литовцы получили стимул к завоеванию и, в свою очередь, двинулись в земли русского православного христианства»; кроме того, по словам Тойнби, «скандинавы также расширяли свои владения за счет Эстонии… Финляндии» и т. д.

    Таким образом, Тойнби истолковывает «движение» Литвы на Русь как уже собственно литовское дело (хотя «смертельное давление Запада» и явилось «стимулом» для него), а «расширение» своих владений скандинавами — как «давление» на эстонцев и финнов, а не на православную Русь. Однако в ряде исследований историками неопровержимо показано, что в действительности и то, и другое «движения» направлялись из «центра» западной цивилизации — Римского папства — и, кроме того, отнюдь

    Тойнби А. Дж. Цит. соч., с. 144, 145. не ограничивались «давлением» на «европейских варваров» (прибалтов, финнов и т. п.), а имели своей подлинной целью именно православную Русь. Назову хотя бы следующие труды: Б.Я. Рамм. Папство и Русь в X–XV веках (1959); В.Т. Пашуто. Борьба народов Руси и Восточной Прибалтики с агрессией немецких, шведских и датских феодалов в XIII–XV вв. (1969); И.П. Шаскольский. Борьба Руси за сохранение выхода к Балтийскому морю в XIV веке (1982).

    Но наиболее уместно будет сослаться на рассматривающего проблему с должной объективностью германского историка Эдварда Винтера, автора двухтомного трактата «Россия и папство» (1960). Этот исследователь доказывает, что «в XIV столетии папство в своей политике широко использовало… планы, в которых не последнее место занимало завоевание, при посредстве Литвы, России… На протяжении всего XIV столетия сохраняло силу обращение (папское. — В.К.) к Миндовгу (литовский князь в 1239–1263 гг. — В.К.) об отторжении от России во имя пап и с их благословения одной области за другой. Литовские князья действовали так усердно, что образовавшееся Великое княжество Литовское состояло в XIV веке примерно на 9/10 из областей Древней Руси… В середине XIV столетия… особенно при Клименте VI (папа в 1342–1352 гг. — В.К.), Литва заняла центральное место в планах захвата Руси… Немецкий Орден… должен был служить связующим звеном с фронтом наступления на севере, который был организован шведами против Новгорода… На эту роль пап по координации различных фронтов против Руси до сих пор обращалось мало внимания…» Между тем именно такое координирование «ясно видно из обращения папы Климента VI к архиепископу упсальскому (то есть шведскому. — В.К.), относящегося примерно к тому же времени, к 1351 году… «Русские — враги католической церкви» (это — цитата из папской буллы к шведскому архиепископу от 2 марта 1351 г. — В.К.). Это обращение папы явилось по меньшей мере призывом к крестовому походу против русских в Северо-Восточной Руси. Вновь оживает фронт на Неве… Мы видим здесь, таким образом, линию нападения против Руси, которая тянулась от Невы до Днестра».[288]

    Итак, германский историк, независимо от Тойнби, сформулировал тот же самый тезис о чрезвычайно существенной «линии» между Западом и Русью (или, вернее, Евразией), но, в отличие от англичанина, показал, что Запад, особенно в лице его «идеологического центра» — папства, отнюдь не имел намерения «остановиться» на этой «линии». Подробное исследование политики и, шире, геополитики Запада по отношению к Руси в XIV веке читатель найдет в названных выше работах отечественных историков.

    Как ни удивительно, мало кому известно (кроме, конечно, профессиональных историков), что в результате всего вышеописанного граница Руси с Литвой и Польшей передвинулась в течение второй половины XIII–XIV века с Западной Двины и Западного Буга до верхней Волги и верхней же Оки — то есть на 600–800 (!) километров к востоку. И Полоцкое, Киевское, Смоленское, Черниговское, Переяславское (на Днепре) и другие западные княжества Руси стали частями Великого княжества Литовского…

    Но обратимся опять к той «линии», о которой говорили и Тойнби, и германский историк Винтер. Важно отметить, что Тойнби был более точен, утверждая, что эта самая «линия» тянулась не от Невы до Днестра (как у Винтера), а от Ледовитого океана (Тойнби указал на вовлечение в противостояние Запад — Русь и территории Финляндии) и до Адриатического моря, ибо на юге «линия» проходила не между Западом и православной Русью, а между Западом и православной Византийской империей. И еще в самом начале XIII века Запад крайне агрессивно «переступил» здесь, на юге, эту заветную «линию», направив мощный и разрушительный крестовый поход 1204 года не в Иерусалим, а в Константинополь (см. главу «Византийское и монгольское «наследства» в судьбе России»).

    Теперь мы можем вернуться к проблеме «итальянского присутствия» в Крыму. Чтобы оказаться там, итальянцы должны были очень далеко зайти за «линию», проходившую по западной границе Византии. И они не просто пересекли эту границу, а, в сущности, обессилили и поставили на грань гибели великое государство.

    Наиболее квалифицированный исследователь проблемы «Византия — Италия» Б.Ч. Скржинская писала в своей превосходной работе «Генуэзцы в Константинополе в XIV веке», что в течение последних столетий своего существования «Византия получала удары со всех сторон и, быть может, ее история этих столетий являет собой один из самых поразительных примеров колоссальной жизнеспособности. Редко бывало, чтобы культура и ее фокус, коим была византийская столица, так продолжительно и ярко сияли, так прочно воспринимались и зарождали новые пышные расцветы в других странах, когда., враги наседали, а территория того, что продолжало носить гордое имя империи ромеев, бесконечно сжималась».

    Но самые гибельные последствия имело «продвижение» итальянцев: «Внедрение генуэзцев в Константинополь было обдуманным, упорно и неутомимо проводимым предприятием. Их исключительная энергия * их огромные денежные средства были направлены на то, чтобы, укрепить себя, а с другой стороны — ослабить Византию в самом ее центре…» Генуэзская колония в Константинополе, «с ее обитателями, ничем не связанными с великим очагом византийской жизни и культуры, кроме только того, что они медленно, но верно губили его, была подобна неизлечимой язве на усталом, теряющем силы для борьбы организме. «Установку» генуэзцев в отношении византийцев можно определить словами Иоанна Кантакузина (крупнейший византийский деятель того времени. — В,К.): «задумали они не малое: они желали властвовать на море (Черном. — В.К.) и не допускать византийцев плавать на кораблях, как будто море принадлежит только им»…» (Там же, с. 228.)

    И они действительно полностью завладели морем, в том числе и побережьем Крыма, — что имело тяжелейшие последствия для Византии. Еще в 1206 году венецианцы появились в Сугдее (это — византийское название города, который русские называли Сурож, итальянцы — Солдайя; ныне Судак), откуда, правда, их впоследствии вытеснят генуэзцы, а в 1266-м Генуя начинает создавать свою опору в Крыму — Кафу, или иначе Каффу (Феодосия). И, следовательно, та «линия», о которой говорил Тойнби, передвинулась теперь с Адриатического моря на Черное — аж на 1500 км к востоку!

    Обычно полагают, что итальянское внедрение в Крым имело единственную цель — торговлю, в том числе работорговлю. Однако и здесь — как и в «продвижении» Запада на более северных «участках» той самой «линии» — ясно видна направляющая роль папства.

    Так, уже в 1253 году папа Иннокентий IV (тот самый, который в 1248 году призывал Александра Невского обратить Русь в католицизм) издал буллу о приобщении к римской вере населения Крыма, а в 1288-м то же требование повторил папа Николай IV.[289] И «в 1320 г. в Кафе было основано католическое епископство; его епархия простиралась от Сарая на Волге до Варны в Болгарии».[290]

    В недавнем исследовании Н.М. Богдановой «Церковь Херсона в X–XV вв.» приведены многочисленные факты, свидетельствующие о воистину мощном «наступлении» католицизма в Крыму, начавшемся в 1330-х годах, то есть за полвека до Куликовской битвы. Причем надо оговорить, что объектом этого исследования была главным образом ситуация только в одном из крымских городов, Херсоне, чьи* остатки находятся на окраине нынешнего Севастополя.

    «Одним из известных источников, освещающих деятельность католических миссионеров… в Крыму, — говорится в исследовании, — являются письма папы Иоанна XXII (1316–1334), написанные в июле—августе 1333 г. 5 июля Иоанн XXII сообщает о том, что создана митрополия с центром в Воспо-ро (ныне — Керчь. — В.К.)… Этой митрополии подчинялся и Херсон. Спустя несколько дней — 16 июля — папа пишет, что «в Херсоне… уже основана епископская кафедра и уже принято решение воздвигнуть там собор в честь св. Климента»; херсонским епископом назван брат Ордена Проповедников Ричард Английский. О деятельности двух архиереев — Франциска и Ричарда — в письмах папы сообщается, что они уже давно вели миссионерскую деятельность в Крыму, обратили в католичество алан во главе с их правителем Милленом и подвластные ему народы…

    Необходимо учесть, что, во-первых, учреждение епископии — свидетельство важности кафедры и значительности числа католиков и, во-вторых, то, что центрами и организующими началами миссионерских конгрегаций были их монастыри… Уже в конце XIII в… были основаны монастыри в Каффе, возможно, в Херсоне, Солхате и Сарае… ко времени около 1320 г… братья минориты имели 18 монастырей… К 30-м годам XIV в. число католиков… увеличилось, поэтому два епископа — Франциск и Ричард — прибыли к папе 28 апреля 1333 г., чтобы обрисовать сложившуюся ситуацию и просить помощь. Именно это и послужило, вероятно, поводом к возведению Воспоро в ранг митрополии и принятию решения о строительстве в Воспоро и Херсоне кафедральных соборов. Известны некоторые сведения о Ричарде Английском, епископе Херсонском, и после 1334 г., когда… он принял участие в богословском диспуте в Константинополе. 30 сентября 1335 г. Ричард Херсонский присутствовал на собрании епископов в Авиньоне (Франция). Затем он вновь отправляется на Восток…»[291]

    Уже из этих фактов ясно, сколь значительными были усилия папства, направленные на овладение Крымом и дальнейшее продвижение к северу и се-веро-востоку; как сформулировал видный историк В.Т. Пашуто, «щупальца папства в виде его епископств протянулись от Крыма (Кафа; Херсонес, Чембало, Тана) в Сарай».

    Когда же в 1344 году войско Золотой Орды осадило Кафу (о взаимоотношениях итальянцев с монголами мы будем подробно говорить в дальнейшем), тогдашний папа Климент VI объявил (13 июля 1345 года) «крестовый поход» против хана Джани-бека. Поход не состоялся, но в 1347 году Золотая Орда все же прекратила войну с Кафой. И благодарные генуэзцы в 1348 году присвоили имя Климента VI одной из главных башен цитадели Кафы (башня эта и сегодня горделиво возвышается над всей Феодосией, а в музее города хранится снятая с башни мраморная плита с посвящением папе).[292]

    И вот в связи с этим мы получаем возможность наглядно представить себе историческую ситуацию той эпохи во всей ее целостности.

    Ибо, как показано в трактате Б.Я. Рамма «Папство и Русь в X–XV веках», именно в том самом 1348 году на севере тот же «папа Климент VI предпринял новое наступление на Русь… Он поддержал шведского короля Магнуса Эриксона, вознамерившегося захватить Прибалтику. Король начал в 1348 г. агрессию против Новгорода… В связи с этим… в папской курии было составлено 7 булл, имевших целью помочь Магнусу в его войне против русских. Одна из них была адресована епископам эзельскому, дерптскому и препозиту рижской церкви, которым предлагалось принять строгие меры к недопущению продажи оружия, железа, лошадей и продовольствия русским — «врагам католической веры». В этой булле рисуются всевозможные ужасы, которые якобы ожидают чуть ли не весь «христианский мир», если русские не будут побеждены… Вторая булла в адрес ордена предлагала рыцарям оказать шведскому королю помощь в его войне против русских. В третьем и четвертом посланиях папа адресуется к польским прелатам. Своими посланиями папа стремился создать единый фронт антирусской агрессии, связав шведское наступление с захватническими действиями польского короля Казимира III… Папа в своей булле устанавливает на четыре года во владениях Казимира особый сбор, в размере 1/10 всех церковных доходов, на помощь польскому королю в его «священном» деле «обращения русских»… Наконец, пятое, шестое и седьмое послания содержат распоряжения, адресованные архиепископам трех скандинавских церквей… о том, что… «крестоносцам против русских» даруется такое же отпущение грехов, какое получали крестоносцы, отправлявшиеся в Палестину».[293]

    Итак, политика папства совершенно однородна и едина на всем протяжении «линии» — от Скандинавии до Крыма. Могут возразить, что на севере дело шло о войсках, а на юге — всего только о купцах. Но, во-первых, и на севере в роли «первопроходцев» на Восток нередко выступали именно купцы (принадлежавшие к знаменитой Ганзе и более ранним торговым объединениям), вместе с которыми появлялась и военная сила; это показано, например, в труде H.A. Казаковой «Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения» (1975). Как писал позже В.Т. Пашуто, «H.A. Казакова прекрасно раскрыла взаимосвязь торговой монополии Ганзы с агрессивной политикой Ордена»[294] (Ливонского).

    Во-вторых, итальянских купцов с самого начала всегда и повсюду сопровождали внушительные боевые отряды, прекрасно обученные и снабженные наилучшим тогдашним вооружением; см. об этом новейшее скрупулезное исследование историка С.П. Карпова.[295]

    Наконец, своего рода подосновой «продвижения» итальянских купцов и воинов (нередко эти профессии сливались в одном лице) было все же продвижение католицизма. Как сформулировал известный историк Крыма С.А. Секиринский: «Крым и его приморские города являлись одним из путей экспансии римско-католической церкви на Север и Восток. Отсюда такой интерес папства к крымским делам».[296]

    Вполне вероятно и еще одно возражение: «продвижение» Запада в северных областях было непосредственно направлено на Русь; между тем итальянцы в Крыму имели дело прежде всего с Золотой Ордой, а граница Руси находилась тогда весьма далеко от Крыма. Проблему прояснит эта глава в целом. Но не следует забывать, что продвижение итальянцев в Крым подразумевало, как уже отмечалось, беспощадное разорение Византии, которая была в то время нераздельно связана с Русью, прежде всего с ее Церковью. Кроме того, итальянцы в Крыму оказались в прямом соприкосновении с многочисленным армянским населением, принадлежавшим — так же, как и русские, — к церкви, которая была «дочерней» по отношению к византийской.

    Исследователь истории крымских армян В.А. Микаелян воссоздал то давление папства, в результате которого «часть армянской торговой верхушки, связанная с генуэзским капиталом, в XIV–XV вв. поддалась католической пропаганде, и последняя имела среди крымских армян некоторый успех… Часть богачей из каффских армян еще в 1318 г. дала римскому епископу Еронимии свое согласие признать верховенство римского папы. В связи с этим в 1318 г. папа Иоанн XXII обратился к каффским армянам со словами: «Мы получили великое удовлетворение, — писал он, — узнав о том, что… вы клятвенно обещали незыблемо исповедовать ту католическую веру, которую истинно имеет святая римская церковь… и обещали покорность римскому папе и его церкви».[297]

    В.А. Микаелян пишет также, что для достижения своих целей «миссионеры и латинские епископы в Каффе нередко прибегали и к насилию… даже к подкупу отдельных служителей армянской церкви… Армяне в знак пассивной борьбы уходили из Каффы к своим соотечественникам в другие части Крыма. Вероятно, это вызвало необходимость основания в тот период — в 1358 г. — недалеко от Старого Крыма знаменитого армянского монастыря Сурб-Хач (Св. Крест)». (С. 69, 70, 72.)

    Итак, внедрение итальянцев в Крым имело, как мы видим, далеко идущие последствия. Но необходимо выяснить вопрос о взаимоотношениях итальянцев с Золотой Ордой.

    Целесообразно еще раз обратиться к соответствующей статье БСЭ, поскольку она в сжатом виде выражает более или менее «общепринятые» представления:

    «Генуэзцы в 1266 г. добились от ставленника Золотой Орды в Крыму Мангу-хана передачи им во владение Кафы (совр. Феодосия), ставшей позже центром их колоний. В 1357 г. генуэзцы захватили Чембало (Балаклаву), в 1365-м — Солдайю (Судак)… Генуэзцы поддерживали союзнические отношения с монгольско-татарскими ханами. В 1380 генуэзская пехота участвовала на стороне Мамая в Куликовской битве». Правда, тут же в статье сообщается нечто прямо противоположное: «Тем не менее генуэзские колонии, неоднократно подвергались нападениям и разорению со стороны татарских ханов (1299, 1308, 1344–1347, 1396–1397 и др.)» (Т. 6, с. 248, 249.) Следует добавить, что Золотая Орда атаковала пришельцев из Италии также в 1317–1318, 1322, 1327 и 1338 годах,[298] то есть нападения были при всех ханах конца XIII — первой половины XIV века — Токте (1291–1312), Узбеке (1313–1342) и Джанибеке (1342–1357) — и не реже чем через девять лет. Только после гибели Джа-нибека наступает долгий перерыв в этих нападениях—до 1396 года.

    Словом, утверждение БСЭ о «союзнических отношениях» генуэзцев с Золотой Ордой по меньшей мере сомнительно: оно основано только на одном факте — участии генуэзской пехоты в походе Мамая на Москву. Но об этом еще пойдет речь.

    При первом появлении генуэзцев в Кафе в 1266 году крымский наместник Золотой Орды предоставил им — очевидно, не без выгодных обещаний с их стороны — возможность обосноваться здесь, на окраине монгольского государства.

    Но довольно скоро, уже в 1280-х гг., как писал выдающийся востоковед А.Ю. Якубовский, «отношения между монголами и генуэзскими властями настолько обострились, что обе стороны были долгое время во вражде и борьбе… Враждебные отношения продолжились и при хане Токте».[299]

    Ясно, что деятельность пришельцев оказалась неприемлемой для Золотой Орды. Может, впрочем, возникнуть вопрос: почему же тогда могучее монгольское государство не изгнало нежелательных пришельцев из Крыма вообще? Но при ближайшем рассмотрении выясняется, что это вовсе не так уж просто было осуществить.

    Арабский хронист рассказывает, например, как в 1308 году хан Токта собрался отомстить «Генуэзским Франкам в Крыму, Кафе и Северных владениях за разные дела, о которых ему сообщили, в том числе за захват ими детей Татарских и продажу их в мусульманские земли». Но когда к Кафе двинулись войска, генуэзцы «узнали о прибытии их, приготовили свои корабли, отплыли в море и ушли в свои земли, так что Татары не захватили ни одного из них. Тогда Токта забрал имущество тех из них, которые находятся в городе Сарае (на Волге. — В.К.) и примыкающих к нему местах». Позднее генуэзцы, разумеется, возвратились в Кафу, а Золотая Орда не могла постоянно держать воинские силы на черноморском берегу для предотвращения их возврата.

    Или другой, позднейший пример. Хан Джанибек в 1344 году отдал приказ о взятии Кафы. Но к тому времени город уже окружала, неприступная крепость, в которой имелось весьма значительное, вооруженное по тогдашнему «последнему слову», вышколенное и высокооплачиваемое войско, не раз совершавшее сокрушительные вылазки; оно жгло осадные машины и убивало множество нападающих, в конце концов вынужденных снять осаду.[300]

    И по сей день остатки крепости свидетельствуют о ее неприступности; внутри нее был, помимо прочего, водопровод, который обеспечивал жизнеспособность обороняющихся. Нельзя не сказать и о том, что длина мощной оборонительной стены вокруг Кафы составляла в целом около пяти километров — то есть в два раза превышала длину стен Московского Кремля! Кафа по укрепленной площади и количеству населения уступала в то время только Константинополю…

    Уже одно это показывает, какая сила внедрилась с Запада в Крым. Это, в конечном счете, была сила не одних генуэзцев и даже не одной Италии — хотя она была, конечно, «авангардом», — а сила Запада в целом, и направлял ее, как уже говорилось, центр западной цивилизации — папство.

    Основываясь на генуэзских архивных документах, С.П. Карпов пишет: «Итальянская колонизация вовлекала в свою орбиту самые разные слои населения Генуи, Венеции, многих областей Северной Италии. Встречались среди колонистов и жители Франции, Германии, Сицилийского королевства, государств Пиренейского полуострова, венгры, англичане и другие западноевропейцы».

    В Золотой Орде, без сомнения, видели и понимали это упорное движение Запада в пределы ее интересов. Известный современный историк и археолог М.Д. Полубояринова утверждает в своей книге «Русские люди в Золотой Орде» (1978), что одной из причин очевидного стремления духовенства Руси «к усилению влияния в Золотой Орде» была именно «борьба с католицизмом, который к XIII в. осуществлял постоянный натиск на восток»,[301] — то есть русские митрополиты и епископы стремились «открыть глаза» золотоордынским правителям на эту «опасностность».

    Ханы Золотой Орды, вопреки нынешнему мнению об их «варварстве», вполне «цивилизованно» поддерживали дипломатические отношения с Западом, принимали посланцев римских пап, вели соответствующую переписку и т. д, В труде М.Д. Полу-бояриновой сообщается: «Папа Иоанн XXII (1316–1334) писал в 1318 г., что хан Узбек «не без наития, внушенного ему Господом… предоставил привилегии христианам» (имелись в виду католики. — В.К.). Хан Узбек (1313–1342) был в переписке и с папой Бенедиктом XII (1334–1342), отправлял к нему послов. Известны письма этого папы к самому Узбеку, сыну его Джанибеку и жене Тайдуле, в которых папа… выражает надежду на обращение всей ханской семьи в католичество.

    Все это, однако, — продолжает М.Д. Полубояринова, — не помешало Узбеку в 1324 г. организовать поход русских князей против Литвы, чтобы запретить Гедимину (великий князь Литовский в 1316–1341 гг. — В.К.) принять католичество. В 1340 г. Узбек помог русским князьям в их борьбе против польского короля Казимира, в результате чего Казимир вынужден был признать свободу православных обрядов. Эти акции в защиту православия и против католицизма были совершены, без сомнения, не без влияния русских церковников в Золотой Орде. Ту же линию в отношении православия занимал в силу необходимости и Джанибек (1342–1357), ведя в союзе с Византией войну с венецианскими генуэзскими колониями в Крыму (с 1343 г.)» (Там же, с. 27.)

    Здесь обрисовано соотношение «православие — католицизм (и вообще Запад) — Золотая Орда» за несколько десятилетий до Куликовской битвы. Но следует сказать, что подобная ситуация выявилась значительно раньше.

    По сведениям германского хрониста Рейнгольда Гейденштейна, русский Псков «был взят немцами, как гласит предание, около 6750 года (то есть 1242-го, года «Ледового побоища». — В.К.). Однако немного спустя после того Александр Ярославич (Невский. — В.К.) из рода Мономахова возвратил свободу городу; будучи отправлен ханом татарским Батыем и получивши в подмогу татарские вспомогательные войска, он победил в сражении ливонцев и затем по договору возвратил город (Псков. — В.К)»\ Выражение «отправлен ханом Батыем» означает, очевидно, лишь то, что Александр Невский признавал верховную власть Золотой Орды и, так или иначе, «советовался» с Батыем о предпринимаемых действиях. Но золотоордынская военная поддержка борьбы Руси с натиском Запада началась, следовательно, уже при Батые. Кстати сказать, многие историки считают только что приведенное сообщение недостоверным, однако их сомнения обусловлены присущим им ложным представлением о взаимоотношениях Руси и Золотой Орды вообще (о чем уже подробно говорилось); кроме того, как мы видели, политика, начатая Батыем, продолжалась и через столетие — при Узбеке и Джанибеке, о чем есть неоспоримые сведения.

    В свете всего вышеизложенного становится возможным действительно понять сущность Мамаевой орды и ее похода на Москву. В высшей степени знаменательно, что историки, смотревшие на эту проблему из Крыма, гораздо яснее понимали ее истинное содержание. Так; известный крымский историк П.Н. Надинский, автор изданных еще в 1950-х годах «Очерков по истории Крыма» в четырех томах, писал:

    «Генуя и Венеция являлись крупнейшими колониальными государствами Средневековья. В руках этих государств находилась почти вся мировая торговля. Значение этих государств особенно возросло в связи с Крестовыми походами… Эти грабительские походы, освященные религией, прокладывали пути для генуэзских и венецианских купцов-колонизаторов в страны Ближнего Востока и Причерноморья… В XIII веке, после взятия крестоносцами Константинополя (в 1204 году. — В.К.) и разгрома Византийской империи, венецианцы, а следом за ними и генуэзцы, проникли на побережье Черного моря… И совершенно не случайно, что генуэзцы оказались в числе вдохновителей, а может быть, и прямых организаторов похода незадачливого татарского полководца Мамая на Москву».[302]

    Впрочем, еще раньше П.Н. Надинского, в 1940-х годах, о тесной связи Мамая с генуэзцами говорил один из значительнейших наших историков академик М.Н. Тихомиров,[303] развивавший эту тему и позднее. Вообще я отнюдь не являюсь неким «первооткрывателем» предлагаемого понимания Мамаева похода. Это понимание так или иначе намечено в исследованиях ряда видных историков: Ю.К. Бегунов «Об исторической основе «Сказания о Мамаевом побоище» (1966), И.Б. Греков «Восточная Европа и упадок Золотой Орды» (1975), Г.М. Прохоров «Повесть о Митяе. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы» (1978).

    Позже, в 1980-х годах, появились статьи и затем книга Л.Н. Гумилева, в которых особенно последовательно выдвигалось именно такое понимание.[304] Эти публикации вызвали очень широкий интерес, но нельзя не сказать, что перед нами произведения человека, который был, если угодно, в равной мере и историком, и поэтом (кстати сказать, несколько опубликованных в последние годы его стихотворений уступают по своей художественной силе поэзии его прославленных родителей). И в трудах Л.Н. Гумилева первостепенную роль играет «домысел» и даже прямой «вымысел».

    Это позволяет ему не только властно захватывать сознание читателей, но и нередко замечательно «угадывать» скрытое, подспудное движение истории. Но в то же время именно эти качества вызывают неудовлетворенность (или даже негодование) у людей, которые считают обязательным строгую документированность, не приемлют никакого «интуитивного» домысливания в изучении истории. Впрочем, при всех возможных оговорках, несомненно одно: статьи и книги Л.Н. Гумилева способны пробуждать мощный и страстный интерес к истории, в том числе к истории эпохи Куликовской битвы.

    Вот чрезвычайно выразительный факт. В авторском «Введении» к только что названной книге Г.М. Прохорова «Повесть о Митяе. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы» сказано: «Благодарю от души моего первого учителя, доктора исторических наук Л.Н. Гумилева за привитый мне вкус к историческому исследованию…»[305] Однако в самой этой книге, где есть, например, ссылки на упомянутые выше работы М.Н. Тихомирова, Ю.К. Бегунова и И.Б. Грекова, автор ни разу не ссылается на Л.Н. Гумилева!..

    Словом, имеет место специфическая ситуация: высокая одаренность и размах мысли Л. Н. Гумилева дали ему возможность во многих отношениях верно и глубоко охарактеризовать сущность Куликовской битвы, но недостаточность, а порой и прямая недостоверность фактической аргументации отвращает тех или иных читателей (прежде всего — профессиональных историков), и в результате отчасти дискредитируется то истинное в своей основе представление о причинах и значении великой битвы, которое выразилось в гумилевских статьях и книгах. И как-то уже не обращают внимания на тот факт, что концепция Л.Н. Гумилева подтверждается (а не опровергается) в ряде работ таких историков, которым отнюдь не свойственно «вольное» обращение с источниками.

    Но обратимся непосредственно к Мамаю. Еще полвека назад, в 1946 году, М.Н. Тихомиров утверждал, что Мамай перед Куликовской битвой заключил договор с Кафой. А в 1994 году С.П. Карпов, давно занятый тщательными разысканиями в генуэзских архивах, сообщил, что в своего рода бухгалтерских книгах Кафы, массариях, оказывается, «есть сведения и о переговорах с Мамаем», хотя в то же время «не обнаружено следов… участия генуэзцев в Куликовской битве»;[306] между тем, согласно русским источникам, в ней участвовали и «фряги», то есть итальянцы.

    Но, вогпервых, не исключено, что такие «следы» еще отыщутся; ведь сам С.П. Карпов в той же статье отмечает: «Разумеется, богатство архивных собраний Венеции и Генуи не исчерпывается» теми, «с которыми нам довелось работать в Италии. В стороне остались, например, собрания Ватиканского архива с его материалами по истории церкви и религиозных миссий на Востоке (а как мы видели, представители папства постоянно вступали в контакты с золотоордынскими правителями. — В.К.), собрания рукописей в различных библиотеках… Не одному поколению историков и архивистов хватит материалов для будущих исследований». (Там же, с. 15.)

    А во-вторых, при верном понимании общей картины открывается ранее почти или совсем «не замечаемая» весомая «информация», содержащаяся в давно известных источниках. Обратимся к наиболее объемному источнику сведений о Куликовской битве — «Сказанию о Мамаевом побоище».

    Здесь сообщается, что, узнав о движении Мамая к Москве, Дмитрий Иванович посылает навстречу ему — в качестве, выражаясь современным языком, дипломата и разведчика (в частности, сообщившего точные известия о союзе Мамая с великим князем Литовским Ягайлом) — «избранного своего юношу, довольно суща разумом и смыслом, имянем Захарию Тютынова» (это был, как известно, далекий предок великого поэта и мыслителя Ф.И. Тютчева). Автор «Сказания» явно стремится «оправдать» решение князя поручить столь ответственную задачу именно юноше, подчеркивая, что он — «избранный», что он особо разумный и смышленый. И все же — почему юноша, а не богатый опытом муж?.. Характерно, что автор изданного в 1985 году сочинения о Куликовской битве, невзирая на вполне определенное сообщение «Сказания», написал о княжеском после: «…уже пожилой и сметливый боярин Захар Тютчев»… Но в другой современной книге дана верная «разгадка»: Захарий был сыном итальянца Дудже, или Тутче, поселившегося в Москве в 1350-х годах, и, очевидно, владел языком своих предков.

    И другая «информация» из «Сказания»: отправляясь в поход на Мамая, Дмитрий Иванович взял с собой десяток «московских гостей сурожан». Обычно историки полагают, что речь шла о купцах, осуществлявших торговые отношения между Москвой и крымским городом Сурож (ныне Судак). Но, как убедительно показал Л.С. Хачикян в исследовании «Гости-сурожане» в русских летописях и «Сказании о Мамаевом побоище» (в кн. Русская и армянская средневековые литературы. —Л., 1982. С. 335), эти историки «не учитывают того обстоятельства, что… весь Крымский полуостров называли Сурожским полуостровом» (и даже само Черное море — Сурожским), и потому «гостями-сурожанами» наверняка именовались и те, кто имел дело непосредственно с Кафой.

    Пытаясь объяснить причину введения этих людей в состав княжеской свиты и особую важность самого их присутствия в ней (ведь их имена в «Сказании» удостоены специального упоминания в одном ряду с именами главных героев битвы!), А.Ю. Якубовский утверждал, что это-де были люди, «знающие нравы, обычаи и язык татар» и «имеющие более или менее точные сведения о дорогах, мостах, бродах на пути в Орду».[307] Другой широко известный историк Л.В. Черепнин так определял «мотив, которым руководствовался московский князь, делая своими спутниками гостей: они могли быть использованы как проводники, толмачи, как люди, осведомленные о нравах и привычках ордынцев» и т. п.

    Однако эти объяснения едва ли хоть сколько-нибудь основательны. Во-первых, в окружении Дмитрия Ивановича было немало людей, постоянно имевших дело и с Золотой, и с Мамаевой ордой (к таким людям, кстати сказать, принадлежал и самвеликий князь, с юных лет не раз посещавший обе орды). Когда в 1380 году потребовалось сообщить хану Тохтамышу радостную весть о победе на Куликовом поле и наладить дальнейшие отношения, Дмитрий Иванович послал к нему, как уже говорилось выше, испытанных знатоков золотоордынских дел Толбугу и Мокшея, а не каких-либо сурожских купцов. Во-вторых, главный опыт и главные знания этих купцов были связаны, конечно же, с крымскими генуэзскими центрами, и, беря их с собой в поход на Мамая, Дмитрий Иванович исходил именно из этого; в «Сказании о Мамаевом побоище» ясно сказано, что гости-сурожане «знаемы… в фрязех» (то есть в итальянцах).

    А отсюда, без сомнения, следует, что Дмитрию Ивановичу была вполне известна огромная роль итальянцев Кафы в стане Мамая.

    Не приходится уже говорить о том, что, согласно тому же «Сказанию», Мамай после Куликовской битвы сделал не что иное, как «прибеже ко граду Кафе… И собрав остаточную свою силу, и еще хотяше изгоном (набегом) итти на Русскую землю», — то есть именно в Кафе «организовывался» его новый поход. И когда затем по дороге на Русь он был в причерноморской степи перехвачен и окончательно добит Тохтамышем, «Мамай же прибеже пакы (снова, опять) в Кафу… ту(т) убиен бысть фрязи» (то есть убит итальянцами — очевидно, как не оправдавший возлагавшихся на него надежд воитель).

    Итак, целая цепь исторических фактов, запечатленных в «Сказании о Мамаевом побоище», свидетельствует о ведущей, определяющей роли итальянцев в походе Мамая на Москву: «фрязы» упомянуты и на первой, и на последней страницах «Сказания».

    При этом необходимо иметь в виду, что, согласно современным представлениям, «информация», содержащаяся в «Сказании», почти всецело достоверна. Много лет изучавший «историю» создания самого этого «Сказания» член-корреспондент РАН Л.А. Дмитриев доказывал, что в основу его легло произведение, написанное вскоре же после Куликовской битвы, в конце XIV века:

    «И у нас есть основания, — заключал исследователь, — утверждать, что в большинстве подробностей и деталей «Сказания» исторического характера, не имеющих соответствий в пространной летописной повести, перед нами не поздние домыслы, а отражение фактов, не зафиксированных другими источниками».[308]

    Наряду с ведущей ролью итальянцев по-своему не менее существенна другая тема — союз Мамая с великим князем Литовским Ягайлом. Правда, именно в связи с этим нередко ставился вопрос о «недостоверности» сведений «Сказания». Ибо во многих списках «Сказания» вместо Ягайла, который правил Литвой в 1380 году, выступает его гораздо более известный на Руси отец — Ольгерд, умерший еще в 1377 году. И стремясь продемонстрировать недостаточную надежность «информации», содержащейся в «Сказании», Л.А. Дмитриев называет три «анахронизма»: Ольгерд вместо Ягайла, присутствие в Москве во время Куликовской битвы митрополита Киприана, который, мол, находился тогда в Киеве, и, наконец, молитва Дмитрия Ивановича перед Владимирской иконой Богоматери, приносившейся в Москву только в 1395 году, во время движения к Руси войск Тимура.

    Однако сам Л.А. Дмитриев здесь же признает вероятность принесения в Москву в 1380 году наиболее чтимой иконы — с последующим возвратом ее во Владимир (как было и в 1395 году). Далее, украинский историк Ф.М. Шабульдо в 1987 году убедительнейшим образом доказал, что митрополит Киприан прибыл в Москву уже 3 мая 1380 года — то есть за четыре месяца до битвы — и, кстати сказать, еще в Киеве во многом содействовал укреплению сил Дмитрия Ивановича.[309]

    Наконец, в тех списках «Сказания», где в качестве союзника Мамая предстает Ягайло, он не раз именуется «Ягайло Ольгердовичем», и не исключено, что переписчики, которым было хорошо известно имя Ольгерда (Ягайло, как уже говорилось, был знаком Руси гораздо меньше), приняв слово «Ягайло» за некую добавку к знакомому имени, превратили отчество в имя.

    Впрочем, если уж говорить о неверных сведениях в «Сказании», к таковым можно отнести, как видим, только одну эту замену Ягайло на Ольгерда (ибо сведения «Сказания» о Киприане всецело достоверны, а Владимирская икона вполне могла на время появиться в 1380 году в Москве).

    Весьма существенно, что о союзнике Мамая «Ольгерде» — то есть в действительности о Ягайло Ольгердовиче — в «Сказании» сообщено: «…он почитает закон латыньский» — то есть католицизм. Правда, Ягайло официально принял католичество уже после Куликовской битвы, но склонялся он к этому с самого начала своего правления.

    Как писал В.Т. Пашуто, посвятивший много лет изучению истории Великого княжества Литовского, Ягайло сразу же после прихода к власти в 1377 году, «видя неуспех восточной политики Ольгерда, твердо решил добиваться ее поддержки католическими державами и папством ценою принятия христианства»[310] (католического).

    И вот что необходимо принять во внимание. Выше было показано, что папа Климент VI (1342–1352) во второй половине 1340-х годов, то есть за четыре десятилетия до Куликовской битвы, «направлял» одновременно действия и западных соседей Руси, и итальянцев в Крыму; это была единая политика на всем протяжении не раз упоминавшейся «линии» между Западом и Евразией.

    Во время Куликовской битвы на папском престоле находился Урбан VI (1378–1389), который, как сообщает Б.Я. Рамм, издал буллу, предписывающую «магистру Ордена доминиканцев назначить специального инквизитора «для Руси и Валахии» (область между Карпатами и Дунаем. — В.К.). В булле подчеркивается право и обязанность инквизитора, пользуясь всеми средствами, какими инквизиция располагает, искоренять «заблуждения» на Руси… Тот же папа предложил насильственно обращать в католичество русских на землях, подвластных Литве, Польше и т. п., применяя со всей строгостью принудительные меры вплоть до телесных наказаний». Точно известно, что сразу же после того, как Ягайло стал Великим князем Литовским, он завязывает отношения с папой Урбаном VI и направляет своего брата и единомышленника Скиргайло (в 1378 году) в Польшу для встречи с представителями Рима.

    Прямых сведений о «направляющих» указаниях Урбана VI в адрес крымских итальянцев не имеется, однако союзничество Ягайло и находившегося в Крыму, на расстоянии 1300 км (по прямой) от Вильно, Мамая едва ли обошлось без папской «координации» усилий на севере и на юге (которая, как мы точно знаем, имела место ранее, при Клименте VI).

    В «Сказании о Мамаевом побоище» в качестве единственного «посредника» между Ягайлом и Мамаем представлен рязанский князь Олег. Находясь поблизости от тогдашней литовской границы, Олег мог играть роль определенного связующего звена между двумя союзниками, но едва ли он был способен «устроить» сам этот союз, в результате которого, как сообщается в «Сказании», «поиде к Мамаю на помощь… великий князь Ягайло Литовский с своею силою; литвою, и жмоти (жмудью), и ляхи, и немцы». За этим явственно видны направляющие действия папства (не раз описанные выше), которое в то же время воздействовало и на Мамая — через крымских итальянцев.

    Ягайло, как известно, немного не поспел привести свои войска на Куликово поле. Но он шел с запада туда же, куда и Мамай с юга. И теперь следует подвести определенные итоги вышеизложенному. Как было показано, генуэзская Кафа с конца XIII и до середины XIV века постоянно подвергалась нападениям золотоордынских войск, но после убийства хана Джанибека (1357 г.) они прекращаются, и нет никаких сообщений о подобных нападениях вплоть до Куликовской битвы. Естественно прийти к выводу, что любимец нового хана Бердибека, Мамай, давно находившийся в Крыму, кардинально изменил политику в отношении пришельцев из Италии. Уже в 1357 году генуэзцы, которые в течение предыдущих почти ста лет своего присутствия в Крыму владели только одной Кафой, основывают свою колонию в Чембало (Балаклава, недалеко от нынешнего Севастополя) и начинают воздвигать здесь неприступную цитадель. В 1365 году они овладевают Солдайей (Судаком), где создается монументальная крепость, а затем — в период не позднее 1374 года — их «консульства» размещаются, как сообщено в трактате видного исследователя средневекового Крыма А.Л. Якобсона, в Горзоне (Херсонесе, ныне в пределах Севастополя), Ялите (Ялте), Пертинике (Партените, вблизи Гурзуфа),

    Луске (Алуште), Воспоро (Керчи) — то есть на протяжении всего побережья Крыма![311]

    Некоторые историки утверждали, что это решительнейшее расширение генуэзских владений было обусловлено начавшейся после убийства хана Бердибека смутой в Золотой Орде, которая теперь-де уже не могла сопротивляться натиску генуэзцев. Однако, во-первых, Чембало оказалось в их руках еще при Бердибеке (который высоко вознес Мамая), а во-вторых, как явствует из цитированных выше армянских «памятных записей», обладавший мощной военной силой Мамай властвовал в Крыму и в 1365 году, когда генуэзцы завладели Солдайей (Судаком), и позднее.

    И едва ли можно усомниться в том, что Мамай, в отличие от золотоордынских правителей, находился в теснейшем союзе с генуэзцами, и, в частности, его зафиксированные в приведенной выше армянской записи «сборы» в 1365 году в очередной поход на Золотую Орду проходили, по всей вероятности, при активной поддержке генуэзцев; как пишет в своем исследовании Г.М. Прохоров, «с генуэзцами он (Мамай. — В.К.) мог расплачиваться землями своих крымских владений».[312]

    Но, как уже говорилось, неоднократные попытки Мамая захватить власть в Золотой Орде оказались тщетными. И тогда его направили на Русь.

    М.Н. Тихомиров доказал, что итальянцы, «фряги» русских источников, появляются в Москве и на севере Руси уже в первой половине XIV в., как показывает % грамота Дмитрия Донского. Великий князь ссылается на старый порядок, «пошлину», существовавшую еще при его деде Иване Калите, следовательно, до 1340 г. Великий князь жалует «Печорою» некоего Андрея Фрязина и его дядю

    Матвея. Обоих «фрязинов» привлекли на далекий север, в Печору, вероятно, поиски дорогих и ходовых товаров Средневековья: пушнины, моржовых клыков и ловчих птиц».[313]

    Отдельные купцы, — к тому же, конечно, покупавшие у великого князя за большую плату «лицензии», — разумеется, не представляли для Руси никакой опасности. Но появление их даже и на дальнем русском Севере свидетельствует о стратегической «устремленности» крымских «фрягов».

    Выше цитировалось сообщение «Сказания» о том, что Мамай шел на Москву, дабы изгнать русских князей и сесть на их место. Ханы Золотой Орды никогда не имели подобных намерений, и цель эта была поставлена, надо думать, генуэзцами.

    Все это объясняет главную «загадку»: почему Русь только один раз за почти два с половиной столетия «монгольской эпохи» вышла в широкое поле для смертельной схватки?.. В связи с этим нельзя не упомянуть, что преподобный Сергий Радонежский за какое-то время до Куликовской битвы отказался благословить великого князя на войну с Мамаем. В одной из рукописей жития величайшего русского святого приведено его прямое возражение Дмитрию Ивановичу: «…пошлина (исконный порядок, установление) твоя држит (удерживает, препятствует), покорятися ордынскому царю должно[314]». Нет оснований сомневаться, что преп. Сергий действительно сказал так. Однако, по всей вероятности, слова эти были произнесены за достаточно длительное время перед Куликовской битвой, когда, надо думать, в Троицкой обители еще не знали со всей ясностью, что представляет собой в действительности Мамай, и видели в нем «традиционного» хана Золотой Орды, «царя».

    Накануне же Куликовской битвы Сергий Радонежский сказал совсем иное: «Подобает ти, господине, пещися о врученном от Бога христоименито-му стаду. Пойди противу безбожных, и Богу помо-гающи ти, победиши».

    В связи с этим весьма многозначительно то место из «Сказания», в котором сообщается о реакции рязанского князя Олега на выступление Дмитрия Ивановича против Мамая. Я стремился на протяжении своей работы цитировать «Сказание» в подлиннике, полагая, что древнерусская речь понятна и без перевода. Но эпизод с Олегом сложен по своему языку, и потому даю его в переводе М.Н. Тихомирова.

    Узнав о решении Московского князя, Олег говорит: «Я раньше думал, что не следует русским князьям противиться восточному царю. А ныне как понять? Откуда такая помощь Дмитрию Ивановичу?..» И бояре его (Олега. — В.К.) сказали ему: «…в вотчине великого князя близ Москвы живет монах, Сергием зовут, очень прозорливый. Тот вооружил его и дал ему пособников из своих монахов».[315]

    Уже говорилось, что Куликовская битва имела всемирное значение. Об этом провозглашено в «Задонщине» (близкий текст есть и в списках «Сказания»). После победы Руси, утверждается здесь, «шибла понеслась слава к Железным Вратам и к Караначи (Орнач, Ургенч), к Риму и к Кафе по морю, и к Торнаву и оттоле ко Царьграду». Таким образом, указаны три «направления» пути славы: на восток — к Дербенту (Железные Ворота) и Ургенчу (столице Хорезма), которые входили тогда в «монгольский мир», на запад, в католический мир — к Риму через Кафу (связывание Кафы с папским Римом многозначительно), и на православный юг — через древнюю болгарскую столицу Тырново к Константинополю.

    Кто-либо может подумать, что утверждение о столь широком распространении «славы» представляет собой только торжественную риторику — и глубоко ошибется, ибо весть о разгроме Мамая достигла и намного более дальних городов, нежели названные в «Задонщине». Так, об этом писал в расположенном в 1500 км к югу от Ургенча, уже недалеко от Индийского океана, городе Ширазе виднейший персидский историк конца XIV — начала XV века Низамад-дин Шами. И на другом направлении эта слава достигла города, расположенного в 1500 км к югу от Константинополя: о разгроме Мамая сказано в трактате жившего в Каире выдающегося арабского историка Ибн Халдуна (1332–1406).[316] Что же касается Константинополя, огромное значение Куликовской битвы сознавали там во всей полноте; это показано в уже упоминавшемся замечательном труде Г.М. Прохорова «Повесть о Митяе. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы» (1978).

    У нас нет прямых сведений о реакции Рима на великую битву, но выше приводилось суждение много работавшего в итальянских архивах С.П. Карпова о неизученных «богатствах» тамошних материалов, которых хватит «не одному поколению историков и архивистов». Впрочем, мы располагаем вполне достаточными для понимания существа дела сведениями из германской части католического мира. О Куликовской битве писал, например, ее современник монах-франци-сканец и хронист Дитмар Любекский, а позднее «обобщающую» характеристику в своем сочинении «Вандалия» дал ей виднейший германский историк XV века Альберт Кранц, который являлся «деканом духовного капитула» Гамбурга — то есть вторым лицом в католической иерархии этого германского города:

    «В это время между русскими и татарами произошло величайшее в памяти людей сражение… Победители русские захватили немалую добычу… Но недолго русские радовались этой победе, потому что татары, соединившись с литовцами, устремились за русскими, уже возвращавшимися назад, и добычу, которую потеряли, отняли и многих из русских, повергнув, убили. Было это в 1381 г. (ошибка на один год. — В.К.) после рождения Христа. В это время в Любеке собрался съезд и сходка всех городов общества, которое называется Ганза».[317]

    Сведения о битве и были получены, очевидно, от ганзейских купцов, торговавших с Новгородом, о чем убедительно писал С.Н. Азбелев, специально изучавший вопрос о роли новгородцев в Куликовской битве.

    В сообщении Альберта Кранца, доказывает С.Н. Азбелев, речь идет «о нападении литовского войска на новгородский отряд, возвращавшийся… в Новгород вдоль литовского рубежа. Весьма возможно, что справедливо и дополнительное указание Кранца, который пишет, что в этом нападении участвовали также и татары: часть бежавших с Куликова поля татар могла присоединиться к литовским отрядам… Сохранилась запись Епифания Премудрого, датированная 20 сентября 1380 г. (т. е. через 12 дней после Куликовской битвы): «…весть приде, яко литва грядут с агаряны» (т. е. с татарами)… однако столкновение с новгородцами, очевидно, исчерпало военный потенциал литовского войска».[318]

    Германская «информация» о великой битве особенно существенна в том отношении, что иерарх католической церкви Альберт Кранц явно недоволен победой русских в «величайшем в памяти людей» (по его определению) сражении и не без злорадства сообщает о мести победителям, стремясь к тому же преувеличить ее действительные масштабы и значение.

    Между тем в монгольском мире (например, в упомянутой ширазской хронике), не говоря уже о византийском, православном мире, разгром Мамая был воспринят совсем по-иному. И тут нельзя не вспомнить суждения о смысле Куликовской битвы, принадлежащие С.М. Соловьеву.

    В своей знаменитой «Истории…» он писал, что «такой битвы, как Куликовская, еще не бывало прежде на Руси; от подобных битв давно уже отвыкла Европа. Побоища подобного рода происходили… в начале так называемых средних веков… во время страшных столкновений между европейскими и азиатскими народами… Куликовская победа… была знаком торжества Европы над Азиею…» Она должна была «решить великий в истории человечества вопрос — которой из этих частей света восторжествовать над другою? Таково всемирно-историческое значение Куликовской битвы».[319]

    В этом несомненно ложном истолковании всемирно-исторического значения (опять-таки — несомненного!) Куликовской битвы выразилось, во-первых, мощное воздействие идеологии Запада (С.М. Соловьев, в сущности, преподносит Европу в качестве безусловного воплощения добра, а Азию — как бы «абсолютного зла»), и, во-вторых, недостаточная изученность реальной истории XIV века. Многочисленнейшие отдельные факты и, шире, тенденции этой истории, представленные на предыдущих страницах, опровергают господствующее до сих пор понимание Куликовской битвы как противоборства Руси с Золотой Ордой или — в глобальном смысле — Европы с Азией.

    Мамаева орда, конечно, имела азиатское происхождение, но всецело оторвавшийся и отчужденный от монгольского государства Мамай вступил в теснейший союз с генуэзцами Кафы, то есть с авангардной силой Запада, и стал выполнять его волю, его «задания», включился, в ту политику, или, вернее, геополитику, которую Запад, руководимый папством, осуществлял в XIV столетии на всем протяжении «линии», отделявшей его от православной цивилизации.

    В повестях и сказаниях конца XIV — начала XVI века не раз с полной определенностью утверждается, что Мамай имел целью сокрушение Православия, что он шел на Русь, дабы «разорити Православную Веру и оскверънити Святые Церкви и всему Христианству хощеть покорену от него быти».

    Особенно примечательно в этом отношении одно место из «Слова о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русского» (ввиду архаичности текста цитирую перевод М.А. Салминой): «Мамай же, подстрекаемый лукавыми советниками, которые христианской веры держались, а сами творили дела нечестивых (о том, кто же были эти «советники», стоит поразмыслить… — В.К.), сказал князьям и вельможам своим: «Захвачу землю Русскую, и церкви христианские разорю…».[320]

    Золотая Орда вовсе не преследовала подобную цель; более того, XIV–XV века были периодом высочайшего расцвета Православия на Руси, что доказывается, например, в известном сочинении «Святые Древней Руси» Георгия Федотова — хотя этот автор, будучи принципиальным «западником», крайне негативно относился к Золотой Орде.

    И еще одно. В знаменитом сборнике Владимира Даля «Пословицы русского народа» содержится (даже в двух вариантах) пословица: «Много нам бед наделали — хан крымский да папа римский» (издание 1957 г., с. 348; см. также с. 144). Объединение, сближение столь далеких друг от друга, казалось бы, не имеющих ничего общего источников «бед» было бы не очень логично, если бы не имела места та историческая реальность, о которой идет речь и которая запечатлелась так или иначе в сказаниях о Куликовской битве, где связаны, соединены хозяин Крыма Мамай, «фряжская» Кафа и Рим. Я отнюдь не утверждаю, что приведенная пословица непосредственно «отразила» реальность 1380 года, но все же считаю возможным усматривать в ней связь и с этой реальностью, след своего рода исторической прапамяти о ней.

    В свете всего вышеизложенного становится всецело ясной «загадка», о которой мы говорили в самом начале: почему Русь почти полтора столетия не вступала в противоборство с Золотой Ордой, а против Мамая вышла на бой столь решительно. Точно так же ясно и позднейшее — столетнее — «покорство» Руси Золотой Орде.

    Но, как уже отмечалось, набег Тохтамыша на Москву через два года после Куликовской битвы вроде бы категорически противоречит предлагаемому пониманию исторической ситуации. И господствует представление, что этот набег был своего рода местью за поражение Мамая и актом восстановления якобы утраченной Золотой Ордой власти над Русью, хотя два описанных выше русских посольства к Тохтамышу — осенью 1380 года, сразу после битвы, и в начале 1381 года, после окончательного разгрома Мамая самим Тохтамышем — свидетельствуют, что Москва вовсе не имела намерения разорвать свои вассальные отношения с Золотой Ордой.

    Пути к пониманию существа дела достаточно четко намечены в уже упомянутом исследовании И. Б. Грекова «Восточная Европа и упадок Золотой Орды» (1975), где показано, что Куликовская победа коренным образом изменила все соотношение сил.

    Дмитрий Донской стал после нее, писал исследователь, «наиболее могущественной политической фигурой Восточной Европы», что особенно очевидно выразилось в событиях в Великом княжестве Литовском: «Если накануне битвы лишь отдельные литовско-русские князья (речь идет о Гедиминовичах, правивших на землях с русским, точнее, с западнорусским населением. — В.К.) сотрудничали с Москвой… то после победы на Куликовом поле заметно сократилось число активных сторонников Ягайло в Литовской Руси, а вместе с тем резко увеличился круг явных союзников Дмитрия Донского из среды феодалов, православного духовенства и горожан Литовско-Русского государства».

    Особенно существенно, что активным сторонником прочного союза с Москвой явился князь Кейстут (сын Гедимина, дядя Ягайлы), о чем подробно говорится и в книге И.Б. Грекова, и в развивающем эти ее идеи тщательном исследовании украинского историка Ф.М. Шабульдо «Земли Юго-Западной Руси в составе Великого княжества Литовского (Киев, 1987), который пишет, в частности:

    «В октябре 1381 г. князь Кейстут, опираясь на поддержку группировавшихся вокруг него русских и литовских феодалов, захватил Вильно и отстранил от власти Ягайло, дискредитировавшего себя союзом с Мамаем. Став великим князем литовским, Кейстут проводил политику сближения с Московским великим княжеством». (С. 132.)

    Если ранее Русь постоянно ослаблял непрекращавшийся натиск со стороны Литвы, то после Куликовской победы Москва обрела возможность стать объединяющим центром Восточной Европы в целом. Очень характерно, что ближайшим сподвижником Дмитрия Ивановича стал тогда литовский князь Остей — внук того самого Ольгерда, который многократно предпринимал агрессивные походы на Москву; и особенно знаменательно, что именно Остею Дмитрий Иванович — который, как сказано в летописи, сам «не подъя рукы на царя» — поручил возглавить оборону Москвы во время набега Тохта-мыша!

    Выразившееся в обрисованных только что фактах небывалое до того возвышение роли Москвы, надо думать, глубоко обеспокоило искушенного в политических делах Тохтамыша, и он счел необходимым нанести жестокий удар по Москве, опасаясь дальнейшего расширения ее политической роли и роста ее могущества. Почти одновременно с набегом Тохтамыша, в том же августе 1382 года, Ягайло в Литве сумел свергнуть и убить союзника Москвы Кейстута…

    И то и другое являло собой, конечно, поражение Москвы; однако плоды победы на Куликовом поле, во всем ее охарактеризованном выше значении и смысле, эти поражения не перечеркивали. Московская Русь обрела в этой победе незыблемую основу грядущей великой мировой державы, что стало выявляться уже при Иване III. Это было бы, конечно, невозможно, если бы Дмитрий Иванович выходил на Куликово поле, чтобы не платить большую дань Мамаю (а именно так, увы, толкуют причину столкновения многие нынешние историки).

    Стоит в связи с этим сказать, что сам поэтический образ Куликовской битвы в «Сказании о Мамаевом побоище» представляет ее как грандиозное, прямо-таки «геологическое» потрясение. Накануне битвы — воистину прекрасное природное бытие: «…осень же бе тогда долга, и днем летним еще сияющим и теплота бысть и тихость»; однако на рассвете 8 сентября «земля гремит, а ту грозу подает на восток до моря, назапад же паки до Дуная. Поле же то Куликово пригибающися, вострепета лузи (луга) и болота, реки и езера из мест своих выступиша…» Слово здесь как бы само по себе воплотило осознание великого значения битвы…

    Господствующее представление о Куликовской битве, в сущности, сводит ее к «внутреннему» конфликту в Золотой Орде: одно из входивших в эту Монгольскую империю государственных образований «взбунтовалось» против верховной власти… На деле же, как я стремился показать, Русь в 1380 году выступила против, в полном смысле слова, всемирной силы, в которой объединились воля авангарда тогдашнего Запада и мощь азиатского воинства. И Куликовская битва явилась непосредственным выходом Московской Руси на мировую арену и победоносным ее утверждением во всемирной истории — о чем, в частности, осязаемо свидетельствуют отзвуки этой битвы на громадном евроазиатском пространстве от Гамбурга до Шираза (о чем есть точные сведения). Этот истинный смысл сражения на Непрядве всегда так или иначе присутствовал в национальном сознании, но начиная с XVIII века историки, находившиеся под своего рода излучением западной идеологии, затемняют его, толкуя великую битву как попытку свержения азиатской золотоордынской власти, к тому же не достигшую своей цели попытку.

    Не исключено, что те или иные читатели воспримут как некую странность или даже нелепость свершившееся в 1370-х годах объединение Запада (прежде всего — в лице генуэзцев) с азиатской Мамаевой ордой в походе на Русь. Но есть ведь и другой, позднейший и не менее яркий пример: объединение Запада с Турецкой империей в Крымской войне против России в 1830-х годах (и опять-таки «узел» — Крым!). Сопоставление этих событий способно многое прояснить. И такого рода ситуация может возникнуть и в наше время. Куликовская битва — не только слава прошлых времен, но и урок на будущее.

    В истории можно обнаружить поистине удивительные соответствия и переклички. Как показано выше, одним из виднейших деятелей эпохи Куликовской битвы был москвич итальянского происхождения Захарий Тютчев. А наиболее глубокое понимание сущности Крымской войны 1830-х годов высказал его прямой потомок (в пятнадцатом поколении) Федор Тютчев, который затем в качестве главного советника министра иностранных дел A.M. Горчакова сыграл самую весомую роль в дипломатическом преодолении тяжких последствий этой войны; все это подробно освещено в моей книге «Тютчев» (1988, 2-е изд. — 1994).

    Как ни странно (и как ни прискорбно), преобладающее большинство русских людей не имеет верного представления о Крымской войне, которая была атакой на Россию объединившихся сил Запада и Востока. Авторитетный — и, надо признать, весьма объективный — английский историк Алан Тейлор писал об этой войне через сто лет после нее, в 1954 году:

    «Крымская война… стоила жизни почти полумиллиона (! — В.К.) человек, и общее число потерь превысило потери, понесенные в результате любой войны из тех, что велись на протяжении ста лет после Венского конгресса (то есть на протяжении 1815–1914 годов. — В.К.)… Из пяти вторжений в Россию, совершенных в современную эпоху — вторжение Наполеона в 1812 году, Англии и Франции (разумеется, совместно с Турецкой империей. — а/С.) в 1854 году, Германии — в 1916–1918 гг., держав Антанты — в 1919–1920 гг., Гитлера — в 1941 г. — это было, безусловно, самое успешное. После 1856 года Россия оказывала на европейские дела меньше влияния, чем в любой период…» (Тейлор А. Дж. П. Борьба за господство в Европе. — М., 1958. С. 120.— Курсив мой. — В.К.)

    То, что Тейлор сформулировал в 1950-х годах, Тютчев высказал еще в 1850-х, и он глубоко и остро воспринимал вроде бы неожиданный и даже несообразный союз христианских стран Запада с мусульманской Турцией против христианских же России и славянских народов, выразив свое отношение к этому союзу, в частности, в саркастическом и гневном стихотворении под названием «Современное»:

    Флаги веют на Босфоре, Пушки празднично гремят, Небо ясно, блещет море, И ликует Цареград. И недаром он ликует: На волшебных берегах Ныне весело пирует Благодушный падишах. Угощает он на славу Милых западных друзей — И свою бы всю державу Заложил для них, ей-ей… Пушек гром и мусикия!

    Здесь Европы всей привал, Здесь все силы мировые Свой справляют карнавал… Как в роскошной этой раме Дивных гор и двух морей Веселится об исламе Христианский съезд князей! И конца нет их приветам, Обнимает брата брат… О, каким отрадным светом Звезды Запада горят!.. Только там, где тени бродят По долинам и горам И куда уж не доходят Эти клики, этот гам, — Только там, где тени бродят, Там, в ночи, из свежих ран Кровью медленно исходят Миллионы христиан…[321]

    Уместно обратиться здесь и к творчеству выдающегося современного поэта Юрия Кузнецова, который, пожалуй, более чем кто-либо продолжает тютчевские традиции. В 1986 году он создал стихотворение «Петрарка», имеющее прямое отношение к обсуждаемым проблемам. В главе «Византийское и монгольское «наследства» в судьбе России» было показано, что «великий гуманист» Франческо Петрарка (1304–1374) яро призывал генуэзцев громить «малодушных гречишек» и вообще «выкорчевать» их «позорную империю» — Византию. В другом своем послании в Геную, отправленном незадолго до Куликовской битвы, он писал о массе привезенных генуэзцами из «Скифии» (то есть, в частности, из Руси) рабов как об отвратных «недочеловеках»; Петрарку возмущал не сам факт работорговли, но обилие на улицах Генуи «люда» со «скифскими чертами».

    В поэтическом мире стихотворения Юрия Кузнецова «гуманист» XIV века Петрарка «перенесен» в 8-ю итальянскую армию, которая в конце 1942 года пришла на Дон и вскоре была полностью разгромлена недалеко от Куликова поля, куда в 1380 году также заявились соплеменники Петрарки (их в Мамаевом войске было, очевидно, немного, но их политическая роль была первостепенной). Вот это подлинно гуманистическое стихотворение, предваренное эпиграфом: Петрарка. И вот непривычная, но уже нескончаемая вереница подневольного люда того и другого пола омрачает этот прекраснейший город скифскими чертами лица и беспорядочным разбродом, словно мутный поток чистейшую реку; не будь они своим покупателям милее, чем мне, не радуй они их глаз больше, чем мой, не теснилось бы бесславное племя по здешним узким переулкам, не печалило бы неприятными встречами приезжих, привыкших к лучшим картинам, но в глубине своей Скифии вместе с худою и бледною Нуждой среди каменистого поля, где ее (Нужду) поместил Назон, зубами и ногтями рвало бы скудные растения. Впрочем, об этом довольно.

    Петрарка. Из письма Гвидо Сетте, архиепископу Генуи. 1367 г. Венеция

    Так писал он за несколько лет
    До священной грозы Куликова.
    Как бы он поступил — не секрет,
    Будь дана ему власть, а не слово.
    Так писал он заветным стилом.
    Так глядел он на нашего брата.
    Поросли б эти встречи быльем,
    Что его омрачали когда-то.
    Как-никак шесть веков пронеслось
    Над небесным и каменным сводом.
    Но в душе гуманиста возрос
    Смутный страх перед скифским разбродом.
    Как магнит потянул горизонт,
    Где чужие горят Палестины.

    Он попал на Воронежский фронт И бежал за дворы и овины. В сорок третьем на лютом ветру Итальянцы шатались как тени, Обдирая ногтями кору Из-под снега со скудных растений. Он бродил по тылам, словно дух, И жевал прошлогодние листья. Он выпрашивал хлеб у старух — Он узнал эти скифские лица. И никто от порога не гнал, Хлеб и кров разделяя с поэтом. Слишком поздно других он узнал. Но узнал. И довольно об этом.

    Выше приводились суждения из «ранних» сочинений выдающегося английского историософа Арнольда Тойнби, в которых он «оправдывал» завоевание Западом восточноевропейских земель, не входивших в пределы православной цивилизации и, по сути дела, «замалчивал» факты мощной западной агрессии в отношении самой этой цивилизации — то есть прежде всего Руси-России.

    Но в написанном позднее, в 1952 году, кратком рассуждении «Россия и Запад» Тойнби сумел преодолеть свою прежнюю, скажем так, «слепоту», 1941-й год словно бы заставил его открытыми глазами вглядеться в историю и «заметить», что русские земли «были оккупированы западными армиями в 1941, 1915, 1812,[322] 1709 и 1610 годах». (Тойнби А.Дж. Цивилизация перед судом истории — М., 1995. С. 156); далее Тойнби упомянул и о более ранних атаках Запада на Русь, к которым мы еще вернемся.

    Прежде необходимо со всей определенностью сказать, что в историографии явно господствует сугубо поверхностное и узко «политическое» представление о Великой войне, начавшейся 22 июня 1941 года. Ее толкуют только как порождение «гитлеризма», то есть явления, существовавшего в Германии в 1920—1940-х гг., а страны Запада в целом рассматриваются лишь как «жертвы» этого самого гитлеризма, якобы всеми силами боровшиеся против него. В действительности реальное, могущее считаться выражением воли страны сопротивление имело место только в части Югославии и в Греции.

    Десяток (из общего числа двух с половиной десятков) стран Запада непосредственно участвовали в войне против России (СССР), открыто объявляя об этом и отправляя на русский фронт свои воинские силы (Италия, Испания, Дания, Норвегия, Финляндия, Венгрия, Румыния, Словакия, Хорватия). А почти все остальные западные страны так или иначе обеспечивали этот фронт оружием, боеприпасами, продовольствием и т. п.

    Впрочем, подробное изложение проблемы будет дано, естественно, в другом томе этого моего сочинения — «История России в XX веке. Опыт беспристрастного исследования». Здесь же скажу только, что Тойнби — и это делает ему честь — смог вскоре после окончания войны 1941–1945 годов осознать ее глубокий исторический смысл, поставив ее в один ряд с войнами 1709, 1812 гг. и т. д.

    Более того: заново осмыслив в свете этой войны тему «Россия и Запад», Тойнби совсем иначе, чем ранее, понял соотношение Запада и остального мира в целом: «Западный человек, — написал в 1952 году английский историософ, — который захочет разобраться в этой теме, должен будет хотя бы на несколько минут покинуть «свою кочку» (вот именно! — В.К.) и посмотреть на столкновение между остальным миром и Западом глазами огромного большинства человечества. Как бы ни различались между собой народы мира… на вопрос западного исследователя об их отношении к Западу все — русские и мусульмане, индусы и китайцы, японцы и все остальные — ответят одинаково. Запад, скажут они — это агрессор… У большинства западных людей эти обвинения вызовут удивление, шок и печаль и даже, вероятно, возмущение (как и, добавлю от себя, у «западнически» настроенных жителей России — В.К.)… Мы слишком легко забываем, что германцы, напавшие на своих соседей, включая Россию, в Первой мировой войне и повторившие свою агрессию во Второй, тоже принадлежат к Западу… И, без сомнения, суждение мира о Западе определенно подтверждается в последние четыре с половиной столетия… За все это время мировой опыт общения с Западом показывает, что Запад, как правило, всегда агрессор». (С. 156, 157.)

    Тойнби отнес начало агрессии Запада против остального мира к рубежу XV–XVI веков («последние четыре с половиной века», отсчитывая от 1952 года), но Россия, не отделенная от Запада морями и океанами, стала испытывать его агрессию, как писал далее Тойнби, намного ранее, — «в XIII веке, после нашествия татар на Русь. Татарское иго (вернее, непосредственное монгольское присутствие на Руси. — В.К.) продолжалось недолго, ибо татары были степными кочевниками и не могли укорениться в русских лесах и полях. В результате… Русь потерпела убытки, в конце концов, не столько от татар, сколько от западных соседей, не преминувших воспользоваться ослаблением Руси, для того чтобы отрезать от нее и присоединить к западнохристианскому миру западные русские земли… Только в 1945 году России удалось возвратить себе те огромные территории, которые западные державы отобрали у нее в XIII и XIV веках». (С. 157.)

    Последняя фраза не вполне точна, поскольку отторгнутые в XIII–XIV вв. Русские земли были почти целиком возвращены еще в XVIII веке (и вновь отторгнуты — до 1945 года — во время революции): Но в принципе Тойнби вполне прав. И нетрудно понять, что осознанное английским мыслителем реальное соотношение Руси и Запада объясняет, почему Куликовская битва, которая вроде бы была битвой с азиатским воинством, по внутренней своей сути являлась результатом акции Запада, сумевшего направить на Русь Мамая и Ягайло..

    В деле понимания хода истории уместны два различных, даже противоположных «метода»: глубокое осмысление определенного исторического «начала», в котором, как в зерне, заложено последующее, грядущее развитие, и, напротив, пристальное внимание к тому или иному «итогу», плоду длительного движения истории.

    На первых страницах этой главы моей книги говорилось, что истинная суть деятельности Александра Невского особенно ясно раскрывается в свете произошедшей намного позже (почти через 120 лет после его кончины) Куликовской битвы. И это было по-своему осознано еще в давние времена; в одном из повествований о житии благоверного князя Александра речь идет о «чуде», свершившемся в ночь на 8 сентября 1380 года у его гробницы во Владимире: «…два старца честна изыдоста от святаго олтаря и приидоста ко гробу блаженнаго Александра и глаголаста: «О господине Александре, востани и ускори на помощь правнуку своему, великомю князю Дьмитрию…» И в той час святый великий князь Александр воста из гроба и… со обема старцема вскоре невидимы быста» (то есть перенеслись на Куликово поле).

    Собственно говоря, определившая всю последующую историю Руси роль Александра Ярославича вполне «наглядно» и, в сущности, неоспоримо выразилась в том, что именно его прямые потомки оказались, в конечном счете, во главе исторического движения Руси, — несмотря на все нелегкие препятствия.

    Дело в том, что с точки зрения тогдашнего порядка престолонаследия судьба потомства Александра сложилась очень неблагоприятно. После его кончины Русью правили, как и полагалось, его младшие братья Ярослав и затем Василий (до его смерти в 1276 году). Далее власть законно перешла к сыновьям Александра — князьям Дмитрию и затем Андрею. Однако ко времени кончины Андрея Александровича в 1304 году ни у него, ни у умершего ранее, в 1294 году, Дмитрия не осталось наследников, — их сыновья скончались в юном возрасте…

    И «династия» Александра Невского в 1304 году как бы бесповоротно пресеклась. Хотя имелись налицо пятеро его внуков — Юрий, Иван и малолетние Борис, Александр и Афанасий Даниловичи, — все они были сыновьями самого младшего сына Александра, Даниила, который до своей кончины, свершившейся в 1303 году (то есть раньше смерти Андрея), правил еще не столь уж значительным тогда Московским княжеством и, скончавшись раньше своих старших братьев, не «успел» занять великокняжеский престол. И, согласно традиции, его сыновья не имели прав на великое княжение Владимирское.

    Великим князем Владимирским в 1305 году стал тверской (Тверь была в то время намного более значительным городом, чем Москва)[323] князь Михаил — сын одного из младших братьев Александра Невского, Ярослава Ярославича, который — в отличие от Даниила — побывал великим князем.

    Но внук Александра Невского, князь Московский Юрий Данилович, не был согласен с таким решением — надо думать, именно как потомок, наследник своего великого деда. И между Михаилом Тверским (а после его гибели — его сыном Дмитрием) и, с другой стороны, Юрием Московским началась долгая и упорная борьба за верховную власть.

    К сожалению, с давних пор господствует сугубо тенденциозная «оценка» соперников в этой борьбе: Михаил Тверской преподносится как благородный и бескорыстный «рыцарь», а Юрий Московский — в качестве низменного злодея. Между тем многочисленные исторические факты дают все основания для вывода, что соперники, как говорится, стоили друг друга, и речь должна идти, если уж на то пошло, не о превосходстве одного из соперников, но о присущей им обоим шаткости нравственных устоев, порожденной всей ситуацией эпохи монгольской власти над Русью.

    Так, из летописей известно, что Михаил Тверской еще задолго до своего столкновения с Юрием Московским, в конце 1280—1290-х годах, вел борьбу за власть с сыном Александра Невского Андреем (вполне «законным» великим князем!), — притом даже обращался за поддержкой к монгольскому темнику Ногаю, который сумел тогда захватить («незаконно»!) огромную власть в Орде; все это подробно показано в классическом исследовании А.Н. Насонова «Монголы и Русь».

    Когда же в 1299–1300 годах Ногай был разгромлен и убит законным ханом Золотой Орды Токтой, Михаил предпочел помириться и вступить в союз с тем же самым Андреем Александровичем, с которым он ранее враждовал… И перед смертью, постигшей его в 1304 году, Андрей назвал своим преемником Михаила, и тот отправился в Золотую Орду к хану Токте за «ярлыком» на великое княжение.

    В то же время, о чем уже сказано, внук Александра Невского Юрий Данилович полагал, что именно он — после кончины последнего Александровича, Андрея, — должен стать великим князем и также явился к Токте. Однако вопрос был решен ханом в пользу Михаила.

    Юрий, очевидно, резко высказал свое несогласие, и, возвратившись из Орды, Михаил тут же «пошел ратью» на Москву, чтобы раздавить непокорного соперника. Его поступок явился первой военной акцией в противоборстве с Юрием, и уже из одного этого вполне ясно, что столь широко распространенное до сих пор категорическое «предпочтение» Михаила Юрию сомнительно.

    Как же возникла своего рода «идеализация» тверского князя? После позднейшей жестокой казни Михаила в Орде (в 1318 году; об этом еще будет речь) в Твери была создана трагическая повесть «Убиение великого князя Михаила Ярославича», которая, вполне естественно, создавала высоко положительный образ князя-мученика. А впоследствии «либеральная» историография и публицистика, всячески осуждавшая «собиравших» Русь московских правителей за их стремление к твердому единовластию, опираясь на эту повесть, постоянно противопоставляла Михаила Тверского и его сыновей москвичам Юрию и Ивану (Калите) Даниловичам, которых наделяли всеми возможными пороками.

    Чтобы яснее увидеть тенденциозность этого противопоставления, проследим действия Михаила Тверского в годы его великого княжения. Его поход на Москву в 1305 году с целью усмирить или даже уничтожить своего соперника Юрия был отражен, но через два года Михаил «ходил в другие (во второй раз. — В.К.) к Москве ратью, всею силою, и бысть бои у Москвы… и града не взяше, и не успевше ничто же, възвратишася».

    На некоторое время Михаил прекратил свои атаки на Юрия, но затем, — по-видимому, в 1311 году, — сын Михаила «Дмитреи Михаилович Тферскии, собрав вой многи, и хоте ити ратью… на князя на Юрья, и не благослови его Петр митрополит». А позднее — при новом хане, Узбеке, — Михаил Тверской прибег к «крайнему» средству в борьбе с Юрием. Проведя два года в Орде, он заручился там поддержкой, и в 1315 (или 1316) году «прииде из Орды князь великий Михаиле, а с ним посол Тяите-мерь и татарове силны, и много зла учинили в Русской земли». То есть опять-таки именно Михаил в своем конфликте с Юрием первым привел на помощь ордынскую воинскую силу!

    Уже затем отправился за помощью в Орду Юрий, и ему удалось склонить хана Узбека на свою сторону (можно предположить, что Михаил ранее заручился поддержкой не самого хана, но тех или иных властных лиц в Орде). И в 1317 году Узбек неожиданно передал — правда, ненадолго — великое княжение Владимирское Юрию и выдал за него свою сестру Кончаку.

    Михаил не признал верховенства Юрия, и в конце 1317 года уже как раз «Юрьи Даниловичь приходил ратью великою к Твери… бои велик, сеча зла, и… князь Михаиле изможе (осилил), и побита московскую рать, а иныа разбегошася, а князя Бориса (младший брат Юрия. — В.К.) яша руками и Кончака, княгиню Юрьеву, и поведоша их в Тферь, и тамо зельем уморена бысть Кончака, княгиня великаа Юрьева, сестра царева» (хана Узбека).

    Версия об отравлении Михаилом ханской сестры была, вероятнее всего, клеветой, но так или иначе обоих князей вызвали в Орду на «суд». Михаил был признан виновным в различных «грехах» и убит при участии Юрия (точнее, его людей). Это — конечно же, отвратительное — завершение борьбы Михаила и Юрия стало основой для их категорического противопоставления. Однако нельзя забывать, что ведь и Михаил в своей борьбе не брезговал никакими средствами и, по всей вероятности, не остановился бы перед убийством Юрия, — что и сделал позднее (о чем — ниже) его старший сын Дмитрий. Жестокая борьба между двумя княжескими ветвями — Ярославичами и Александровичами — была обоюдной, и к тому же, как уже говорилось, Михаил первым применил в этой борьбе свою воинскую, а затем даже ордынскую силу.

    Говоря обо всем этом, я отнюдь не преследую цель принизить Михаила Тверского и возвысить — за его счет — Юрия. В конце концов, тверской князь искупил все свои грехи истинно мученической кончиной, принятой им, согласно его житию, с высокой духовной твердостью, — что и дало основание для причисления его к лику святых мучеников. Нельзя не сказать также, что Юрий, конечно, опорочил себя участием в казни Михаила, продиктованной ханом, — между тем как убийство самого Юрия было личным возмездием Михайлова сына за смерть отца.

    И мои возражения против господствующей трактовки конфликта Михаила и Юрия (и последующих столкновений тверских и московских князей) призваны только скорректировать «либеральную» историографическую традицию, задачей которой являлась дискредитация стремившихся установить твердую власть на Руси московских князей; всестороннее «очернение» Юрия явно было для этой традиции средством, способом идеологического воздействия.

    Ни в коей мере не подвергая сомнению тот факт, что Михаил Тверской — трагический герой русской истории, нельзя вместе с тем согласиться с превращением Юрия Московского в своего рода скопище всяческого зла. Так, в частности, Юрий преподносится как бесстыдный своекорыстный «холоп» Орды, который за свою рабскую преданность и был, мол, в 1317 году награжден великим княжением Владимирским. Между тем уже в 1322-м хан Узбек лишил Юрия верховной власти (конкретная причина этого историками не выяснена, но существен сам факт) и передал ее не кому-нибудь, а старшему сыну убитого Михаила — Дмитрию! Притом, получив власть, Дмитрий при первой же своей встрече с Юрием 21 ноября 1325 года (она состоялась в той же Орде) без всяких разбирательств убил его. Правда, сам Дмитрий через девять месяцев, 15 сентября 1326 года, был убит там же, в Орде. В этом усматривают ханское наказание за убийство Юрия, но такая версия едва ли основательна.

    Во-первых, именно хан Узбек ранее отстранил Юрия от великого княжения; во-вторых, неправдоподобно, что наказание Дмитрию последовало лишь спустя почти год после убийства Юрия; в-третьих, известно, что вместе с Дмитрием был тогда убит в Орде князь Новосильский Александр, явно не имевший никакого отношения к гибели Юрия. И не исключено, что оба князя — Дмитрий Тверской и Александр Новосильский — были убиты в результате какой-либо ссоры, и уж, во всяком случае, не по повелению хана Узбека, который после убийства Дмитрия тут же передал великое княжение другому, младшему сыну Михаила Тверского Александру, а не младшему брату Юрия Московского — Ивану (Калите).

    Итак, после очень краткого — с 1317 по 1322 год — правления Юрия власть над Русью опять перешла к потомкам младшего брата Александра

    Невского — Ярослава, который, надо сказать, имел мало общего со своим великим старшим братом (и даже враждовал с ним).

    Однако вскоре же выявилась, можно сказать, полная «неспособность» Александра Михайловича к управлению страной в сложной ситуации того времени. Летом 1327 года к Александру прибыло ордынское «посольство» во главе с двоюродным братом хана Узбека, Чолханом, которого на Руси называли Шевкалом. Впоследствии возникла легенда, что Шевкал будто бы имел некие глобальные злодейские планы, но из первоначальных летописных сообщений ясно только, что присутствие ордынцев в Твери вызвало настороженность населения.

    Следует в связи с этим сказать, что многие люди неверно представляют себе монгольскую власть как непосредственно управлявшую городами Руси; на деле управление было «доверено» русским князьям, и даже сборщики дани — баскаки — находились на Руси только до 1270-х годов (хотя позже и имели место отдельные исключения). Поэтому появление в Твери многолюдного ордынского посольства породило напряженность.

    И частный — даже «курьезный» — случай привел к мощному бунту: «15 аугуста месяца… диакон тферитин, прозвище ему Дудко, поведе кобылицу младу и зело тучну, напоити ю на Волзе воды. Татарове же, видевше, отъяша ю, диакон же, съжаливъси зело, начат въпити, глаголя: «О мужи тферстии, не выдавайте!»… и поворотися град весь и весь народ в том часе събрася… и начаша избивати татар… и самого Шевкала убиша. И всех по ряду…»

    Есть основания полагать, что крайнее возмущение тверичей вызвало даже не само по себе «отъятие» кобылы, но намерение ордынцев (с русской точки зрения совершенно «пакостное») употребить ее — «молодую и очень тучную» — в пищу…

    Так или иначе бунт тверичей был заведомо «бессмысленным и беспощадным» (по пушкинскому слову); они или не понимали, или никак не хотели понять, что Орда неизбежно ответит жестоким возмездием (что тут же и произошло).

    Некоторые источники утверждают, что во главе бунта стоял будто бы сам великий князь Александр Михайлович, но это, несомненно, безосновательная выдумка. Другое дело, что после бунта Александр малодушно бежал из Твери в Псков и затем в Литву (его покойный брат Дмитрий был женат на дочери великого князя Литовского Гедимина) и только спустя десять лет, в 1337 году, отважился прибыть к хану Узбеку с «повинной». Поскольку хан, очевидно, сознавал, что Александр не мог поощрять столь бессмысленные действия тверичей в 1327 году, ему был возвращен пост великого князя Тверского, — но уже без добавления титула князя Владимирского… Кстати, на время «эмиграции» Александра хан утвердил великим князем Тверским его младшего брата, Константина, который затем, в 1337-м, уступил свое место возвратившемуся в Тверь старшему брату. Мне могут возразить, что через два года, в 1339 году, Александр был все же убит в Орде, но, как показал А.Н. Насонов (см. его Цит. соч., с. 102), это объяснялось связью Александра с Литвой, с которой в этом году Орда вела войну. К тому же великим князем Тверским снова стал в 1339-м брат Александра Константин..

    Определяя тверской бунт 1327 года как «бессмысленный», я прежде всего имею в виду, что он никак не мог способствовать освобождению от ордынской власти, — хотя те или иные историки толкуют его в качестве некоего важного шага на пути к независимости Руси. Как раз напротив: после неизбежной и тяжелейшей карательной акции хана Узбека (так называемая «Федорчукова рать» конца 1327 года) Тверь уже не проявляла непокорства по отношению к Орде.

    А в конце 1360-го — первой половине 1370-х годов тогдашний великий князь Тверской Михаил Александрович — сын того самого Александра, при котором в Твери разразился бунт, — вступил в теснейший союз с Мамаем и только после долгого и упорного воздействия со стороны Дмитрия Донского и даже прямой его войны с Тверью в 1375 году отказался от этого союза…[324]

    Вместе с тем нельзя не видеть, что бунт тверичей свидетельствовал о той неистребимой глубинной «воле», которая присуща русскому народу, и, между прочим, бунт этот лишний раз побуждает усомниться в правоте цитированного выше суждения В.О. Ключевского, согласно которому вплоть до 1380 года русскими людьми всецело владел-де «безотчетный ужас» перед ордынцами.

    Но вернемся к «проблеме» потомков Александра Невского. Хотя и принято считать, что и Юрий, и Иван Даниловичи «прислуживались» к ордынским ханам и, с другой стороны, вызывали у них особое сочувствие, на деле в течение почти трех десятилетий им не предоставлялось великое княжение Владимирское — за исключением одного краткого периода (как уже сказано, в 1317 году Юрий получил сей титул, но уже в 1322-м хан Узбек, по-видимому, счел свое решение ошибкой и передал верховную власть Дмитрию — сыну казненного четыре года назад Михаила Тверского).

    Бунт 1327 года, так сказать, дискредитировал князей Тверских, оказавшихся неспособными обеспечить «порядок», но Владимирский престол все же не был отдан Ивану Московскому, — хотя во многих сочинениях историков (и, увы, в энциклопедиях) ошибочно утверждается, что-де Иван Калита уже в 1328 году стал великим князем Владимирским (то есть «всея Руси»). В действительности Иван — в связи со значительным ростом Московского княжества к этому времени — стал называться в 1328 году «великим князем Московским» (подобно тому, как еще значительно ранее, с конца 1280-х годов, Михаил звался «великим князем Тверским»). А на владимирский престол был возведен тогда князь Суздальский Александр Васильевич — внук младшего брата Александра Невского, Андрея Ярославича. Надо подчеркнуть, что он — как внук младшего брата Александра Невского — имел меньше прав на верховную власть, чем Иван Данилович. И все-таки лишь после смерти Александра Васильевича, в 1332 году, Иван Данилович Калита стал великим князем Владимирским.

    Из вышеизложенного естественно сделать вывод, что потомки Александра Невского — вопреки мнению многих историков — вовсе не были такими уж «любимцами» Орды. И обретение Иваном Даниловичем в 1332 году верховной власти явилось закономерным итогом, плодом многолетней деятельности самого Ивана и его старшего брата Юрия, а вовсе не «подарком» хана Золотой Орды.

    Как уже сказано, к 1305 году ушли из жизни все сыновья и внуки Александра Невского — кроме сыновей младшего Александровича, Даниила. И именно они продолжили историческое творчество своего великого деда. Это, например, ясно выразилось в их взаимоотношениях с Церковью. Выше шла речь о том, что Александр Невский сумел, в сущности, «перетянуть» из Киева во Владимир тогдашнего главу Русской церкви — митрополита Киевского (с конца 1240-х до 1281 года) Кирила II. С 1252 года и до конца жизни Кирил чаще пребывал во Владимирской, чем в Киевской земле, а его преемник, митрополит Максим (1283–1305), уже сделал Владимир своей резиденцией.[325]

    Юрий и Иван Даниловичи, явно следуя завету деда, приложили все усилия для того, чтобы следующий митрополит, Петр (1308–1326), перешел из Владимира в Москву, и фактически это совершилось, а поскольку Петр скончался именно в Москве и был погребен в воздвигнутом с его благословения Московском Успенском соборе, его преемник митрополит Феогност (1328–1353) окончательно обосновался в Москве, которая тем самым стала духовной столицей Руси.

    К этому необходимо добавить, что соперник Юрия и Ивана Михаил Тверской, будучи в первое десятилетие правления митрополита Петра великим князем Владимирским, вступил с ним в поистине «легкомысленное» с его стороны противоборство.[326] В этом — как, впрочем, и во многом другом — выразилась несостоятельность политической линии князей Тверских, долго претендовавших на верховную власть над Русью.

    Совсем по-иному действовал Иван Данилович Калита, и в 1332 году, после кончины Александра Суздальского, у хана Узбека, в сущности, не было выбора, не было возможности признать великим князем всея Руси кого-либо еще кроме Ивана: остальные тогдашние князья слишком резко уступали ему по своему авторитету и попросту не сумели бы осуществлять управление, соблюсти «порядок» на Руси, — что было необходимо ведь и в интересах Золотой Орды.

    Здесь следует осветить один по-своему немаловажный вопрос. Как показано выше, в XII веке (фактически с 1157 года, «юридически» несколько позже) столица Руси переместилась из Киева во Владимир. Обычно считают, что после возвышения Ивана Калиты — то есть в 1332 году (дата 1328 неверна, так как «великим князем Владимирским» стал тогда князь Суздальский Александр) произошло новое перемещение столицы — в Москву. Но это не совсем так. И Иван Калита, и его сыновья-преемники — Семен Гордый и Иван II Красный (правивший до своей кончины в 1359 году) именовались «великими князьями Владимирскими», хотя пребывали в Москве (и имели второй, менее «важный» титул — «великие князья Московские»). То есть — пусть хотя бы только «юридически» — столицей все же оставался Владимир.

    И лишь при Дмитрии Донском титул «великий князь Московский» стал первостепенным, главным (идентичным титулу «великий князь всея Руси»). Поэтому следует признать, что Владимир так или иначе был «престольным городом» Руси в течение более двухсот лет, а Москва окончательно обрела статус столицы после Куликовской битвы. Смысл перемещения, центра Руси из Владимира в Москву нуждается в особом изучении; возможно, город на Клязьме предстал — в свете геополитической ситуации XIV века — как расположенный восточнее, чем было необходимо для столицы.

    Вместе с тем Иван Калита с 1332 года являлся — несмотря на то, что пребывал в Москве, а не во Владимире — правителем «всея Руси». Как четко сформулировала летопись, «седе князь великий Иван Даниловичь на великом княжении всеа Руси, и бысть оттоле тишина велика на 40 лет». Поскольку князем «всея Руси» Иван Калита стал в 1332 году, «тишина» (то есть мир) на Руси установилась, если быть вполне точным, не на 40, а на 42 года, — до, пользуясь выразительным летописным словом, розмирия с Мамаем, которое началось в 1374 году и о котором подробно говорилось выше (война с Мамаем, как мы видели, вовсе не являлась войной с Золотой Ордой).

    Начиная с Ивана Калиты потомки Александра Невского правили «всею Русью» более чем четверть тысячелетия, до 1398 года, — и среди них внук Ивана Калиты, Дмитрий Донской, и правнук последнего — Иван III Великий, и это наследование, как представляется, имело исключительно существенное значение.

    Я имею в виду отнюдь не «наследственность» в биологическом, или, точнее, антропологическом смысле, но продолжение государственной деятельности прямого предка правителей Руси XIV–XVI веков. Внуки, правнуки и т. д. Александра Невского, без сомнения, так или иначе соизмеряли все свои действия с его политической волей в отношении и Монгольской империи, и католического Запада, что воплотилось и в кровавой Куликовской битве 1380 года, и в бескровном отвержении Иваном III зависимости от хана Ахмата в 1480 году, — после чего, говоря уже цитированными словами отнюдь не являвшегося «поклонником» Руси Карла Маркса, «изумленная Европа… была ошеломлена внезапным появлением на ее восточных границах огромной империи…»


    Примечания:



    1

    Цит. по кн.: Пленков О.Ю. Мифы нации против мифов демократии. Немецкая политическая традиция и нацизм. — СПб., 1997. С. 141.



    2

    Урланис Б.Ц. Войны и народонаселение Европы. Людские потери вооруженных сил в войнах XVII–XX вв. (историко-стати-стическое исследование). — M., 1960. С. 234.



    3

    Урланис Б.Ц. Войны и народонаселение Европы. Людские потери вооруженных сил в войнах XVI! — XX вв. (историко-статистическое исследование). — М., 1960. С. 235–236.

    См.: Похлебкин В.В. Великая война и несостоявшийся мир. 1941–1945—1994. Военный и внешнеполитический справочник. — М., 1997. С. 15.



    15

    Преступные цели гитлеровской Германии в войне против Советского Союза. Документы, материалы. — М., 1987. С. 103,



    16

    Левин И. Генерал Власов по ту и эту сторону фронта. — M., 1995. С. 74.



    17

    Цит. по кн.: Загорулько М.М., Юденков Л.Ф. Крах плана «Ольденбург» (о срыве экономических планов фашистской Германии на временно оккупированной территории СССР). — М., 1980. С. 275.



    18

    Левин И. Цит. соч., с. 15.



    19

    Штрик-Штрикфельдт В. Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение. — M., 1993. С. 289–291.



    20

    «Литературное наследство», т. 84. Иван Бунин. — M., 1973, кн. 2. С. 398.



    21

    Бунин Иван. Великий дурман. — M., 1997. С. 168.



    22

    В «предложениях» Генерального плана «ОСТ» от 27 апреля 1942 года четко сказано: «Речь идет не только о разгроме государства… Достижение этой исторической цели никогда не означало бы полного решения проблемы… Дело заключается… в том, чтобы разгромить русских как народ…» («Совершенно секретно! Только для командования». Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. — M., 1967. С. 117).



    23

    Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. Исторические очерки. Документы и материалы. — M., 1973. Т. 2. С. 194.



    24

    «Наш современник». — 1994, № 5. С. 174–188.



    25

    Впервые эти «Соображения» были опубликованы в 1993 го-АУ в ФРГ.



    26

    Василевский A.M. Война 1939–1945. Два подхода. — М., 4995. 4. I. С. 129.



    27

    См.: Под стягом России. Сборник архивных документов. — М., 1992. С. 118–131.



    28

    См.: Энциклопедический словарь. Издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон, т. XXVI. — СПб., 1899. С. 680.



    29

    Тейлор Алан. Цит. соч., с. 402.

    Ширер Уильям. Взлет и падение Третьего рейха. — М., 1991. Т. 2. С. 8.



    30

    Дашичев В.И. Цит. соч., с. 25.



    31

    «Совершенно секретно! Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. — М., 1967. С. 121.

    Лиддел Гарт Б. Вторая мировая война. — М., 1976. С. 56, 57.



    32

    От Мюнхена до Токийского залива. Взгляд с Запада на трагические страницы Второй мировой войны. — М., 1992. С. 54.



    153

    Русское племя, жившее по верхнему течению Днепра.



    154

    Щеляга — от древнееврейского «шелаг» («белый») — серебряная монета (раскрыто известным современным историком А.П. Новосельцевым).



    155

    См.: Толстое С. П. По следам древнехорезмийской цивилизации. — М. — Л., 1948. С. 221–234; Советская этнография. 1946. № 2. С. 87–99.

    См.: Иностранцев К.Л. О домусульманской культуре Хивинского оазиса. Журнал Министерства народного просвещения. — 1911. Февраль, отд. 2. С. 291–294.



    156

    Магомедов М.Г. Образование Хазарского каганата. — M., 1983. С. 140, 142.

    Маяцкое городище. — М., 1984. С. 46, 47, 49, 50.



    157

    Артамонов М.И. История хазар. — Л., 1962. С. 240.



    158

    Плетнева СЛ. Хазары. — М., 1986. С. 63.



    159

    В начале 910-х годов; имеются в виду племена ясов, гузов и печенегов.



    160

    Коковцов П.К. Еврейско-хазарская переписка в X веке. — М.-Л., 1932. С. 116, 117.



    161

    Михеев П. К. Подонье в составе Хазарского каганата. — Харьков, 1985. С. 3.



    162

    Плетнева С.А. Хазары. С. 63.



    163

    Маяцкое городище. С. 59.



    164

    Плетнева С.А. На славяно-хазарском пограничье. С. 278,

    282.



    165

    Маяцкое городище. С. 204, 207, 208.



    166

    Плетнева С.А. От кочевий к городам. — М., 1907. С. 157.



    167

    Русская литература. — 1974, № 3. С. 104.



    168

    Левченко М.В. Очерки по истории русско-византийских отношений. — М., 1950. С. 43.



    169

    Путешествие Ибн Фадлана на Волгу. — М. — Л., 1939. С. 80.



    170

    Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений ц Восточной Европе. — М., 1902.



    171

    Коковцов П.К Еврейско-хазарская переписка в X веке. С. 84, 98, 99.



    172

    Славянский и балканский фольклор. — М., 1989. С. 54.



    173

    Константин Багрянородный. Об управлении империей. — М., 1989. С. 45.



    174

    История русского языка в древнейший период. — М., 1984. С. 240.



    175

    Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка в X веке. С. 120.



    176

    Сахаров А.Н. Мы от рода русского… (Рождение русской дипломатии.) — Л., 1986. С. 263.



    177

    См.: Гадло A.B. Этническая история Северного Кавказа IV–X вв. — Л., 1979. С. 23–26.

    Советская этнография. 1960. № 4. С. 32, 41.



    178

    Древнейшие государства на территории СССР. — М., 1970. С. 97, 98, 100.



    179

    Златоструй. Древняя Русь X–XIII веков. — М., 1990. С. 134.



    180

    См.: Артамонов М.И. История хазар. — М., 1962. С. 366.



    181

    Стоит напомнить, что слова «жидовин», «жид» и т. п. ни в Древней Руси, ни даже в России первой половины XIX века не несли в себе никакого оскорбительного смысла; это было обычное нейтральное название (как и поныне в чешском или польском языках).



    182

    Хомяков A.C. О старом и новом. — М., 1988. С. 245, 246.



    183

    Бруцкус Ю.Д. Письмо хазарского еврея от X века. — Берлин, 1924. С. 3, 44.



    184

    Плетнева С.А. Хазары. С. 70.



    185

    См.: Вилинбахов П.В., Энговатов Н.Б. Где была Индия русских былин? Кн.: Славянский фольклор и историческая действительность. — М., 1965.



    186

    Соколов Б.М. Русский фольклор. — М., 1941. С. 287.



    187

    Соколов Б.М. Русский фольклор. Вып. 1. — М., 1929. С. 72, 75.



    188

    Ежегодник «Русский фольклор». Вып. XVII. — Л., 1977. С. 41.



    189

    См.: Кузнецов В.А. Очерки истории алан. — Орджоникидзе (Владикавказ), 1984. С. 116, 117.



    190

    Все, что она исполняла, она узнала от своего деда по материнской линии И. Кобалина, который начал жизнь еще в XVIII веке.



    191

    Тихомиров МЛ. Русская культура X–XVIII вв. — М., 1998. С. 131, 132.



    192

    Имеется в виду изданная посмертно во Флоренции в 1973 г. книга выдающегося филолога и культуролога H.C. Трубецкого (1890–1938) «Лекции о древнерусской литературе».

    Важно знать, что суждения апостола Павла в наше время постоянно перетолковываются, по сути дела фальсифицируются: их толкуют как некое оправдание иудаизма. Между тем они направлены именно против иудаизма, согласно которому Бог «принадлежит» только одному народу.



    193

    Балашов Д.М. Из истории былинного эпоса. Святогор. — В кн.: Русский фольклор. Вып. XX. Фольклор и историческая действительность. — Л., 1981. С. 20.



    194

    Мелетинский Е.М. Происхождение героического эпоса. Ранние формы и архаические памятники. — М., 1963. С. 423.



    195

    Норманнский Бастард — внебрачный сын норманна (то есть в древнерусском словоупотреблении — «варяга») Роберта Дьявола, Вильгельм Завоеватель (1027–1087), ставший в 1066 году королем Англии.



    196

    Пушкин A.C. Полн. собр. соч., т. 12. — М., 1949. С. 208.

    Шлецер А.Л. Нестор. Русские летописи на древлеславенском языке, сличенные, переведенные и объясненные… 4. 1. — СПб., 1809. С. XXXIV.



    197

    См. итоги изучения этой темы в трактате: Седов В.В. Восточные славяне в VI–XIII вв. — М., 1982.



    198

    См. новейшее исследование этой проблемы: Дубов И.В. Великий Волжский путь. — Л., 1989.



    199

    «Повесть временных лет» здесь и далее цитируется в переводе Д.С. Лихачева.



    200

    Свердлов А.Б. Генеалогия в изучении класса феодалов на Руси XI–XIII вв. — Вспомогательные исторические дисциплины. Т. XI. — Л., 1979. С. 232, 233.



    201

    См., например: Янин В.Л., Колчин Б.А. Итоги и перспективы новгородской археологии. — В кн.: Археологическое изучение Новгорода. — М., 1978. С. 5—56. Правда, еще в IX веке существовало поселение, выражаясь современным языком, городского типа на острове вблизи Новгорода, получившее впоследствии название «Рюриково городище». Но это не Новгород (который, вполне вероятно, был наименован «Новым городом» в сравнении с этим, более ранним). Во всяком случае, предание о том, что Рюрик в середине IX века основал именно Новгород, на деле возникший значительно позднее, — вымысел новгородских летописцев. См. обо всем этом превосходное исследование: Носов E.H. Новгородское (Рюриково) городище. — Л., 1990.



    202

    Речь идет о таких исследователях, как О.И. Давида, И.В. Дубов, A.H. Кирпичников, Г.С. Лебедев, Д.А. Мачинский, P.C. Минасян, В.А. Назаренко, E.H. Носов, C.H. Орлов, В.П. Петренко, Е.А. Рябинин и др.; см., например, сборники статей и материалов: Северная Русь и ее соседи в эпоху раннего Средневековья. — Л., 1982; Новое в археологии Северо-Запада СССР. — Л., 1985; Средневековая Ладога. Новые археологические открытия и исследования. — Л., 1985; Историко-археологическое изучение Древней Руси. Истоки и основные проблемы. — Л., 1988 и др., а также книги названных исследователёй.



    203

    В кн.: Культура Средневековой Руси. — Л., 1974. С. 70–72.



    204

    Тихомиров М.Н. Русское летописание. — М., 1979. С. 52, 53.



    205

    «Вопросы истории». — 1991, № 2–3. С. 5.

    См. новейшее исследование проблемы: Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе. — Л., 1985.

    См.: Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. — М., 1968. С. 62, 65, 68, 69, 99, 100, 103.



    206

    БСЭ, т. 4.-м., 1971. С. 181.



    207

    Советский энциклопедический словарь. — М., 1983. С. 184.



    208

    См. об этом: Астахова A.M. Вопрос о термине «былина». — В ее книге: Былины. Итоги и проблемы изучения. — М. — Л., 1996. С. 21–27.



    209

    См. характеристику этого толкования в уже упомянутой обобщающей книге: Астахова A.M. Былины… С. 50–61.



    210

    «Советская этнография», № 4. 1960. С. 30–43.



    211

    Липец P.C. Эпос и Древняя Русь — М., 1969. С. 9—10, 12. (Выделено мною. — В.К.).



    212

    Лихачев Д.С. Возникновение русской литературы. — М. — Л., 1952. С. 48.

    См.: Скафтымов А.П. Поэтика и генезис былин. Очерки. — Москва — Саратов, 1924.



    213

    Путилов Б.Н. Героический эпос и действительность. — Л., 1988. С. 115.



    214

    Путилов Б.Н. Русский историко-песенный фольклор XIII–XVI веков. — М. — Л., 1960. С. 25.



    215

    Лелеков Л.А. Искусство Древней Руси и Восток. — М., 1978. С. 104.



    216

    Художественный фольклор. Вып. II–III. — М., 1927, с. 35, 36.



    217

    Проблеме западных толкований русской «бесформенности» и «хаотичности» посвящена моя статья «Недостаток или своеобразие?» в кн.: Вадим Кожинов. Судьба России: вчера, сегодня, завтра. — М., 1990. С. 221–246.



    218

    Пушкин, как ясно из известного «Словаря языка Пушкина», еще использовал слово «былина» только как синоним слова «быль».

    См. заметки Толстого к этому не написанному им роману в его Полном собрании сочинений, т. 90. — М., 1938. С. 109, 110.



    219

    Пришвин М.М. Собр. соч. в восьми томах, т. 8. — М., 1986. С. 135, 136.



    220

    Лощиц Юрий. Гончаров. — М., 1977. С. 173, 174.

    Пропп В.Я. Русский героический эпос. — М., с. 173, 174.



    221

    Ляцкий Евг. Сказитель Иван Трофимович Рябинин и его бы лины. — М., 1895. С. 27.



    222

    См.: Добиаш-Рождественская O.A. Культура западноевропейского Средневековья. — М., 1987; эта женщина, между прочим, явилась прообразом героини романа А.И. Солженицына «Октябрь шестнадцатого» Ольды Андозерской (см. «Наш современник» за 1990 год).



    223

    Пропп В.Я. Фольклор и действительность. Избранные статьи. — М., 1976. С. 311, 312, 313.



    224

    Речь идет о «похожих», могущих. быть с помощью различных натяжек отождествленными деталях былин и летописей.



    225

    Еще раз отмечу, что эти отголоски, вполне возможно, мнимые: речь идет, скорее всего, только о сходстве событий, имен, поступков, имеющихся в былинах и, с другой стороны в летописях.



    226

    Соколов Б.М. Русский фольклор. Вып. 1. — М., 1929. С. 62.



    227

    Дмитриева С.И. Географическое распространение русских былин по материалам конца XIX — начала XX в. — М., 1975. С. 41. Книга опирается на целый ряд более ранних работ (В.Ф. Миллера, A.B. Маркова, H.E. Ончукова, С.Ф. Платонова, A.H. Насонова, P.C. Липец, М.В. Витова и др.), но поднимает отдельные наблюдения и выводы на уровень существенного обобщения.



    228

    Это понятие развернуто исследовано в ставшей уже классической книге: Насонов A.H. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства. — М., 1951.



    229

    Бернштам Т.А. Русская народная культура Поморья в XIX — начале XX в. — Л., 1983. С. 6.

    См., напр., раздел «Укрепление Олега Вещего» в книге: Кирпичников А.Н. Каменные крепости Новгородской земли. — Л., 1984. С. 28–42.



    230

    См. об этом, напр.: Мачинский Д.А. Мачинская А.Д-Северная Русь. Русский Север и Старая Ладога в VIII–XI вв. — В кн.: Культура Русского Севера. — Л., 1988. С. 56.



    231

    См. в частности: Битов М.В. Антропологические данные как источники по истории колонизации Русского Севера. — «История СССР». — 1964, № 6.



    232

    Веселовская А.Н. Русский эпос и новые его исследователи — Халанский и Дамберг. — «Вестник Европы», 1888, июль, с. 153.



    233

    Плисецкий М.М. Героико-эпический стиль в восточнославянских колядках. — В кн.: Обряды и обрядовый фольклор. — М., 1982. С. 206; см. также более раннюю работу: Гацак B.M. Эпос и героические колядки. — В кн.: Специфика фольклорных жанров. — М., 1973. С. 7—52.



    234

    Новиков Ю.А. Точку ставить рано… О концепции новгородского происхождения русской былинной традиции. — В кн.: Фольклор. Проблемы историзма. Отв. ред. B.M. Гацак. — М., 1988. С. 34, 35.



    235

    «Русская литература». — 1991, № 2. С. 111—'119.



    236

    Былины Ивана Герасимовича Рябинина-Андреева. — Петрозаводск, 1948. С. 23.



    237

    То есть взял.



    238

    Сахаров А.Н. «Мы от рода русского…». Рождение русской дипломатии. — Л., 1986. С. 263.

    Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе, т. II. —М., 1967. С. 146, 147.



    239

    Иеромонах Никон. Начало христианства на Руси. — «Вопросы истории», 1989. № 6, с. 36–54.



    240

    Две беседы святейшего патриарха Константинопольского Фотия по случаю нашествия россов на Константинополь. — «Христианское чтение», 1882, сентябрь — октябрь, с. 419, 421, 430.



    241

    Константин Багрянородный. Об управлении империй. — М., 1989, с. 282.



    242

    Левченко М.В. Очерки из истории русско-византийских отношений — М., 1956. С. 62.



    243

    Цит. по книге: Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. — М., 1968. С. 314.



    244

    Русанова И.П. Курганы полян X–XII вв. — М., 1966. С. 26.



    245

    См. Янин В.Л. Летописные источники о крещении новгородцев (о возможном источнике Иоакимовской летописи). — В кн.: Русский город. Исследования и материалы. Вып. 7. — М., 1984. С. 49–55.



    246

    Ибн Хордадбех. Книга путей и стран. — Баку, 1986. С. 124.



    247

    См. об этом, например: Носова ГЛ. Язычество в православии. — М., 1975.



    248

    Успенский Б.А. Филологические разыскания в области славянских древностей. — М., 1982. С. 35, 54, 55.



    249

    Тихомиров М.Н. Древняя Русь. — М., 1975. С. 266.



    250

    См. Повода A.M. Русский богатырский эпос. — Киев, 1896. С. 15–19.



    251

    Веселовский A. H. Южнорусские былины. — СПб., 1881, с. 33.



    252

    См.: Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации (XI–XVI вв.). -М., 1986. Глава 1.



    253

    Миллер Вс. Очерки русской народной словесности, т. III. — М., 1924. С. 27, 28.



    254

    Соколов Б.М., проф. Русский фольклор. Вып. 1. — М., 1929. С. 35, 36.



    255

    См. Мальм Б.А Крестики с эмалью. — В кн.: Славяне и Русь. — М., 1968. С. 116; Седова М.В. О двух типах привесок-иконок Северо-Восточной Руси. — В кн.: Культура Средневековой Руси. — Л., 1974. С. 194.



    256

    Макаров H.A. К оценке христианизации древнерусской деревни в XI–XIII вв.(погребения с крестами и образками в могильниках Белозерья и Каргополья). — В кн.: Славяно-русские древности. Краткие сообщения Института археологии. Вып. 205. — М., 1991. С. 20.



    257

    Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. — М., 1951. С. 104, 105.



    258

    Робинсон А.Н. Литература Древней Руси в литературном процессе Средневековья XI–XIII вв. — М., 1980. С. 116.



    259

    Как уже говорилось, Исландия сыграла для скандинавского и, шире, германского эпоса ту же роль, что и Поморье для русского.



    260

    См.: Рыдзевская ЕЛ. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв. (материалы и исследования). — М., 1976. С. 27, 29, 30 и др.



    261

    См. обстоятельное исследование: Веселовский А.Н. Русские и вильтины в саге о Тидреке Бернском (Веронском). — СПб., 1908. С. 1–9 и далее; в книге опубликован перевод «русских» частей саги. Тема эта породила весьма большую отечественную и зарубежную литературу.



    262

    См., например, новейшую работу: Глазырина Г.В. Илья Муромец в русских былинах, немецкой поэме и скандинавской саге. — В кн.: Методика изучения древнейших источников по истории народов СССР. — М., 1978. С. 192–202.



    263

    См.: Низами. Искендер-наме. — М., 1953. с. 353–423.



    264

    Н. Я. Половой считает, что речь шла об известном воеводе князя Игоря, а затем Святослава, Свенельде (он сопоставляет разные формы написания его имени: Свенгельд, Свангельд, Сфанкел, Свангелд с данным у Низами Кинтал, Квинтал) — см. его работу «О русско-хазарских отношениях в 40-х годах X века». — «Записки Одесского Археологического общества», т. 1 (34), 1969, с. 353; но исследователь творчества Низами Рустам Алиев утверждает, что «в оригинале было слово «Киниаз-е Рус», что означает «русский князь» (см. Низами. Стихотворения и поэмы. Л., 1981. с. 763).



    265

    См., например: Минорский В.Ф. История Ширвана и Дербенда X–XI веков. — М., 1963, с. 150.



    266

    Малая советская энциклопедия, т. 1, М., 1929. С. 216.



    267

    Каргалов В.В. Конец ордынского ига. — М., 1980. С. 43.



    268

    Горский А.Д. Куликовская битва 1380 г. в исторической науке. — В кн.: Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. — М. 1983. С. 19.



    269

    См.: Куликовская битва. Сб. статей. — М., 1980, с. 289–318.



    270

    См.: Богословские труды. Сб. 22-й. — М., 1981. С. 178–237.

    Ключевский В. О. Сочинения. Т. 2. — М., 1957. С. 21, 23.



    271

    Приселков М.Д. Троицкая летопись. — М., 1950. С. 421. См. также: Полное собрание русских летописей. Т. XV, вып. 1. — М., 1965. Стб. 141, 142.



    272

    Памятники литературы Древней Руси. Середина XVI века. — М., 1985. С. 305.



    273

    Правда, после Второй мировой войны Тойнби обрел иное понимание истории.



    274

    Тойнби А. Дж. Постижение истории. —М., 1991, с. 142, 143,



    275

    Гегель. Сочинения. Т. VIII. —М. 1935. С. 85.



    276

    Бартольд В.В., академик. Сочинения. — М., 1963. Т. 1, с. 563; Т. 2, 4. 1, с. 712, 715, 717, 718, 719.



    277

    Книга Марко Поло. — М., 1955. С. 121, 122.



    278

    Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. — М., 1957. С. 123, 231.



    279

    Феннел Джон. Кризис средневековой Руси. — М., 1989. С. 213.



    280

    Энциклопедический словарь. Издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. XXXVIII — СПб., 1903. С. 843.



    281

    Каштанов С. М. Финансы средневековой Руси. — М., 1988. С. 9, 10.



    282

    В кн.: Историография и источниковедение истории стран Азии и Африки. Вып. VII. — Л., 1983, с. 9–53.



    283

    Повести о Куликовской битве. — М., 1959. С. 237, 238.



    284

    Каргалов В.В. Куликовская битва — М., 1980. С. 63.



    285

    Хачикян Л. С. Памятные записи армянских рукописей XIV в. — Ереван, 1950. С. 468, 496, 524 (на древнеарм. яз.; пер. — в письме B.A. Микаеляна к автору, от 3 июня 1984 г.).



    286

    См. об этом: Довженок В.Й. Татарське мюто на Нижньому flHinpi, чаав тзнього среднъов1чч1 — Археолопчн1 памятки УРСР. — Киев, 1961. Т. 10, с. 175–193 (исследования «ставки» Мамая проводились еще в 1953 году, незадолго до затопления этого района Каховским водохранилищем в 1955-м); Егоров В.П. Историческая география Золотой Орды в XIII–XV вв. — М., 1985. С. 84, 85; Григорьев А.П. Указ. соч., с. 34, 35.



    287

    Егоров В.Л. Золотая Орда перед Куликовской битвой. — В кн.: Куликовская битва. Сб. статей. — М., 1980. С. 212.



    288

    Винтер Е. Россия в политике папской курии в XIV в. — В кн.: Вопросы истории религии и атеизма. Сб. статей. VI. — М., 1958. С. 291–292, 294, 296, 297.

    Византийский временник. Т. 1 (XXVI). — М., 1947. С. 213.



    289

    См.: Григорьев В. Обзор политической истории хазаров — СПб., 1835. С. 26, 34. Следует напомнить, что основная территория Крыма была в свое время частью Хазарского каганата. Во время его разгрома (в 960-х годах) князь Святослав миновал в своем походе Крым, и местное население продолжало называть себя «хазарами» — как оно, очевидно, и «представилось» прибывшим в Крым итальянцам, которые усвоили это название: для них Крым был «Газарией». И римские папы в своих буллах настаивали на крещении именно «газар», понимая под ними основное население Крыма.



    290

    Тунманн. Крымское ханство. — Симферополь, 1991. С. 35.



    291

    Византия. Средиземноморье. Славянский мир. — М., 1991. С. 33, 34.

    Гэйд В. Итальянские колонии на побережье Черного и Азовского морей. — Симферополь, 1915. С. 47.



    292

    Барсамов Н. Феодосия. Историко-краеведческий очерк. — Симферополь, 1957. С. 31, 32.



    293

    Рамм Б.Я. Папство и Русь в X–XV веках. — М. — Л., 1959. С. 211, 212.



    294

    Пашуто В.Т. Возрождение Великороссии и судьбы восточных славян. — В кн.: Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. — М., 1982. С. 25.



    295

    Карпов С.П. Путями средневековых мореходов. Черноморская навигация Венецианской республики в XIII–XV вв. — М., 1994.



    296

    Секиринский С.А. Очерки истории Сурожа IX–XV веков. — Симферополь, 1955. С. 28.



    297

    Микаелян В.А. На Крымской земле. История армянских поселений в Крыму. — Ереван, 1974. С. 72.



    298

    См. об этом: Очерки истории СССР. Период феодализма IX–XV вв. 4. II, с. 446; Якобсон А.Л. Средневековый Крым. — М. — Л., 1964. С. 176.



    299

    Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. — М — Л., 1950. С. 88.

    Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов, относящихся к исто рии Золотой Орды. Т. 1 — СПб., 1884. С. 162.



    300

    Гейд В. Цит. соч., с. 48.

    Карпов С. П. Источники по истории Причерномбрья и Древней Руси в итальянских архивах. — Вестник Московского университета. Сер. 8. История. — 1994, № 1. С. 5.



    301

    Полубояринова М.Д. Русские люди в Золотой Орде. — М., 1978. С. 25.



    302

    Гейденштейн Рейнгольд. Записки о Московской войне (1578–1582). — СПб., 1889. С. 195.



    303

    Тихомиров М.Н. Древняя Москва (XIII–XV вв.). — М., 1947. С. 93, 94.



    304

    Гумилев Л.Н. Год рождения 1380… — «Декоративное искусство», 1979, № 8. С. 34–37; он же: Эпоха Куликовской битвы. — «Огонек», 1980, № 36. С. 16, 17; он же: Древняя Русь и Великая Степь. — М., 1989. С. 617–640.



    305

    Прохоров Г.М. Повесть о Митяе. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы. — Л., 1978. С. 5.



    306

    Карпов С.П. Цит. соч., с. 10.

    См.: Соловьев Михаил. У Дона Великого. Историческая повесть о Куликовской битве. — М., 1983. С. 146 и Рабинович М. Не сразу Москва строилась. — М., 1982. С. 34.



    307

    Греков Б.Д., Якубовский А.Ю, цит. соч. С. 292.



    308

    Сказания и повести о Куликовской битве. — Л., 1982. С. 347.



    309

    Шабульдо Ф.М. Земли Юго-Западной Руси в составе Великого княжества Литовского, — Киев, 1987. С. 118—129



    310

    Рамм Б.Я. Цит. соч., с. 214.



    311

    Якобсон А.П. Цит. соч., с. 173.



    312

    Прохоров Г.М. Цит. соч., с. 108.



    313

    Тихомиров М.Н. Исторические связи России со славянскими странами и Византией, — М., 1969. С. 32, 33.



    314

    Тихонравов H. Древние жития Сергия Радонежского. Т. 1. — М., 1892. С. 137.



    315

    Повести о Куликовской битве. — М., 1959. Ъ. 258.

    Тизенгаузен В.Г. Цит. соч. Т. II, с. 109.



    316

    Там же. Т. 1, с. 389.



    317

    См.: Бегунов Ю.К. Об исторической основе «Сказания о Мамаевом побоище». — В кн.: «Слово о полку Игореве» и памятники Куликовского цикла. — М. — Л., 1966. С. 508.



    318

    Азбелев С.Н. Историзм былин и специфика фольклора. — Л., 1982. С. 162, 163.



    319

    Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II-M., 1960. С. 287.



    320

    Памятники литературы Древней Руси. XIV — середина XV века. М., 1981. С. 211.

    Греков И.Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды (на рубеже XIV–XV вв.). — М., 1975. С. 137.



    321

    Под властью турецкого султана находились тогда 12 млн. православных христиан…



    322

    Здесь странно «пропущен» роковой 1854-й— возможно, потому, что историософу не хотелось поставить английскую агрессию в один ряд с германской, французской, шведской…



    323

    Насонов А.Н. Монголы и Русь (история татарской политики на Руси). — М. — Л., 1940. С. 71–78. В дальнейшем изложении я опираюсь также на новейшее высококвалифицированное исследование: Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. — М., 1984.



    324

    См. об этом: Насонов А.Н. Цит. соч., с. 128–135 и Прохоров Г.М. Повесть о Митяе, с. 34–38.



    325

    См.: Щапов Я.Н. Государство и Церковь Древней Руси X–XIII вв.-М., 1989. С. 205.



    326

    Сахаров A.M. Церковь в период монголо-татарского ига. — в кн.: Русское православие: вехи истории. — М., 1989. С. 73–75.