Стаpые вопросы

Времени до выборов в Думу осталось очень мало. А это, на мой взгляд, выборы более важные, чем выборы президента, на этих выборах сравниваются программы, а не личности, здесь сильнее слышен голос разума и ниже роль эмоций.

Времени осталось так мало, что его еле-еле хватит, чтобы прояснить в оппозиции хотя бы самые главные вопросы. Велика опасность, что снова придется идти на выборы в таком положении, что простой человек не может понять, чего же хочет та или иная партия. Что будет она делать, получив большинство мест в Госдуме. Простой человек не может понять, а кандидат не может объяснить – потому что вопрос не рассмотрен в самой его партии.

Когда бываешь на собраниях, даже в узком кругу, самых беззаветных противников ельцинского режима, то видишь: люди еще как во сне. Страшное бытие вовсе не определило их сознание. Тот факт, что это сознание уже достигло уровня непримиримой ненависти к режиму Ельцина, нисколько для этого режима не страшен, если одновременно в этом сознании блокированы все положительные проекты. В это сознание встроены мины, которые на той или иной ступени рассуждений взрываются и уничтожают все то, что было сказано до этого. И средний гражданин, который поначалу благожелательно слушал такого агитатора, отходит от него разочарованный. Он и сам понимает, что режим угробил страну и его самого разорил – а дальше что? Действия Гайдара-Чубайса-Черномырдина хотя бы имеют свою логику. Поддерживать же тех, кто каждым следующим своим тезисом опровергает предыдущий, большого желания у разумного человека нет. Конечно, их поддержат – у нас уже немало людей, которые сплочены ненавистью к режиму и не желают больше ни во что вникать. Но доля эта не настолько велика, чтобы представлять для режима серьезную угрозу. Да если бы она и была велика, угроза от режима для нее не была бы смертельной – даже если бы такие люди на время взяли власть.

Кто же встраивал и встраивает в сознание «наших эти маленькие мины? Поначалу, пока люди верили КПСС, этим занималась ее идеологическая машина под командой А.Н.Яковлева и выращенные „под глыбами“ этой машины диссиденты. Сегодня, когда большинство людей официальной идеологии уже мало верят, этим занимаются лидеры оппозиции. Сами того, конечно, не желая.

Расчистим площадку для разговора. Договоримся о простой и хорошо известной вещи: в политике действуют интересы, а не обман. Обмануть в главном можно только своих – и так потерять всю свою силу. Побеждает политик, который честно, без карикатуры, оглашает интересы всех реально действующих в обществе сил и предлагает приемлемый вариант соглашения. В зависимости от соотношения сил приходится в большей или меньшей степени отступать от своих интересов, чтобы привлечь союзников, парализовать мягких противников и подавить непримиримого врага.

Коммунист, который стал премьер-министром Италии, не скрывает, что его идеал – социализм. Зачем скрывать? Напротив, он опирается именно на ту значительную часть итальянского общества, которая разделяет идеал социализма. Но и он сам, и эта часть общества разумно признают, что в нынешних условиях пытаться разрушить капиталистический общественный строй Италии было бы безумием. Когда этот коммунист (формально бывший, но это не очень важно) взялся быть премьер-министром, он обещал не подрывать основы капитализма, а, действуя в допустимых рамках, законными средствами добиваться уступок от капитала в пользу трудящихся. Сегодня капитал для таких уступок деньги имеет, и установить с помощью левого премьера социальное перемирие – в его интересах. Но если бы этот коммунист заявил, что его идеал – капитализм, то никакой ценности для общества он бы не представлял, он был бы просто ренегатом. А значит, и гарантировать длительное социальное перемирие он не мог бы.

Что же мы имеем в России? Подряд третью выборную кампанию левая оппозиция выступает с программными заявлениями, главный смысл которых – неопределенность. Даже, скорее, внутреннее противоречие. Сегодня мы опять слышим от НПСР два ключевых утверждения: он – за рыночную экономику и он – против уравниловки.

Много раз сказано видными деятелями у нас и за рубежом, что термин «рыночная экономика» на деле означает старое понятие «капитализм». Просто ввели более благозвучный термин, чтобы людей не раздражать. Никакого иного смысла этот термин не имеет. Когда в конце 80-х годов рынок был представлен идеологами перестройки просто как информационный механизм, стихийно регулирующий производство в соответствии с общественной потребностью, это было сознательным обманом, в который уже давно никто не верит. Противопоставление «рынок-план» несущественно по сравнению с фундаментальным смыслом понятия рынок как общей метафоры капитализма.

Как появилось само понятие «рыночная экономика»? Ведь рынок продуктов возник вместе с первым разделением труда и существует сегодня в некапиталистических и даже примитивных обществах. Рыночная экономика возникла, когда в товар превратились вещи, которые для традиционного мышления никак не могли быть товаром: деньги, земля и человек (рабочая сила). Это – глубокий переворот в культуре и даже религии, а отнюдь не только экономике.

«Сборка» общества, основанного на рынке, идет через конкуренцию. Согласно Гоббсу, поскольку все люди боpются за власть, никто не может чувствовать себя в безопасности с уже достигнутой им властью, не занимаясь постоянно тем, чтобы «контpолиpовать, силой или обманом, всех людей, каких только может, пока не убедится, что не осталось никакой дpугой силы достаточно большой, чтобы нанести ему вpед». Принять за идеал рыночную экономику значит отказаться от главного стержня православной цивилизации – любви и взаимопомощи.

Когда протестантский Запад повернул к капитализму, выбор между сотрудничеством и конкуренцией делался совершенно сознательно. Гоббс прямо сказал: «хотя блага этой жизни могут быть увеличены благодаpя взаимной помощи, они достигаются гоpаздо успешнее подавляя дpугих, чем объединяясь с ними». Россия в начале века, перед лицом наступающего капитализма, также вполне сознательно сделала выбор в пользу сотрудничества (об этом писал П.Кропоткин в знаменитой книге «Взаимопомощь как фактор эволюции»).

Когда спрашиваешь активистов КПРФ, – из тех, кто общается с простыми людьми и не может уклониться от вопросов – они объясняют установку на рыночную экономику как тактический прием. Надо, мол, успокоить лавочников и предпринимателей, а то начнут в нас стрелять, не дожидаясь выборов. Это, на мой взгляд, наивная уловка, и обмануть она, повторяю, может только «своих». Надеяться на обман вместо соглашения и компромисса – детская иллюзия. Да просто невозможно в такое объяснение поверить.

Возможно, идеологи КПРФ сами поддались обаянию «нейтрального» термина и считают, что он выражает что-то жизненное и понятное людям? Но нельзя переходить на новый язык, не увязав слова со смыслом. Повторю старую мысль: первая причина неудач – отсутствие своего языка, использование языка противника, который владеет смыслом своих понятий, а мы – нет.

Давно известно: кто владеет языком, тот и властвует. Уже около ста лет философы бьются над этой загадкой: что за сила в слове? Почему язык – главное средство господства? Есть разные теории, но факт несомненный. Потому-то такая борьба идет за школу – она дает детям язык, и его потом трудно сменить. Писатель Оруэлл дал фантастическое описание тоталитарного режима, главным средством подавления в котором был новояз – специально изобретенный язык, изменяющий смысл знакомых слов. Понятие Оруэлла вошло в философию и социологию, создание новоязов стало технологией реформаторов – разве мы этого не видим сегодня в России! А вот формула из западного учебника: «главная задача идеологии – создание и внедрение метафор». Мы и живем сегодня в ложном мире новояза и фальшивых метафор.

Если уж использовать понятие рыночной экономики, то надо было бы выяснить, как понимают ее массы наших граждан. Я думаю, что они понимают этот термин именно как капитализм или во всяком случае как нечто совершенно иное, нежели знакомый им советский строй. Он явно был «нерыночной экономикой». Если так взглянуть на дело, то сразу взрывается еще одна мина: КПРФ заявляет, что в области политики ее программа предполагает переход к парламентской республике, а через нее – к советской власти. Но советская власть была лишь политической оболочкой советского жизнеустройства, которое основано было на нерыночной экономике.

Подойдем с другой стороны. Если оппозиция заявляет, что она – за рыночную экономику, значит, она считает, что эта самая рыночная экономика может быть построена в России за обозримый период. Что она лежит в «зоне возможного». Правда, прямо это никогда не говорится. Скорее всего, не говорится потому, что сами ораторы в этом сомневаются. Думаю, большинство граждан уже почти уверено, что по каким-то глубоким причинам рыночного общества в России построить не удастся. Почему-то все этому сопротивляется. Климат неподходящий.

Но и без климата есть веские причины. Во-многом упорное сопротивление рыночной реформе вызвано культурными особенностями народа. Не получается из нас ни акционеров, ни честных банкиров, ни налогоплательщиков. Но культура – тонкая материя, есть вещи и погрубее. Рыночная экономика – штука очень дорогая, она нам не по карману. Окажись вдруг мы все в рынке – большая часть русских сразу вымрет. Это все равно как семью вдруг заставить жить по законам рынка. Сварила жена борщ – платите все за тарелку борща по рыночным ценам. Оказывается, семья так выжить не может, слишком дорого для всех.

Жизнь ставит важные эксперименты, надо только глядеть. Была такая маленькая страна – ГДР, 14 млн. человек. Страна очень развитая: хорошие дороги, новый жилой фонд, прекрасные кадры, высокорентабельное сельское хозяйство, сильная промышленность. Жили здесь немцы примерно так же, как в ФРГ (а кое в чем и получше, если не считать автомобилей и электроники). Вошла ГДР в ФРГ, и стали в ней перестраивать нерыночную экономику в рыночную. Сейчас пошел десятый год, как в бюджете Германии ежегодно выделяется 100 млрд. марок на «рыночную реформу в Восточных землях».

Выходит, уже истратили 1 триллион марок (568 млрд. долларов) только на то, чтобы превратить вполне развитое хозяйство в экономику иного типа. И то ничего до сих пор не получилось. А ведь из ГДР никто не увозил марки на Запад, у них нет пьяницы-канцлера и олигархов, которые утаивают налоги. Во что же обойдется подобная операция в России? К чему кривить душой, эта операция невозможна. Если и дальше будут с идиотским упорством ее проводить, то просто Россия исчезнет. Такова реальность.

Вернемся к «слову», к понятию рынка. Может быть, все же идеологи НПСР как-то его необычно трактуют? Нет, трактовка обычная, это подтверждается второй частью платформы – отрицанием уравниловки. Рыночная экономика плюс отсутствие уравниловки – это и есть неолиберальная платформа, полное отрицание советского жизнеустройства.

Я бы лично мог объяснить так: наша трагедия в том, что молодежь России впала в соблазн испытать жизнь в конкуренции, а не солидарности. Почувствовать себя «белокурой бестией», поживиться разграблением страны, вырвать кусок хлеба у слабого. Что же нам делать? Не можем же мы бросить наших сыновей в их самоубийственном проекте – вот мы и остаемся с ними, поддерживаем то, чего они хотят. Такое объяснение имело бы какую-то логику, но она бесперспективна. Оставаясь с молодежью, которая заблуждается, нельзя же поддакивать заблуждению. Вести в яму, оправдывая свою тактику тем, что потихоньку от ямы отведем? Это – опять порочная идея «просвещенного авангарда», ведущего неразумную массу под ложным лозунгом? Не очень убедительно, но что-то иное придумать трудно.

Когда говоришь с людьми, далекими от политики, обретаешь кое-какую надежду. Люди уже стряхнули с себя наваждение всей этой чуши, уже говорят на нормальном языке, уже исчезли все эти «демократия», «рынок» и т.д. Видно, нужда уже пробирает до костей. Люди даже не спорят по мелочам, а ставят главные, ключевые вопросы. Это давно подметил Питирим Сорокин. Он писал:

«В обычные времена размышления о человеческой судьбе (откуда, куда, как и почему?), о данном обществе являются, как правило, уделом крохотной группы мыслителей и ученых. Но во времена серьезных испытаний эти вопросы внезапно приобретают исключительную, не только теоретическую, но и практическую важность; они волнуют всех – и мыслителей, и простонародье. Огромная часть населения чувствует себя оторванной от почвы, обескровленной, изуродованной и раздавленной кризисом. Полностью теряется привычный ритм жизни, рушатся привычные средства самозащиты… В такие времена даже самый заурядный человек с улицы не может удержаться от вопроса:

– Как все это произошло? Что все это значит? Кто ответит за это? В чем причины? Что может еще случиться со мною, с моей семьей, с моими друзьями, с моей родиной?».

Именно этот поворот мы и видим сегодня. Пока что, на мой взгляд, идеологи левой оппозиции не на высоте этих вопросов. Они по инерции ведут агитацию против режима, говорят про всем известные беды. А люди уже ушли вперед. И агитация встречается прохладно не потому, что ей не верят – просто она отвлекает от раздумий более высокого порядка.

Я убедился, что вся наша оппозиция, снизу довеpху, чpезвычайно болезненно относится к кpитике. Это, навеpное, в нашем положении естественно. Но ведь совсем без кpитики тоже нельзя. В этой статье я совершенно не касаюсь ни политической линии наших левых паpтий, ни их стpатегии, ни тактики. Я говоpю лишь о тех важных изъянах идейного оснащения, которые можно было бы испpавить без особого тpуда. Если провести строгий логический анализ россыпи утверждений нашей оппозиции, мы придем к выводу, что они некогерентны. Попросту, в них концы с концами не вяжутся. Это – плохой признак. Известно, что когерентные (то есть внутренне непротиворечивые) рассуждения могут вести к неверным выводам, если основаны на неверных предположениях или ложной информации. Но некогерентные рассуждения ведут к ложным выводам почти неизбежно. Если некогерентность обнаружена, должны быть обязательно выявлены ее причины. Ведь они вполне устpанимы!

Первая причина разрывов в логике, как я сказал – использование ложных слов и понятий. Не менее важно и то, что в нашем сознании сумели разрушить меру – способность верно «взвешивать» явления. Под дудочку наших меченых вождей мы согласились за слезинку ребенка, пролитую полвека назад, заставить целые народы пролить сегодня море кровавых слез. Из-за того, что в нашем доме какая-то дверца была сделана неудобно, мы разрешили сжечь весь дом. Для выезда за границу требовалось заполнить анкету, какой кошмар! Долой советскую власть!

Редко-редко на собрании наших активистов удается, с огромным трудом, убедить людей шаг за шагом ответить на вопрос: чего же мы хотим? Начинаем загибать пальцы: это хотим, чтобы было так-то, а это так-то. И вскоре оказывается, что люди просто хотят советского строя жизни (КПСС, номенклатура – это вещи второго порядка). Но как только люди сами, с некоторым изумлением, к этому выводу приходят, встает какой-нибудь беззаветный борец с ельцинизмом, чудом уцелевший в Доме Советов, и говорит: «Не желаю!». Как так, почему? Оказывается, он был начальником строительного управления, а инструкции министерства мешали ему выполнить какую-то выгодную работу на стороне. Все правильно, мешали, проклятые. Хотя, как мы сегодня видим, многое в тех тупых запpетах имело большой смысл – ведь стpану pастащили не только олигаpхи. Миллионы граждан ухватили кто что мог, что ж гpеха таить. Но допустим, была масса запpетов ненужных – дверца эта была устроена в нашем доме неудобно. Но ведь дом-то был теплым! Давайте взвесим достоинства и неудобства верными гирями. Невозможно!

Кажется, это мелочь, а на деле – камень преткновения всей нашей оппозиции. Пока его не своротим, не двинемся. Пока не восстановим чувство меры, ни о чем договориться не сможем. Вот, сейчас в разных документах оппозиции предлагается, как радикальный путь выхода из кризиса, национализация нефтяной промышленности. Конечно, это неплохо. Но разве эта мера соизмерима с масштабами кризиса? На каких весах ее измерили? В 1997 г. вся выручка от экспорта нефти и нефтепродуктов составила 22 млрд. долларов. Выручка! Из нее половину предприятия сразу израсходовали на покрытие затрат. Если бы выплатили зарплату и что-то вложили в развитие, остались бы крохи. В лучшем случае 3-4 млрд. долларов. Ясно, что никакого существенного изменения в нынешнее положение это бы не внесло. Значит, нам отказывает наша способность измерять явления – и мы не видим чего-то главного.

Возьмем ту же проблему «уравниловки» (то есть получения благ не через продажу рабочей силы, а на уравнительной основе – «по едокам»). Оппозиция обещает в будущем ее искоренить. Да, уравниловка создавала неудобства. Хорошему работнику иной раз могли заплатить столько же, сколько лодырю (хотя это, в общем, миф – просто человеку свойственно считать, что он заслуживает большего). Эта проблема, кстати, вовсе не порождена советским строем – она в той же степени не решена и в корпорациях США. Но примем, что такие неудобства были. Однако они по своему весу не идут ни в какое сравнение с главными, массивными частями уравниловки. Это – бесплатное образование и медицина, дешевое жилье и низкие цены на продукты питания. Все остальное – мелкие добавки.

Если НПСР обещает отказ от уравниловки, то в таком варианте рыночная экономика теряет даже черты западной социал-демократии – социал-демократия как раз соединяет капитализм с уравниловкой. Утверждение рынка и отрицание уравниловки коммунистами – вещь трудно объяснимая. Если ее не объяснить, большого успеха на выборах ждать невозможно.

При этом потеря общего чувства и общего языка между организованной оппозицией и массой народа сыграет зловещую роль. Массам, «лишенным языка», ничего не останется как сдвигаться к простым и разрушительным идеям и делам. «Какую кровавую угрозу таят в себе люди, коим пока зажали рот, но которые скоро освободят себе руки. Что сделают руки этого тела, которое неспособно говорить?» – писал В.В.Шульгин в начале века по поводу отсутствия русской печати. Но сейчас-то дело хуже.

Оппозиция имеет пока что огромный потенциал – 65% населения, которые не ходят на выборы. Эти люди в массе своей – противники рыночной реформы, хотя установки их противоречивы. Если бы оппозиция обратилась к ним с ясным и последовательным проектом, эти люди были бы активизированы как политическая сила. Но для этого надо, чтобы простые верные слова и надежная мера были найдены в ядре самой оппозиции.

1999