Загрузка...



«Крот»

Полет из Франкфурта в Москву перестал быть большим делом. Точно по расписания взлетает наш самолет «Люфтганзы», точно и гарантировано приземлится он в московском международном аэропорту Шереметьево. «Холодная война» безвозвратно покоится на свалке истории. В прошлое ушел ее мир, двухполюсный мир ясных противоречий, который раз и навсегда объявлял все свое хорошим, а все другой стороны — плохим. Найти правду сегодня оказалось намного сложнее.

После того, как самолет пролетел над Эльбой, под нами распростерлись первые покрытые снегом поля. Они тянутся через Бранденбург и Польшу вплоть до России, один и тот же снег, один и тот же холодный солнечный свет. Мы отправились в путь, чтобы встретиться с одной из самых знаменитых фигур «холодной войны» — с советским шпионом Джорджем Блейком. Мы спрашивали его, хочет ли он говорить с нами. Собственно, он этого не хочет.

Удастся ли нам завоевать его доверие? Как абсурден сам этот вопрос! Что означает слово «доверие» для шпиона? Для человека, который предал людей, доверявших ему?

До последнего времени мы совсем мало знали о Джордже Блейке. О нем была написана куча сущего вздора. Только после неожиданного выхода его мемуаров «No other choice» («Иного выбора нет») в 1990 году мы узнали о нем больше. Книга таинственным образом исчезла с прилавков британских книжных магазинов; гонорар Блейка был конфискован британскими властями. Молчание и замалчивание — суть разведывательной власти. Человеку не нужно пропадать. О нем будут просто молчать, как о мертвом.

Джордж Блейк появился из тьмы тридцатилетнего молчания. Семнадцать лет он работал в британской внешней разведке МИ 6, из которых девять лет помимо этого служил КГБ — двойной агент. С 1953 года он выдавал своим друзьям в Москве все доверенные ему секреты. Вред, причиненный им западным спецслужбам, был огромен. После его разоблачения в 1961 году состоялся закрытый процесс, чтобы предотвратить распространение сведений о нем среди общественности и затушевать позор МИ 6. В анналах британской разведки «катастрофа с Блейком» стала точкой абсолютного падения. После нее ЦРУ больше никогда открыто не работала с англичанами. Старому доверию между союзными службами на десятилетия был нанесен серьезнейший удар.

Через Блейка КГБ идентифицировал более четырехсот западных агентов в Восточной Европе. Через Блейка важные советские агенты были внедрены в сеть западных спецслужб. Именно Блейк выдал КГБ построенный англичанами и американцами шпионский туннель в Берлине. Вполне оправданно Джорджа Блейка считали самым успешным двойным агентом «холодной войны». Его акции превратили в ничто десятилетия работы западных разведок. За это в 1961 году он был приговорен к 42 годам тюремного заключения.

Но так долго Блейка нельзя было держать за решеткой. Через пять лет мир узнал о сенсационном побеге из тюрьмы. Побег Блейка через Бельгию и Западную Германию в Восточный Берлин лишь сейчас стал известен в подробностях. С 1966 года он живет в Москве со своей второй женой — русской. У супружеской пары уже вырос сын. Став пенсионером от КГБ, Блейк продолжает работать в научном обществе Московского университета имени Ломоносова в качестве арабиста. Шпион на пенсии, проживший уже и вторую свою жизнь.

Мы встречаемся с Джорджем Блейком на обеде в отеле «Метрополь», шикарном, скучно отреставрированном здании в стиле «модерн», построенном на рубеже 19 и 20 веков. Блейк невысок, все еще носит бороду, как и на его немногочисленных известных фотографиях.

Своей сдержанно-дружественной манерой он производит впечатление англичанина из одного из достопочтенных лондонских клубов.

Его голос тих и мелодичен, в акценте отчетливо проскальзывает его голландское происхождение.

Джордж Блейк родился в семье торговца Альберта Бехара 11 ноября 1922 года в Роттердаме. Отец происходил из семьи константинопольских евреев-сефардов. Мать была из голландской буржуазной семьи, укоренившейся в лоне традиций реформистской церкви. Отец воевал на стороне англичан в Египте во время Первой мировой войны и в благодарность за заслуги получил британское подданство. При этом он выбрал для себя новую фамилию «Блейк».

Во время обеда Джордж Блейк рассказывает о своем детстве, о смерти отца, когда ему было только тринадцать лет, своих школьных годах в Гааге и Каире, о выпускных экзаменах в Роттердаме. Такие многосторонние семейные и культурные влияния еще в молодости сделали из него космополита. Блейк интересуется историями, не только своей собственной. Он сам внимательный слушатель. Конечно, ему ясно, что мы хотим узнать, как он попал в мир разведок. Корни этого процесса нужно искать в событиях Второй мировой войны.

Когда в 1940 году немецкие войска вступили в Нидерланды, Блейк пережил три врезавшихся ему в память события: бомбардировку Роттердама, жертвой которой пал дом его родителей, побег матери с двумя его сестрами в Англию и его интернирование нацистами как восемнадцатилетнего. Блейку удалось вырваться из лагеря. Его дядя добыл ему новые документы. Под именем «Петер де Фрис» он работал в округе Девентер в голландском подпольном движении Сопротивления «Vrij Nederland» («Свободные Нидерланды»).

В июле 1942 года Гестапо выходит на его след. Чтобы избежать ареста он через Бельгию и оккупированный Париж пробивается на юг Франции, управляемый правительством Виши. Здесь его интернируют, но ему снова удается через Пиренеи добраться до Испании. И там он попадает в заключение и два месяца проводит в ужасном лагере «Миранда де Эбро», пока после вмешательства британского посольства в январе 1943 года его не освободят и не дадут выехать в Гибралтар. На борту корабля «Эмпресс оф Острэлиа» ему, наконец-то, удается попасть в Великобританию.

В октябре 1943 года он поступает на службу в Королевские ВМС и проходит ускоренный курс обучения на борту крейсера «Диомед». Он хочет вернуться в Голландию обученным бойцом-подпольщиком, но на сей раз хорошо оснащенным, в составе группы английских «коммандос». Правда, эта мечта не осуществилась, но тут его судьба совершает решающий поворот. Благодаря своему опыту подпольной работы против немецких оккупантов в Голландии и прекрасного знания языков: он тогда уже говорил, помимо голландского, бегло на немецком, французском и немного на арабском языках — Блейк попадает на службу в «Сикрет Интеллидженс Сервис» (она же МИ 6). Блейк стал членом голландского отдела А 2 (позднее Р 8) и сперва работает переводчиком в лондонском центральном управлении — «Бродвей Билдинг» близ Парка Сент-Джеймс. Он курировал голландских агентов, сбрасываемых за линией фронта в немецкий тыл вместе с парашютистами спецназначения SOE (Special Operation Executive). Это были, прежде всего, радисты и диверсанты.

После отступления немцев Блейк был одним из первых, кто возвратился в Голландию, теперь в качестве агента СИС и командира отдела контрразведки королевского военного флота. Уже в мае 1945 года его переводят в Гамбург в качестве допрашивающего офицера в Британской оккупационной зоне. Среди немецких военнопленных он находит информаторов и потенциальных агентов, из которых создает скелет шпионской сети в Советской оккупационной зоне. Блейк сам вербовал людей, которых он позднее предаст Советам.

В Гамбурге начинается собственно разведывательная карьера Блейка. Двадцатитрехлетний ведущий агент-связник — убежденный антикоммунист, ориентированный на определенные цели союзников в начинающейся «холодной войне». Антикоммунизм Блейка это выражение его христианских убеждений, почти элементарного возмущения против материализма. Оно же во многом — результат протестантского воспитания его матери. В юности Блейк хотел стать священником голландской реформистской церкви. Ренегат, стало быть?

Блейк указывает нам на то, что многие британские разведчики тесно связаны с англиканской церковью, большая часть агентов ЦРУ принадлежит к квакерам. Разведчиков, очевидно, влечет к преувеличенному, бойцовски-миссионерскому моральному духу, который легко может перейти в самооправдание, в опасную максиму: цель оправдывает средства.

Все это мы узнаем у Джорджа Блейка во время обеда. Кажется, беседа оправдала себя. На следующее утро мы узнаем, что экс-шпион будет в нашем распоряжении целую неделю.

Архив английской кинохроники «British Movietone News» размещен в Денхэме за пределами Лондона, на территории старой студии «Корда». Мы ищем пленку за апрель 1953 года, решающий момент в жизни Блейка. Как кроты, мы роемся в каталогах. На складе пленок хранятся тысячи коробок с лентами, можно сразу потерять надежду найти что-то в этой Вавилонской башне. Но вот она, нужная коробка. Пленку вставляют в проектор, выключают свет, и уже звучит знакомая заглавная мелодия кинохроники.

На военный аэродром приземляется самолет. Из машины, дружески улыбаясь, выходят сотрудники бывшего британского посольства в Южной Корее. Они возвращаются после трехлетнего плена. Посол Вивиан Холт и его вице-консул Джордж Блейк стоят перед микрофоном и отвечают на вопросы репортеров. Другие бывшие заключенные, дипломаты, служители церкви и репортеры следуют за ними. Все они исхудавшие. По этим людям видно, что им пришлось страдать в плену.

Джордж Блейк был воспитан антикоммунистом, но вернулся назад советским разведчиком. Это было 21 апреля 1953 года. Сегодня он так описывает нам эту сцену:

«Внезапно открылись двери самолета, и мы увидели неожиданно большую толпу людей перед нами. Мы были маленькой группой дипломатов, сотрудников посольства, как посол Вивиан Холт, Оуэн и я. Филипп Дин из газеты «Обсервер» был здесь, и англиканский епископ Купер, представитель Армии Спасения, комиссионер Лорд. Мы все еще были в тех же костюмах, которые корейцы дали нам перед освобождением. Внезапно прозвучал старый гимн «Возблагодарим же Господа!» . Это действительно было очень трогательно. В толпе я увидел свою мать. Было много кинокамер. Младший государственный секретарь Министерства иностранных дел приветствовал нас. Я вернулся домой и был встречен как герой войны. Но в словах «Возблагодарим же Господа» для меня содержалась особая ирония. Для многих мое возвращение отнюдь не дало бы повода для благодарения. Я знал: я теперь не тот, кого они ждали.

Что же произошло? Блейк, как опробованный агент МИ 6, в 1947 году вернулся из Германии в Великобританию и был направлен для изучения русского языка в Даунинг-Колледж в Кембридже. Встреча с русской культурой и литературой впервые дала ему тесный контакт с коммунистическим мировоззрением. Его учительница, д-р Элизабет Хилл, была родом из Санкт-Петербурга и сильно повлияла на молодого Блейка. Воспоминание о роли Советского Союза в разгроме немецкого нацизма внесло дополнительные чувства: теперь Блейк смотрел на Россию и Советский Союз другими глазами.

«Я начал романтизировать русскую историю, русскую культуру», - вспоминает экс-шпион. «Сильный барьер против всего русского и советского был сломан. Сегодня я рассматриваю это как подготовительный шаг к моему последующему обращению к коммунизму.»

Британский знаток разведки Филипп Найтли занимался этим превращением Джорджа Блейка из Савла в Павла. Это «видение в Дамаске» Найтли объясняет прежде всего учебой студента: «Перед ним открылся старый и новый мир идей России и Советского Союза. Были ли эти люди на самом деле так плохи, как это описывала западная пропаганда? Была брошюра о коммунизме, которую британская разведка раздавала своим рекрутам. Блейк прочел ее и заметил, что ему нравится прочитанное. Это был интересный момент. Как убежденный христианин, он заметил, что служение человечеству возможно не только в рамках церкви, но и на политическом уровне. Джордж сказал себе: «То, что я читаю о марксизме, соответствует моей христианской надежде на равенство и братство, никто не должен голодать и страдать, и есть практическая возможность осуществить рай на Земле.»

Перед Пасхой 1948 года Блейк сдал экзамен по русскому языку. Вскоре после этого он получил задание основать резидентуру СИС при британском посольстве в южнокорейской столице Сеуле. Для маскировки его делают вице-консулом. Блейк наблюдает за усиливающимся проникновением агентов Красного Китая и Советского Союза. Он первым сообщает о военных приготовлениях Северной Кореи на 38-й параллели. Но в Лондоне на его информацию внимания не обращают.

Когда вспыхивает Корейская война и северокорейские войска 29 июля 1950 года занимают Сеул, служащих британского посольства: посла Вивиана Холта, консула Нормана Оуэна и вице-консула Джорджа Блейка интернируют в школе. К ним добавляется еще группа англичан и французов. Для них начинается трехлетний путь страданий по лагерям, в постоянном сопровождении голода, холода и смерти. Военнопленным Джордж Блейк переживает катастрофу войны на стороне северокорейцев. Прежде всего, он переживает мощнейшие авианалеты американских ВВС, превосходящие по силе и разрушениям все, что он видел во время войны в Европе. Долгие беседы с Вивианом Холтом, с которым он изучает «Коран» на арабском языке, и чтение «Капитала» Карла Маркса в лагере Мампо приводят к медленному изменению убеждений в пользу коммунистической идеи. В этой войне, как все сильнее чувствует Блейк, он стоит не на правильной стороне. Он разочарован британским правительством, бросившим его на произвол судьбы, и американскими союзниками, которые в этой войне, как кажется ему, предали все ценности, за которые они боролись во время Второй мировой войны.

«И тогда я спросил себя, стою ли я на правильной стороне. Как сотрудник британской разведки я был обязан всеми средствами подрывать коммунистическую систему. Я был на одной стороне, на стороне союзников, в верности которой я клялся, но мне пришлось признать, что я выбрал неправильную сторону. После долгой паузы я написал однажды короткое письмо такого содержания, что я могу сообщить русским сведения огромной важности. Поздно вечером, когда мои сокамерники спали, я покинул барак, подошел к охране и передал письмо корейскому майору. Это было поздней осенью 1951 года, когда нас, пленных, поодиночке возили на допросы в Мампо, сначала мистера Холта, затем меня, затем мистера Оуэна и других. Там я впервые встретился с моим будущим советским связником. Таким образом, допросы только инсценировались для прикрытия моих контактов с ним.»

Как позднее узнал Блейк, его контактным лицом с советской стороны был Анатолий Леенко, шеф КГБ во Владивостоке. Встречи, замаскированные под допросы, проходили и дальше с месячным интервалом. Эти беседы велись на русском языке и создали базу для работы Блейка как двойного агента. Прошел почти целый год, пока Блейк и другие пленные не были освобождены. Чтобы избежать подозрений, притеснения пленных, в том числе и Блейка, продолжаются. Лишь в конце 1952 года они получают свободу.

В глазах своих интернированных товарищей Джордж Блейк отличался и храбростью, и силой характера. Епископ Купер после прибытия в Англию нашел особо хвалебные слова для своего товарища по несчастью.

«Он человек большой силы воли. Его мужество, его оптимизм помогали нам выжить. Блейк героически выдержал все попытки промывки мозгов и дебатировал с политическими комиссарами, которых направляли к нам, чтобы они пытались нас переубедить в свою веру. Он регулярно посещал церковные службы. Он хороший товарищ и великолепный дипломат.»

Так описанный «хороший товарищ» возвращается в Великобританию с твердым решением с этого момента работать на Советы. Никто из тех, кто сидел вместе с ним в плену, не смог бы заметить в нем каких-либо изменений. На допросах для проверки безопасности, которые проводит с ним СИС, Блейк не показывает ни малейших признаков промывки мозгов, никакой неуверенности. Его контактером от КГБ стал Николай Борисович Родин, одна из самых загадочных фигур советской разведки, который координировал деятельность кембриджской «Великолепной пятерки» и шпионской сети в Портленде. Родин — резидент КГБ в советском посольстве в официальном ранге первого секретаря. Под псевдонимом «Коровин» Родин с 1949 по 1954 год находился в Лондоне, затем два года снова в Москве, а с 1956 по 1961 годы — опять в Лондоне.

Первая встреча Блейка и «Коровина» состоялась еще в Отпоре, пограничном переходе между Китаем и СССР, когда возвращавшиеся домой из Кореи интернированные англичане ехали по Транссибирской магистрали из Пекина в Москву. На следующую встречу, на которой обсуждаются самые важные вопросы для последующего времени, он в июле 1953 года приезжает в голландскую столицу Гаагу. С того времени Блейк и Родин регулярно встречаются, каждые четыре недели, на разных станциях метро в окраинных районах Лондона Белсайз Парк, Хэмпстед и Илинг.

Блейк сейчас вспоминает, в первую очередь, о профессиональных качествах своего связника Родина:

«Я не могу сказать, что он был человеком, спонтанно вызывавшим теплые чувства. В нем было слишком много жесткости, «железная рука в мягкой перчатке». Но я восхищался его умениями. Хотя он был известен западным спецслужбам как резидент КГБ и постоянно находился под слежкой, ему всегда удавалось отрываться от «хвостов» и встречаться со мной точно в условленное время. Он однажды рассказал мне, как он это делает. Если мы назначали встречу на семь часов, то он выходил из дома еще в 11 часов утра и целый день находился в движении. В такой операции принимало участие много людей, задействовались конспиративные адреса и отвлекающие поездки на автомобилях и метро. Это было сложно, но всегда функционировало, так что я мог чувствовать себя с ним в безопасности.»

С октября 1953 года Блейк принадлежит к самому секретному отделу СИС, к секции Y. Само существование этой секции — строжайшая тайна даже внутри самой британской разведки. Ее задача — перехват с помощью всех доступных в то время средств дипломатических и военных телефонных линий Советов в Лондоне, Женеве и Вене. Секретен и адрес секции Y — Карлтон-Гарденс, 2, как раз напротив официальной резиденции британского Министерства иностранных дел — оба элегантных роскошных дома начала 19-го века, с видом на Сент-Джеймский парк и The Mall, место прогулок королевской семьи, ее «парадную милю». Электронное наблюдение находится пока только в начале своего ускоренного «холодной войной» бурного развития, вершиной которого станет всеобъемлющая система раннего предупреждения на разведывательных спутниках. Шеф секции Y Питер Ланн, выпускник Итона и Оксфорда, оригинальный, изобретательный разведчик — определенно, один из лучших, когда либо работавших в СИС. От него исходит идея операции «Лорд». Ее место проведения — столица Австрии.

Вена тогда, подобно Берлину, была городом из четырех секторов оккупации — и сценой акции по подслушиванию телефонов невиданных доселе размахов. В Вене людьми Ланна были прорыты четыре канала для подслушивания. «Добыча» перехватываемых переговоров между советским штабом в старом отеле «Империал» и центром в Москве просто невероятна. Это подслушивание длится три года — пока его не выдал Блейк. Через неделю после того, как Блейк передал информацию из секции Y своему связнику «Коровину», Советы положат конец этой операции.

Николас Эллиотт, один из самых знаменитых мастеров шпионажа старых времен и член дирекции СИС, в беседе с нами так рассказывал об операции «Лорд»:

«В начале пятидесятых годов существовала скрытая опасность советского нападения на Западную Европу. Австрия была еще оккупирована и считалась возможным очагом войны. Поэтому срочной необходимостью для СИС было создать такого рода службу предупреждения. Шефом операции был мой старый друг Питер Ланн, мы знали друг друга еще со школы. Он сказал: «Мы не получаем достаточно информации через наши нормальные агентурные связи, мы должны придумать что-то новое.» Этим «новым» было строительство туннелей под городом Веной, с помощью которых мы могли подключиться к телефонным кабелям советских вооруженных сил. Сэр Стюарт Мензис, тогдашний шеф службы, обладал хорошим нюхом на действительно важные вещи. Он разрешил предприятие и предоставил необходимые для него деньги. В конце мы располагали в Вене четырьмя туннелями разного размера и важности. Они не только требовали много рабочей силы при строительстве, их эксплуатация тоже была хлопотной и дорогой. Поток информации, с которым нужно было справляться, был огромен. Во время одного моего визита в Вену я побывал в одном таком туннеле. Меня редко когда охватывала такая боязнь пространства, как в этих трубах. Позже, когда я был шефом резидентуры СИС в Вене, началась забавная заключительная игра. Телефонные инженеры австрийской почты постоянно жаловались на нас, находя все время то наш старый туннель, то наше старое место подключения. У них получался ералаш из линий. Венская операция была прямой предшественницей невероятно мужественной акции Ланна в Берлине.»

После того, как Советы в 1955 году покинули Вену, было вполне понятно, почему Питера Ланна перевели в Берлин. Здесь появлялось новое, еще более интересное поле для его группы подслушивания.

Сотрудник старой Имперской почты и перебежчик с телефонной службы ГДР снабдили СИС техническими чертежами и планами сетей, показывавших точное прохождение телефонных кабелей Немецкой почты и их функцию. С помощью таких документов Питер Ланн смог разработать стратегию своих подслушивающих акций. Кодовое имя: операция «Золото».

На основе собранного в Вене опыта проверяется новая техника. На военном полигоне в графстве Уилтшир строительная часть британской армии тренируется в строительстве туннеля из стальных сегментов. Специалисты телефонной службы тестируют реле, усилители и записывающие устройства. Лишь после того, как его план в Англии окончательно был испробован, Ланн обратился к коллегам из ЦРУ. Так как американская разведка и без того получала выгоды от результатов работы англичан в рамках нормального процесса обмена информацией, то он настаивал на том, чтобы американцы приняли участие в финансировании предприятия. Партнером Ланна в ЦРУ стал Билл Харви. Если Ланн в этой комбинации оставался интеллектуалом, мастером до мелочей продуманных деталей, то Харви был скорее человеком действия, с энергичной, при необходимости грубой пробивной силой. И только эти способности обоих сделали возможной операцию «Золото».

После победы над нацистской Германией в мае 1945 года советские войска повсюду в оккупированной ими зоне воспользовались для своих нужд военными сооружениями разбитого гитлеровского Вермахта, среди них и казармами и складами старого штаба в Вюнсдорфе и лабиринтом бункеров на юге Берлина недалеко от аэропорта Шёнефельд. Этот подземный командный пункт Советской Армии секретными телефонными и телеграфными кабелями был связан с советской комендатурой в Карлсхорсте и советским посольством на улице Унтер ден Линден. Все телефонные разговоры этих учреждений между собой и с Москвой велись по этим проводам. Ланн и Харви нашли место, где линии проходили почти параллельно с границей секторов по Шёнефельдер Шоссе в Альт-Глинике, на юге Берлина. Здесь они и хотели воплотить в жизнь свой план: подслушивающий туннель беспрецедентного размера. Ими был предусмотрен туннель длиной 583 метра на глубине около 6 метров, пересекающий границу оккупационных зон. Металлические трубы, которыми нужно было армировать штольню, должны были быть диаметром около 2 метров.

На заседании секции СИС Y в январе 1954 года операция «Золото» стала решенным делом. За американцев протокол ведет Клайв Крэм, за англичан — Джордж Блейк. Несколькими днями позже Блейк передает своему новому офицеру-связнику КГБ Сергею Кондрашову точный план места проведения готовящейся операции. Во время тянувшегося один год строительства туннеля в распоряжение КГБ поступают последующие документы. Эти чертежи сейчас в архиве КГБ в Москве по-прежнему хранятся как важные материалы.

«Кабеля», - вспоминает сегодня Джордж Блейк, — «проходили относительно близко к американской части границы секторов в Альт-Глинике. Ланн сразу понял, что тут не удастся обойтись без полного сотрудничества с американцами. Американцы, которых очень впечатляли результаты операции «Лорд» в Вене, сотрудничали сразу и с воодушевлением. Они заявили о своей готовности финансировать операцию «Голд». Конференция офицеров ЦРУ и СИС проходила в Лондоне в доме, где я тогда работал, на Карлтон Гарденс, 2. В качестве одного из секретарей мне пришлось запротоколировать все заседание и все аспекты обсуждавшегося плана. Так что я с самого начала был подробно проинформирован обо всем и смог при ближайшей встрече с моим советским контактным лицом передать ему схемку места, где должен был быть выкопан туннель: параллельно с кладбищем до места подсоединения. Это все еще было на стадии планирования, до первого взмаха лопаты.

Мой связник сразу понял важность и размах операции и тут же вылетел с моей информацией в Москву. После возвращения он рассказал мне, какое сильное впечатление произвело это сообщение в Москве, и что там решили для начала разрешить операции проходить без помех. От меня ожидали, что я буду дальше следить за делом и передавать сведения о его будущем развитии. Так я и сделал.»

Чтобы замаскировать строительство туннеля, американцы непосредственно на границе зон начали строительство радиолокационной станции, которая официально должна была контролировать воздушное движение в Шёнефельде. Так можно было объяснить наличие грунта, появлявшегося на поверхности при земляных работах на строительстве туннеля. В большом складском помещении РЛС монтировались стальные сегменты туннеля, а земля, которую не могли вывезти, складывалась в мешках.

Днем и ночью работали строители ЦРУ и СИС. Они не имели права покидать территорию РЛС, и их сменяли каждые два месяца. Особое внимание уделялось установке мощной акклиматизационной установки, потому что система усилителей производила такую сильную жару, что «архитекторы» боялись, что от тепла снег над туннелем зимой растает и все выдаст. Подключение к сетям взяли на себя специалисты британской почты с центра подслушивания Доллис Хилл, успешно работавшие еще в Вене. Жила за жилой 259 кабелей были изолированы, припаяны «мостики» и соединены с системой усилителей в туннеле. Все должно было проводиться очень осторожно, чтобы не было перепадов напряжения или помех, которые выдали бы Советам эту акцию. Наконец, 25 февраля 1955 года туннель был готов к использованию. Его строительство обошлось примерно в 28 миллионов долларов. Один из ведущих криптографов и аналитиков ЦРУ Джо Эванс и сегодня все еще вспоминает с нескрываемым восторгом об операции «Золото»:

«Для меня проект туннеля начался в середине 1954 года, когда мы думали, как сможем справиться с ожидавшимся потоком информации. Нужно помнить: там были сотни телефонных кабелей с тысячами телефонных разговоров, которые все следовало проанализировать. В каждом отдельном разговоре могли быть очень важные сведения, и даже маловажные вещи нужно было запоминать. За анализом разговоров при десятках и сотнях телефонных звонков нужно было следить, затем они, возможно, превращались только в короткую сводку. Нам нужно было заранее подготовиться к работе, набрать людей. Сначала надо прослушать пленки и записать на бумагу сказанное, затем обсудить его содержание и классифицировать в зависимости от важности. Некоторые разговоры мы переписывали на бумагу полностью, некоторые- только в отрывках. Затем их нужно было перевести, собрать и распределить, чтобы ясна была их связь друг с другом. Все было точнейшим образом скоординировано с нашими британскими коллегами, так чтобы мы, когда кабельные соединения через месяц были готовы, смогли справиться с телефонным потоком.»

День 10 апреля 1955 года стал самым волнующим днем для Джо Эванса и его коллег.

«Этот момент был вершиной моей работы в Лондоне. Мы вместе сидели в конференц-зале, британцы и американцы. Встречу вел директор аналитического отдела СИС, как вдруг в комнату ворвалась его секретарша, чтобы передать ему записку. Он прочел ее, снял очки, взглянул на нас и улыбнулся: «Сделано! Мы сделали это!»

Мы подключились к кабелям Советов. Три главных телефонных кабеля и один телеграфный кабель с сотнями проводов постоянно контролировались и подслушивались нами. Более сотни магнитофонов с автоматическими реле постоянно были готовы записать любой разговор. Часто набегало около 1200 часов в день. Огромное количество пленок и протоколов ежедневно с курьерами перевозилось на самолетах с аэродрома Темпельхоф в Лондон и Вашингтон. Масштабы добытого материала были так велики, что два центра радиоперехвата в Лондонском Риджентс-Парке и на «Уошингтон Молл» в американской столице постоянно увеличивали штат своих аналитических подразделений. Этой строго секретной переводческой работой занимались в первую очередь русские эмигранты, особенно обученные лингвисты и криптографы.

Джо Эванс — один из немногих людей, имеющих разрешение от ЦРУ рассказывать об операции с туннелем:

«Я думаю, что ни британская, ни американская общественность никогда не имели возможности правильно оценить операцию «Золото», потому что это была такая операция, которую нужно было хранить в тайне и после разоблачения туннеля. В общем, можно сказать: англичане еще менее охотно говорят о своих шпионских действиях, чем мы. Невозможно переоценить технический результат и полученную информацию. Туннель тогда, когда еще не было спутников раннего предупреждения, был единственным сооружением, с помощью которого можно было проследить изменение стратегического равновесия. Мы получили достаточно точную картину дислокации и боевого порядка советских войск в ГДР и Восточной Европе: например, знания о запасах топлива и смазочных материалов, о состоянии обучения и готовности войск, их высоком или низком боевом духе. Мы знали и личные особенности, например, командующего генерала Гречко. О некоторых людях мы располагали вполне точными сведениями, и мы знали, что было еще важнее, что генералы думают друг о друге и как они говорят друг о друге в доверительных беседах. Все это, соединенное в сложную мозаику, давало возможность заглянуть в планирование работы и кадровое планирование и в стратегические замыслы Красной Армии. Мы были настроены на то, что операция с туннелем протянется несколько лет и позволит нам иметь теснейший контакт со стороной противника. Эта система раннего предупреждения функционировала очень хорошо и была лучшей, что тогда было возможно в техническом и материальном смысле.»

СИС и ЦРУ не могли предположить, что КГБ не только был предупрежден Джорджем Блейком об их посте подслушивания в Берлинском туннеле, но и постоянно получал через Блейка новые сведения о ходе операции. Нужно благодарить Блейка за то, что были проведены предостерегающие мероприятия. Настоящие важные переговоры были переведены на другие кабеля и зашифрованы.

На вопрос, почему КГБ позволил туннелю существовать целый год, есть несколько ответов. Эксперт СИС Филипп Найтли в интервью нам объяснял это так:

«Пока спецслужбы союзников с большой увлеченностью были заняты Берлинским туннелем, они не могли заниматься более ничем другим; туннель требовал огромных финансовых и людских затрат, он стал инвестицией, которая в определенный момент должна была оказаться ошибкой. Было ли это разоблачение, замаскированное под случайность, как сейчас утверждают русские, сделано так поздно для защиты их самого важного агента Джорджа Блейка — это лишь частичный аспект. Для русских этот туннель определенное время был так же важен, как и для союзников, потому что с его помощью русские могли незаметно подрывать западные информационные и разведывательные службы, снабжая их специально подготовленными сведениями.

Дезинформация всегда была сильной стороной стратегов КГБ. По своей природе разведслужбы это гигантские бюрократии, центры сбора информации и регистратуры, в которых регистрационные и компьютерные системы собирают и накапливают различные информационные группы фактов. Сведения из Берлинского туннеля вводились и интегрировались на самых разных уровнях в эту систему. Информация и дезинформация таким образом распределялись вместе и проникали во все части системы, так что правильные и неправильные факты больше уже нельзя было разделить друг от друга.

Русские обладали целым годом времени, чтобы подготовиться к этой дезинформационной игре, и могли управлять нормальным потоком ежедневных телефонных разговоров в кажущимся им важными сферах. Так были скомпрометированы все данные и информация ЦРУ и СИС того времени.

Даже сегодня русские, конечно, не позволят себе дать какие-либо намеки, с помощью которых можно будет отфильтровать дезинформацию из системы. Остается фактом, что КГБ тогда удалось с помощью фальшивых сообщений частично поставить союзников под свой контроль. Несколько преувеличивая, можно выразиться и так: Во время операции с туннелем и даже после нее ЦРУ и СИС, по меньшей мере частично, работали под эффективным контролем КГБ.»

СИС знала Джорджа Блейка как преданного долгу и успешного офицера разведки. То, что он за один только год, а именно — 1954, передавал в Москву все оперативные приказы секции Y и все технические и структурные детали операции «Золото» — об этом в Лондоне ни в малейшей степени никто не подозревал.

Кажется Божьим судом, что Блейка в январе 1955 года перевели именно в Берлин; официально это считалось знаком признания со стороны его руководителей. Это повысило ценность Блейка для его друзей в Москве. Он, правда, уже не был напрямую связан с операцией «Золото», но его информировали о ней. Его задачей теперь было создание агентурной сети СИС в Берлине и в ГДР.

Блейк со своей женой Джиллиан, на которой он женился в 1954 году, переехал в зарезервированный для высоких британских чиновников жилой дом на Платаненаллее в Западном Берлине. Тогдашним резидентом КГБ в Восточном Берлине был генерал Евгений Питовранов. Теперь он отвечал за Блейка.

Евгения Питовранова проинформировали о существовании «крота» в СИС в самый последний момент: «Незадолго до моего отъезда из Москвы я услышал, что у нашей организации в Берлине есть замечательный агент. Он испытанный, лояльный человек, которому можно доверять. Подвергать его опасности нельзя ни в коем случае. Я приказал самому опытному нашему агенту, которым мы тогда располагали в Германии, держать связь с Блейком. Конечно, это происходило с соблюдением всех мыслимых норм безопасности.

Этим человеком был Николай Сергеевич Мякотных. До 1959 года ему пришлось взять на себя большую ответственность, поддерживая контакт с Джорджем Блейком. Благодаря информации Блейка наших людей предупредили о строительстве разведывательного туннеля. Внезапно в Альт-Глинике появилась радиолокационная станция, где использовалось очень много людей и стройматериалов.

Наши наблюдения мы постоянно передавали в Москву.

Я связался с генералом Гречко, командующим нашими войсками в ГДР, и сказал ему, что мы знаем о существовании шпионского туннеля и нам нужна помощь его разведывательных экспертов, чтобы узнать, что они там делают с нашими телефонными проводами. Гречко не видел в этом большой опасности.

Он сказал: «Ну послушайте, какие там секреты? Пара телефонных разговоров — ну и что? Говорят ведь в основном о чепухе, пару анекдотов, может быть, что-то о работе.»

Я сказал ему: «Андрей Антонович, я покажу Вам три документа, которые наши агенты выловили из корзин для бумаг в «Организации Гелена». Посмотрите, что может принести случайное совпадение информации. Это только бумага. Можете ли Вы себе представить, что можно взять из всего нашего телефонного потока? Даже самые дисциплинированные командиры иногда отступают от правил. Недооценивать это нельзя.»

Гречко сказал: «Хорошо, но что Вы ожидаете от нас?» Я ответил: «Немногого. Будьте внимательны. Позаботьтесь, чтобы Ваши люди говорили по телефону с большей осторожностью и не упоминайте о КГБ.»

Во время этого КГБ доставил в Берлин своих специалистов. Вадим Гончаров руководил расследованием.

«С конца 1953 года мы регулярно получали сведения о строительстве туннеля. Я сам приехал в Берлин в начале 1954 года. Мы постоянно были в контакте со штабом Советской Армии. Мы установили, что товарищи в их наблюдениях сообщат о каких-то технических проблемах или помехах. Мы перехватили несколько телефонных разговоров советских командиров и подразделений между собой и выяснили, что не все хорошо обстояло со скрытностью, хранением тайны и вниманием к вопросам безопасности. Мы дали прослушать наши записи группе высших офицеров, включая самого генерала Гречко, в Вюнсдорфе. Были приняты радикальные меры, и недостатки были устранены. С нашими измерительными приборами на расстоянии примерно 50 метров от их места подсоединения мы установили нашу контрольную станцию. Так мы смогли регулярно проверять наши линии.»

СИС и ЦРУ в то время ничего не подозревали об ответной операции противника. Они не знали, что их творение, которое, как они надеялись, прослужит им еще долгие годы, проработает только один год. КГБ тихо и скрытно готовил «открытие». Это должно быть тем более сенсационно, что в руководстве ГДР или «дружественной» службе безопасности Штази никто ничего об этом не знал — ни об операции «Золото», ни об оборонительных мероприятиях Советов.

Джордж Блейк вспоминает об окончании операции «Золото»:

«Моя деятельность в Берлине мало была связана с туннелем. Я, конечно, знал, что там происходило, и мог вычислить, что рано или поздно предприятие будет раскрыто. Примерно через 11 месяцев после вступления туннеля в эксплуатацию меня предупредил мой советский связник, что вскоре предстоит «открытие». Но он заверил меня, что все пройдет так, чтобы никак не подвергать угрозе мою безопасность. На самом деле через несколько дней так и произошло. Русские ворвались в туннель. Сообщения прервались. Несмотря на все заверения моих друзей, я был очень обеспокоен. Немедленно была созвана американо-британская комиссия для расследования причин разоблачения туннеля. Все было так тщательно спланировано и проведено КГБ, что весь процесс выглядел вполне нормально, как случай, как-бы по воле Бога. Для акции КГБ выбрал день 22 апреля 1956 года.»

Бывший шеф КГБ в Германии Сергей Кондрашов объясняет выбор срока политическими опасениями в Кремле:

«Выбор времени «обнаружения» в апреле 1956 года был в значительной мере связан с внешнеполитической ситуацией. 18 апреля Хрущев и Булганин прибыли с десятидневным государственным визитом в Великобританию. Обострялся кризис вокруг Суэцкого канала, в прессе проскальзывали предположения, что в случае войны Советский Союз пошлет на Суэц добровольцев. Напряжение было огромным. «Холодная война» угрожала перейти в горячую. У нас были и сведения об ухудшении положения в некоторых странах народной демократии, например, в Венгрии, где ситуация легко могла выйти из-под нашего контроля. Советское правительство, по возможности, искало пропагандистского успеха. И поэтому было принято решение наконец-то прекратить игру с туннелем.»

Вадим Гончаров привел советскую группу в туннель: «Ночь с 21 на 22 апреля была очень темной. Мы шли вдоль кабелей, идущих из Шёнефельда, около 30 или 40 метров. За последние дни дожди сделали почву слишком мягкой и привели к коротким замыканиям на линиях. Мы подошли к месту, где было чужое подсоединение к нашим сетям, и нашли подземное помещение с кабелями, откуда можно было попасть в туннель.

Примерно в пяти метрах перед нами была поставлена прочная стальная дверь. На ней по-русски и по-немецки было написано: «По приказу Главнокомандующего советскими войсками в Германии вход строжайше запрещен.» Это предупреждение, конечно, было маскировкой для введения в заблуждение относительно принадлежности оборудования — чтобы думали, что это место принадлежит советским войскам.

Мы открыли дверь, которая вела в туннель. Она даже не была заперта. Американские пираты были совершенно уверены в безопасности своего дела. Мы видели сидевших операторов в наушниках, у их магнитофонов, все в работе, абсолютное молчание, удивление было огромным. Мы тоже стояли совсем тихо. Тут американцы сорвали с себя наушники, оставили свои приборы и побежали вглубь туннеля, в американский сектор. Мы гнались за ними до линии границы, где они забаррикадировались мешками с песком.

В это время магнитофоны спокойно продолжали работать. По-прежнему горел электрический свет. Было слышно, как шумит вентиляционная установка. Даже сигареты в пепельницах еще дымились. Электронные приборы, которые мы нашли, производили впечатление, но по-настоящему революционно новыми они не были. Тут были хорошие магнитофоны с автоматическими реле, включавшими их в момент начала разговора. Позднее мы забрали приборы с собой и пользовались ими в своих целях в подобных ситуациях. Наши операции, я это особо подчеркиваю, никогда не были раскрыты западными спецслужбами.»

Евгений Питовранов, резидент КГБ в Восточном Берлине, тоже был свидетелем операции: «После того, как через 45 минут после начала операции передовой отряд вернулся, я тоже спустился в туннель. Мне представился захватывающий вид. Все было похоже на техническую лабораторию, чистую и хорошо организованную. Тут были магнитофоны, рабочие столы, кофеварка и удобные стулья, которые можно было использовать и как койки — чтобы и работать, и спать.

Я прошел около 250 метров до границы с Западным Берлином. Все было оснащено с максимальным совершенством. Американцы никак не позаботились, о сокрытии происхождения их приборов. Везде стояло «Made in USA». Той же ночью я позвонил Мильке. Он тогда был заместителем министра госбезопасности ГДР. Я сказал ему: «срочно сообщите Вальтеру Ульбрихту, что мы нашли вблизи Шёнефельда шпионский туннель.»

Правительство ГДР только в этот момент узнало о тайне туннеля. Утром 23 апреля начинается пропагандистская «раскрутка» «разоблачения». Если Вальтеру Ульбрихту с его товарищами понадобился еще целый день, чтобы разобраться с новостью, советский военный комендант города Берлина Иван Александрович Коцюба через Бранденбургские ворота уже послал на Запад свою секретаршу.

С мешочком десятипфеннинговых монет она из телефона-автомата звонит во все редакции газет в Западных секторах и всем иностранным корреспондентам и говорит: «Срочно приезжайте в советскую комендатуру в Карлсхорст. Мы раскрыли американский шпионский туннель.»

В кинотеатре советского гарнизона полковник Коцюба открывает пресс-конференцию. Затем колонна автобусов, под эскортом советской военной автоинспекции, подъезжает к временно расширенной дыре для входа в туннель на Шёнефельдер Шоссе. Начинается хорошо подготовленная пропагандистская акция. В сопровождении советских солдат журналисты пробираются по туннелю, фотографируют место работы западных техников систем подслушивания. На западной стороне за всем наблюдают американские солдаты. В одном окне здания РЛС развевается черный пиратский флаг. Хрущев и Булганин, все еще находящиеся с визитом в Великобритании, после убедительно разыгранного удивления громко протестуют против этого «акта американского пиратства».

В отличие от них, руководство ГДР действительно было поражено тем, что произошло на «его» территории. Лишь 24 апреля прошла дискуссия в Политбюро СЕПГ. Там все в ярости на «старшего брата» из Москвы. До последнего времени «друзья» не удосужились посвятить в дело товарищей из ГДР. Наскоро, в неподготовленной речи, о событии сообщает министр внутренних дел ГДР Карл Марон. Политбюро беспомощно постановляет оградить и обыскать участок. Кроме того, срочно нужно сделать сообщение для прессы. В нем руководство ГДР присоединяется к советской версии: основные виновники — американцы. В обращении с англичанами и те и другие ведут себя несколько сдержанней.

Ветеран туннеля Джо Эванс еще сегодня сомневается в версии КГБ о запланированном «разоблачении» туннеля:

«Я вспоминаю телеграмму, пришедшую к нам в Лондон, что в связи с постоянными дождями повреждены различные телефонные линии в Берлине. Мы должны были подготовиться к следующей ситуации: если пошлют бригаду для устранения неполадок, возникнет опасность того, что они найдут наше подключение. Так и произошло на самом деле. Они просто буквально наткнулись на туннель и были полностью ошеломлены. Это было действием природы, навредившей нам и помогавшей Советам, деянием Божьим. Это не было виртуозностью людей КГБ. С шестидесятых годов все говорят, что туннель предали с самого начала. Пусть это было и так, но ведь 11 месяцев он помогал западным державам получать точную картину противника. Была ли цена слишком высокой? Я не думаю так! Мы выиграли время безопасности и мира.»

Несмотря на потерю туннеля, анализ собранных сведений продолжался до 1958 года. Прежде всего, новые достижения были получены в сфере криптографии. Советам, однако, служба, которую сослужил им Джордж Блейк, принесла большую выгоду. Берлинский туннель, как минимум с точки зрения публицистики, стал их большим успехом.

Афера с туннелем проливает ясный свет на общее настроение в Берлине пятидесятых годов. Между оккупационными властями четырех секторов города царило всеобщее недоверие. Граница между Восточным и Западными секторами еще была прозрачной. Контроль, правда, был, но Стены еще не было.

Американцы сидели в районах Далем и Целендорф, французы- в Тегеле и Райникендорфе, англичане — в Вестэнде и вокруг Олимпийского стадиона. Здание старой высшей школы физкультуры они превратили в свой военный штаб. У Джорджа Блейка там было бюро на третьем этаже, прямо над большим порталом. Он мог видеть стадион и въезд, над которым, как и раньше, нависали два золотых имперских орла. Резидентура СИС в Берлине тогда была самой большой в мире. Блейк до сих пор с удовольствием вспоминает о «фронтовом городе» «холодной войны»:

«В Берлине я провел фантастическое время, город снова начал оживать. Повсюду еще были руины, но уже появлялись интересные рестораны, кафе и магазины. Новый Берлин был захватывающим городом. Он служил сценой бесчисленных иностранных разведок и агентов. Это были американцы, англичане, французы, русские и, конечно, немецкие агенты: все в поисках информации, контактов и людей, которых они могут завербовать. Иногда возникало впечатление, что каждый второй берлинец работает на какую-то разведку, возможно, даже на несколько. Когда я по утрам смотрел из окна своего кабинета, то видел, как по всем направлениям разъезжается флотилия «Фольксвагенов». Все — со специальными инструкциями, чтобы устанавливать контакты и собирать сведения.»

Провал акции с туннелем настоящим вихрем пронесся по микрокосму берлинских спецслужб. Все 150 специалистов британской секции операции «Золото» были отозваны, среди них и Питер Ланн. Его преемником — и на три следующих года шефом Блейка — стал Роберт Доусон.

Но возбуждение на удивление скоро улеглось. Западные союзники не были склонны радоваться успеху Советов как возмутителям спокойствия. Так что Блейк после короткого периода беспокойства смог дальше работать без помех.

Новый круг его обязанностей был установлен Политическим отделом СИС. Он должен был собирать политические сведения о Советском Союзе или использовать агентов для сбора таких сведений. В рамках этой деятельности ему была поставлено задание вербовки соответствующих агентов. Целью Блейка были, прежде всего, советские военные и гражданские лица в Восточном Берлине. Для этого задания Блейк располагал особым разрешением на въезд в Восточный Берлин, ведь обычно офицеры СИС и носители секретов не имели права ездить в восточную часть города. СИС обеспечил его фальшивым немецким удостоверением личности, который он мог предъявлять при контроле паспортов на границе. Это, дав ему необычайную свободу передвижения, помогло Блейку еще интенсивней вести свою двойную игру с КГБ.

Его ведущий офицер КГБ работал под псевдонимом «Дик»; как его звали на самом деле, Блейк узнал лишь позже, в Москве. Конечно, это был назначенный резидентом КГБ Евгением Питоврановым Николай Мякотных.

Сегодня экс-шпион хвалит, в первую очередь, «сердечный характер» своего связника:

«Коровин, который был моим контактным лицом в Лондоне, специально приехал в Берлин, чтобы представить мне моего нового ведущего офицера «Дика». «Дик» был человеком средних лет и он понравился мне с самого начала. У нас было чувство большой взаимной симпатии и мы стали настоящими друзьями. Он был большой, отеческой фигурой, очень спокойным, тихо разговаривал; он придавал мне чувство безопасности. Так как он рано умер, я больше его не видел.»

Теперь Джорджу Блейку около тридцати пяти лет. Он гордится своими успехами в Берлине. Он свято верит, что его работа двойного агента служит делу социализма. Он не берет деньги за свои услуги. Когда резидент КГБ Питовранов однажды сказал ему что-то о «возмещении расходов», Блейк возмущенно отверг это предложение. Он не продается. Он идеалист. С одной стороны, он радуется жизни в Западном Берлине, новому западно-берлинскому изобилию, блеску декадентского города. С другой стороны, он служит социализму, который, как ему кажется, соответствует его пуританско-протестантской сути. Тут присутствует еще и авантюра, игра между мирами, между фронтами, которая захватывает его. Это особенно заметно, когда Блейк вспоминает о практике передачи информации:

«Один раз в месяц, иногда каждые три недели, я ехал в Восточный Берлин для встречи с моими советскими коллегами. Обычно я садился на городскую электричку на вокзале «Зоологический парк» и ехал до станции Александерплатц или Маркс-Энгельс-Платц. Места эти все еще состояли из развалин.

Там начиналась сцена, как будто из детективного фильма. Я шел пешком по тротуару через пустынную местность. Выныривал черный лимузин, с занавесками на окнах, ехал за мной и останавливался. Открывалась дверь, и я быстро садился. Затем машина на большой скорости неслась в Карлсхорст, где «Дик» ждал меня в надежной конспиративной квартире. Он заботился о маленьком ужине, и мы обменивались пленками. Я давал ему экспонированные, он мне — чистые кассеты.

Ужин проходил в дружеской обстановке, мы менялись идеями и наблюдениями. Атмосфера была приятной и уютной. Присутствовало и вино. Я отвечал на его вопросы, касавшиеся моих последних сведений. Примерно через час меня подвозили в восточный центр города и высаживали у какой-то станции метро. Оттуда я ехал в Западный Берлин к месту явки, где меня ждала моя машина. Никто не удивлялся, откуда я приезжал. Можно было предположить, что я возвращался от одного из моих агентов на Востоке.

Вначале я очень сильно чувствовал непосредственную угрозу разоблачения, но позже я привык. Моим «Миноксом» я фотографировал все важные документы, попадавшие в мои руки. Я рисковал. Чувство опасности становится неосознанным самообладанием. Управляет то, что в подсознании.

В моем случае это было так;: я не видел ничего неправого в моей тайной работе и о возможности разоблачения думал как о деянии Божьем. Были меры предосторожности, возможности контроля, которые я очень учитывал. Но на один аспект я, конечно, никак не мог повлиять: на тот факт, что злой случай или предательство смогут раскрыть меня. Потому я был более осторожным и полагался на свои умения.»

В Берлине у Блейка было больше возможностей для контактов с его партнерами из КГБ, чем до того в Лондоне. К тому же разделенный город представлял собой идеальное место для передачи сведений без особых организационных приготовлений. Берлинские шпионы могли иногда даже быть спонтанными. В любом случае, трудней, часто даже опасно оказалось фотографировать мини-фотоаппаратом «Минокс». Блейк приходилось делить свое бюро с другими коллегами по СИС, рабочие часы были нерегулярными, он редко был один. Риск разоблачения был слишком большим.

Но иногда ему удавалось делать большие фотоработы. Это постоянно получалось, когда он два или три раза в месяц выходил на ночные дежурства, один оставался в доме и сам мог контролировать входы и выходы. Он знал цифровые комбинации сейфов с документами и располагал ключами ко всем помещениям. За такие ночные смены он снимал все, что попадало ему в руки. Часто это были материалы, которые никогда в противном случае не прошли бы через его стол. Так он работал почти четыре года, не будучи пойман.

Официально его главной задачей в Берлине как офицера СИС было всеми средствами стараться находить и вербовать советских агентов. Целью была вербовка сотрудников дипломатических представительств СССР и других стран Восточного блока и военнослужащих Советской Армии в Карлсхорсте, которые и после возвращения домой пошли бы на риск постоянной работы на Запад. Посвященные знали, что это почти недостижимая цель. Но одному успеху суждено было вскоре случиться.

СИС финансировал Блейку «аппарат ловли», замаскированный под магазин «черного рынка». Роскошные товары, которых не было на Востоке, продавались за ничтожные цены, иногда даже дарились советскими восточноевропейским заинтересованным лицам в обмен на информацию. Зазывалой и «шефом» этого разместившегося в снятой в районе Веддинг квартире предприятия был агент СИС, немец из ГДР, по имени Хорст Айтнер. Его жена тоже работала на СИС и «помогала»: в берлинской ночной жизни она выходила на ловлю «женихов», приводила клиентов к себе «домой» и заботилась в «месте расположения предприятия» об их соответствующем удовлетворении. Эти клиенты тоже были под прицелом Джорджа Блейка.

«Я обсудил с моим советским связником возможность, как мы можем внедрить одного агента КГБ. В глазах СИС это сильно повысило бы мой престиж. Кроме того, это стало бы дополнительной возможностью связи с КГБ. М ы решили использовать лавку Айтнера в качестве места контакта. Советский агент не должен был ничего знать обо мне, но тем не менее получить инструкции, чтобы вести себя, как желающий сотрудничать.

Однажды я получил сообщение, что у Айтнера какой-то русский ищет зимнюю куртку с меховой подстежкой. Мы купили такую куртку в одном из самых дорогих магазинов на улице Курфюрстендамм. Через неделю этот человек снова пришел к Айтнеру и купил куртку за малую цену. Было решено в будущем осуществлять сделки и в обмен на икру. Так контакт продлился определенное время, а затем в деле появился я, якобы в качестве покупателя икры.

Короче говоря: С такого несколько трудного начала развилось очень хорошее и ценное сотрудничество с высококлассным агентом под псевдонимом «Борис». До моего ареста он обеспечивал СИС информацией из сферы экономики и рассказывал о своей деятельности переводчика в СЭВ, центральной экономической организации Советского блока.

Я играл роль журналиста и тактичного слушателя и утверждал, что мне его сведения нужны в качестве материала «из-за кулис» для моей журналистской работы. Мои шефы были очень довольны этим новым источником информации, ведь не было сомнения: «Борис» был блестяще информирован. Он принимал участие на конференциях СЭВ на высшем уровне и знал видных политиков и хозяйственников, которые вели важные переговоры.

Время от времени я получал задание из лондонского центра: задать Борису те или иные специальные вопросы актуальной важности. Обычно он возвращался с нужными ответами. Позднее он работал в штаб-квартире СЭВ в Москве, но не прервал контакта с СИС.

Во время летнего отпуска в ГДР в 1985 году я случайно снова встретился с «Борисом» в Восточном Берлине. Он за это время стал высокопоставленным дипломатом, тогда он даже не подозревал, что я сам работал на советскую разведку. Об этом он узнал только из газет после моего ареста.»

Эксперт СИС Филипп Найтли по поводу агента «Бориса» выдвинул собственную теорию: «Джордж Блейк тогда был самым популярным человеком в резидентуре СИС в Берлине. Ему удалось то, что не удавалось никому другому — он завербовал настоящего русского агента. Его шефы, а еще более потребители информации в Лондоне и Вашингтоне забрасывали его вопросами к этому человеку.

Так КГБ получил две возможности взглянуть в мир мышления западных разведок. Уже сами вопросы точно показывали их знание или незнание. Русские сразу узнавали, чего не знает другая сторона. Это давало им возможность подбрасывать Западу такие сведения, от которых они могли ожидать наибольшего успеха и политической пользы. Нацеленная дезинформация — это самый эффективный метод влиять на мышление противника и поставить его под свой контроль.

Интересно, кого Советы выбрали для этой роли. Это мог бы быть специалист по ракетам, военный или дипломат. Но они решили в пользу экономиста, человека, работавшего в СЭВ. Почему они выбрали его? Мы не знаем этого и сегодня. Была ли их дезинформация нацелена на то, чтобы убедить Запад, что советская экономика особенно успешна? Или они хотели, чтобы Запад предполагал, что Восток стоит в экономическом смысле на слабых ногах? Мы никогда об этом не узнаем. Точно известно одно: «Борис» был дезинформационым агентом со специальным заданием.»

Шеф берлинской резидентуры СИС Роберт Доусон был, однако, очень впечатлен достижениями Джорджа Блейка. Когда в начале 1959 года Доусона перевели назад в Лондон, он предложил своему подопечному поехать с ним. И тут был виден его реальный баланс: шпионские туннели в Вене и в Берлине были преданы, большое количество западных агентов раскрыто.

Успех советского шпиона намного превосходил успех британского разведчика. Но у Блейка был еще один повод, чтобы с облегчением покинуть Берлин: его контактное лицо из КГБ сообщило ему, что его деловой партнер Хорст Айтнер в качестве двойного агента работает и на ГРУ, советскую военную разведку. Блейк не без оснований опасался, что Айтнер знает и о его собственной работе. Потому перевод пришелся Блейку как раз кстати. Но он не знал того, что Айтнер работал не только на СИС и ГРУ, но и на западногерманскую «Организацию Гелена». Позднее это помешает не только Айтнеру, но и Блейку.

Летом 1959 года Джордж Блейк со своей женой переехал в Лондон. Миссис Блейк ожидала второго ребенка.

В «Производственном директорате» отдела DP 4, руководимого Доусоном, возвратившийся домой Блейк нашел новое поле деятельности. Его бюро разместилось в незаметном жилом доме на Виктория-Стрит, Artillery Mansions. Оттуда он организовывал новую внутреннюю агентурную сеть.

Благодаря проводимой Хрущевым политике «оттепели» в конце пятидесятых годов западные коммерсанты снова могли ездить в Россию. С другой стороны, также и советские и восточноевропейские делегации чаще могли посещать Запад. Эти новые возможности контактов открывали для СИС многообещающее поле действий. Блейк в крупном масштабе мог использовать свой талант вербовщика агентов, доказанный им еще в Берлине. Особенно полезным при этом оказалось открытое им самим бюро переводов на Лейсестер-Сквэйр, обеспечивавшее агенту защищающий фасад.

Это бюро переводов с таким умением управлялось двумя белорусами, что получало не только государственные заказы на сопровождение важных официальных лиц и коммерсантов с Востока, но и из сферы частного бизнеса. У переводчика и сопровождающего было задание не только собирать информацию, но и развивать особо дружеские контакты с советскими гостями. Задачей Блейка было, в первую очередь, вербовать агентов и информаторов среди коммерсантов, преподавателей университетов, ученых и студентов, которые непосредственно были связаны с советскими партнерами.

После короткой паузы двойной агент снова установил контакт с КГБ. Если Блейку еще в Берлине удавалось информировать Советы о всех агентах СИС на востоке Германии, то теперь он получил доступ ко всей агентурной сети СИС в Восточной Европе. Эти сведения он передавал двум контактерам КГБ: сначала Сергею Кондрашову, потом Василию Дождалёву. Последний сегодня вспоминает, прежде всего, о готовности Блейка идти на риск:

«Работа разведчика похожа на игру в шахматы. Она требует логики, чувства предвидения, хороших нервов. Нужно уметь рассчитывать возможные трудности и будущее развитие событий. Джордж Блейк был агентом с аналитическим интеллектом, мастером шахматной игры. Впервые я услышал о нем в Лондоне, незадолго до моего установления контакта с ним. Мне до того времени ничего не было известно о нем, потому что строгие правила разведки гласят, что каждый знает только то, что нужно для его специального задания, не больше. Впервые мы встретились в январе 1959 года. Тесную связь мы поддерживали вплоть до его отъезда в Бейрут.

Я знал о важности этого агента и чувствовал свою большую ответственность перед ним. Я вспоминаю о событии, показавшем, на какой риск готов был пойти Блейк во имя своих убеждений. Однажды он принес нам сообщение, из которого следовало, что один из наших людей в советском посольстве, которого вскоре собирались перевести в другую страну, склоняется к смене фронтов. Мы подробно обсудили это дело, прежде всего, обстоятельства, при которых данные сведения попали Блейку в руки. И мы начали проверку нашего товарища.

Сразу стало ясно, что этот заслуженный человек стоял выше всех подозрений. Очевидно, британская сторона хотела проверить Джорджа. Я сказал ему: «Они хотят проверить, не шпион ли ты.» Он притих, но не показывал никаких признаков страха. И так мы спокойно начали планировать нашу дальнейшую совместную работу. Менее храбрый человек сначала предложил бы прервать работу на время или вообще отказался бы от нее. Но Джордж работал дальше — полностью осознавая опасность.»

Тем не менее, шпион в это время попробовал при случае обсудить со своим старым связником «Коровиным» вопрос, что ему делать, если он провалится как двойной агент. «Коровин» вообще не хотел говорить ни слова об этом. Он твердо верил, что в совершенной системе ничего не может выйти из-под человеческого контроля. Сама попытка дискуссии об этом была в его глазах признаком слабости. Так вопрос Блейка остался без ответа.

Блейк тогда уже не был полностью в ладах с самим собой. Ему мешала не только его двойная жизнь в качестве офицера СИС и агента КГБ, но и его двойное существование как советского разведчика и мужа. Его жена ничего не знала об его измене. Он очень любил ее и проводил каждую свободную минуту с ней и двумя сыновьями. Но над этой семейной идиллией уже навис Дамоклов меч.

Летом 1960 года Блейка вызвали в отдел кадров СИС, где ему открыли, что разведка Ее Величества строит на него дальнейшие большие планы. Его нужно было направить в Ливан для изучения арабских языков. В Бейруте МИД Великобритании совместно с СИС содержали «Центр арабских исследований на Среднем Востоке» (Middle-East-Center for Arab Studies, MECAS) для обучения дипломатов и разведчиков перед их использованием на Ближнем и Среднем Востоке и в Северной Африке. Еще с детства Блейка влекло к арабскому миру. Благодаря совместным занятиям с Вивианом Холтом во время их плена в Корее он уже располагал неплохими знаниями арабского языка.

Ему предоставлялась новая возможность. «Коровин» советовал ему ехать, жена, по меньшей мере, не была против. Так Блейк решил принять предложение.

Уже тогда можно было предвидеть, что Ближний и Средний Восток будет играть все возрастающую роль в мире. Уже война за Суэцкий канал в 1956 году показала, что конфликты «холодной войны» не оставят в покое и этот регион. Блейк после окончания учебы мог рассчитывать на важную должность в посольстве где-то на Ближнем Востоке. От этого здорово выиграли бы и его друзья в КГБ.

В сентябре 1960 года Блейк со своей молодой семьей переехал в гористые окрестности Бейрута. Его жена ожидала рождения третьего сына. Средиземноморский климат и легкость страны и людей в этой последней фазе перед бурей создавали почти «отпускное» настроение. Благодаря своей одаренности и любви к арабскому языку и философии Блейк получал радость от учебы. Как и те полгода, которые он посвятил в Кембридже в 1948 году изучению русского языка, эта учеба в значительной степени определила его судьбу. Ей он должен быть благодарен за свою позднейшую карьеру ученого в Москве.

Так как в это время мало что происходило важного с разведывательной точки зрения, Блейк и его связник КГБ в Бейруте решили вступать в контакт только в случае возможной опасности. Такой случай пришелся на Пасху 1961 года.

Блейк получил директиву возвращаться в Лондон. Руководство СИС, было там сказано, хочет поговорить с ним об его новой работе. Этот приказ Блейку был передан Николасом Эллиоттом, тогдашним шефом бейрутской резидентуры СИС.

Эллиотт, позднее один из директоров СИС, вспоминает сегодня, как неприятно ему это было:

«Я до этого видел Джорджа Блейка лишь пару раз в Лондоне. В Бейруте мы избегали всяческих контактов, чтобы никто не заподозрил его в том, что он офицер СИС. Я получил сообщение из Лондона, что Блейка подозревают в работе на русских. Мне поставили задачу заманить его в Лондон, не вызывая ни малейших подозрений. Потому я сказал ему, что отдел кадров просит его приехать в Лондон для обсуждения его последующего направления на работу. Мне поручили передать ему его авиабилеты туда и обратно. Это-де дело всего нескольких дней.

Я помню, как сказал ему: «Это ведь воодушевляет, что отдел кадров так серьезно воспринимает новое назначение. Офицер разведки, знающий немецкий, голландский, русский и арабский языки, это большая редкость. Они знают, кого имеют в Вашем лице. После возвращения позвоните и расскажите мне об этом.»

Следующие два дня я был очень обеспокоен, ведь я не знал, поверит ли он моей истории или нет. Пойдет ли он в ловушку или нет.»

У Блейка были основания не верить «истории» Эллиотта. «Я поехал на моей машине домой по горной дороге. Хорошо, что я знал каждый поворот и зигзаг дороги, ведь мои мысли были без остановки заняты только сообщением Николаса Эллиотта. Почему мне нужно сейчас прервать учебу? Зачем это путешествие в Лондон, если я все равно проведу лето в Англии? Чем больше я размышлял над этим, тем меньше мне нравилась вся эта история. Объяснение Эллиотта меня совсем не удовлетворило. Я думал о побеге. У меня была виза в Сирию.

Граница была всего в паре часов езды на автомобиле от Бейрута. Я мог бы взять с собой в Дамаск жену и детей, а потом объяснить жене ситуацию. Но я совсем не хотел причинять ей эту боль. Она ведь не имела ни малейшего понятия о моей работе на КГБ. Она оказалась бы перед выбором: ехать со мной в Москву или возвращаться с детьми в Англию. Что скажет моя жена? Как воспримет она мои откровения? Не разорву ли я своим побегом все мои связи с моей семьей и друзьями?

Я решил попросить совета у моего советского связника. Последний сразу-же связался с московским центром. Когда я встретил его на следующий день, он сказал, что в Москве не видят никакой опасности для меня и я могу спокойно ехать. Это подтверждение я услышал с большим удовольствием, ведь оно освобождало меня от неприятной обязанности рассказать все моей жене и отказаться от всего, что мне удалось сделать.»

Когда самолет авиакомпании БОАК приземлился в Хитроу, шел сильный ливень. Был Пасхальный понедельник, 3 апреля 1961 года. Его никто не встречал, и это было необычно. Правда, его официальный доклад штабу СИС был назначен лишь на следующее утро. Но и в таких случаях обычно прилетающих коллег забирают из аэропорта.

Тут Блейк уже осознал, что попал в тщательно поставленную ловушку. Он мог, правда, свободно передвигаться, но, несомненно, наблюдатели только того и ждали, что он сделает какой-то опрометчивый телефонный звонок или попытается совершить побег. Что ему теперь делать? У него не было другого выбора. Он мог только ждать.

На следующее утро Блейк узнал, что предчувствие его не обмануло. В здании СИС его встретил Гарри Шерголд, эксперт по вопросам советской разведки. Ему ассистировали два сотрудника отдела контрразведки R 5 и старый друг Блейка Джон Куинн, которого он знал еще по Корее. «Мы здесь, чтобы допросить Вас.» — объяснил Шерголд. Сказать больше было нечего.

Что было у СИС против Блейка? В любом случае, две однозначные улики: Айтнера за это время арестовали в Берлине, и он подписал признание, в котором упомянул и Блейка. Кроме того — и это было основной причиной: польский перебежчик передал американцам материалы, обвиняющие Блейка.

Довольно редко МИ 5 и МИ 6 раскрывали агентов в собственных рядах путем собственной инициативы или детективной работы. Обычно толчок поступал извне: в случае с Блейком — от Михаила Голеневского, польского двойного агента, сбежавшего в декабре 1960 года из Варшавы и перешедшего на сторону ЦРУ. ЦРУ и СИС систематически допрашивали поляка и получили от него документы, подтверждавшие, что в берлинской резидентуре СИС годами «копался «крот».

Одним из документов был годовой отчет СИС о деятельности англичан в Польше, который КГБ передало польской разведке. К этому отчету доступ имели только три «носителя секретов». И к их числу принадлежал Блейк. Эти факты, признание Айтнера, а также катастрофа операции «Золото» оказались достаточны, чтобы заподозрить Блейка в двойном шпионаже.

Допросы проходили в зале заседаний СИС на Карлтон Гарденс, где десятью годами раньше началась разведывательная карьера Блейка. Он собран и сконцентрирован, он отвергает все обвинения и указывает одновременно, что у Шерголда должны быть убедительные доказательства: доказательства, подтверждающие, что Блейк действительно советский шпион. Спираль закручивается все более узкими кольцами. На третий день Блейк признается.

Даже сегодня Блейк очень волнуясь вспоминает об этом роковом дне:

«Когда после обеда мой допрос продолжился, мои четверо коллег сменили тон. По моему мнению, это было не только трюком; они действительно укрепились в своем мнении обо мне, так что их слова получили больший вес.

Шерголд сказал: «Мы знаем, что вы работаете на Советы, но мы понимаем, почему. Во время Вашего пребывания в плену в Корее Вас пытали и «промывали мозги». Вы тогда признались, что Вы офицер СИС, и Вас шантажировали.»

Когда до меня дошло, в каком аспекте ведущие допрос офицеры оценивают мои мотивы, произошло то, что противоречило любой форме инстинкта самосохранения. Я почувствовал, как меня захлестнула волна возмущения. Я захотел сказать им, что я действовал чисто по убеждениям, по собственной воле и из-за моей твердой веры в коммунизм. Не под давлением и не из-за денег.

И внезапно, не думая об этом, я закричал: «Меня никто не пытал, никто меня не шантажировал. Я сам пришел к Советам. Это было моим собственным решением — сотрудничать с ними.» Это стало моим признанием! Мои коллеги смотрели на меня с молчаливым удивлением.

Последующие три дня Блейк провел в деревне в доме Гарри Шерголда. Офицеры СИС продолжали искать его мотивы, приемлемое для них объяснение его действий. Кроме того, они ожидали решения руководства СИС и правительства о том, что дальше должно было произойти с Блейком.

Утром на третий день, 12 апреля 1961 года, Блейка арестовывают офицеры специального отдела. Его обвиняют в нарушении параграфа 1, абзац 1/с Закона о защите государственных тайн (Official Secrets Act).

Суперинтендант Льюис Гейл из Скотланд-Ярда заявляет ему: «Джордж Блейк, я обвиняю Вас в период с 14 апреля 1955 по 3 апреля 1959 года, далее с мая по июнь 1959 года и с июня 1959 по сентябрь 1960 года в нанесшей ущерб безопасности и интересам государства передаче другим лицам сведений, которые прямо или опосредованно могли быть использованы враждебной державой.»

На время предварительного судебного разбирательства Блейка на месяц поместили в тюрьму Брикстона. Лишь в начале мая его посещает жена, вернувшаяся из Бейрута. Это свидание стало для Блейка абсолютной низшей точкой его кризиса:

«Мой арест и разоблачения моей разведывательной деятельности в пользу Советов, моя двойная игра, были сильным шоком для моей жены и моей семьи. Долгое время я не мог перенести даже мои мысли о том горе, что я причинил им. Из всего, что я сделал, самым болезненным для меня было то, что я обманул мою семью, моих друзей и коллег. Но мои действия ни коим образом не были направлены против них лично.»

Общественность и пресса к этому моменту мало знают о Джордже Блейке. Они считают его мелким государственным служащим, который любительским образом продавал Советам некоторые сведения. Никогда не упоминалось имя СИС или МИ 6. Единственным, кто после новости об аресте Блейка, сломя голову исчез из Лондона в направлении Москвы и никогда больше не вернулся в Англию, был его бывший ведущий офицер-связник Николай Родин, он же — «Коровин».

3 мая 1961 года в Центральном уголовном суде Олд-Бейли открывается его процесс. Большая часть заседаний проходит закрыто, без допуска общественности. Но на основании документов мы все же можем хорошо представить себе картину проходившего процесса. Уже в начале Блейка спрашивают, признает ли он себя виновным. Блейк признает себя виновным в том смысле, как это трактует обвинение. Он только надеется, что его признание поспособствует вынесению мягкого приговора. С этим признанием пропадают все перспективы драматического хода процесса. Теперь лорд-судья Паркер предоставляет слово для выступления Генеральному государственному прокурору сэру Мэннингэму-Буллу.

«Обвинения, которые только что признал подсудимый, очень серьезны. Перед тем как факты о составе преступления стали известны, можно с уверенностью сказать, что Блейк пользовался доброй славой.

В октябре 1943 года обвиняемый, являющийся британским подданным, добровольно поступил на службу в королевские ВМС, где служил до 1948 года. С этого времени и до своего ареста он в стране и за ее пределами находился на службе правительства. В своем признании Блейк сказал, что более десяти лет назад с ним произошло изменение его общего отношения к жизни и политических взглядов, пока в 1951 году он не пришел к твердому убеждению, что коммунистическая система лучше любой другой и что она заслуживает победы.

Говоря его словами, он решил отдать себя в распоряжение коммунизму и помочь созданию более гармоничного и справедливого, по его мнению, общественного устройства.

Когда Блейк пришел к этому решению, то не сделал для себя единственно верный вывод- уйти с государственной службы, а предложил русским добровольно работать на них. Его предложение было принято. и — я скажу это словами самого Блейка — он пообещал в интересах коммунизма передавать советской разведке сведения, получаемые им по службе.

Из его высказываний следует, что он за последние девять с половиной лет, когда он был на правительственной службе и получал жалование от государства, одновременно был шпионом русских, которым он передал огромное количество сведений.

Короче говоря, за последние девять с половиной лет он беспрестанно предавал свою страну, и у него был доступ к информации очень большой важности. Правда, хотя он и занимал руководящие посты, у него не было доступа к документам, связанным с военными тайнами или к сведениям об атомном оружии, но остается фактом, что он нанес очень серьезный ущерб интересам своей страны.»

После окончания выступления обвинения лорд-судья попросил всех покинуть зал суда, чтобы дать возможность защитнику, адвокату Джереми Хатчиссону рассказать о смягчающих обстоятельствах этого дела. При этом речь шла о таких вещах, о которых по причинам государственной безопасности можно было говорить только вне присутствия публики.

Речь Хатчиссона длилась почти час. За последующие годы, конечно, появилось множество спекуляций о содержании этого выступления. Хатчиссон уже умер, а секретные акты все еще под замком. Но Николас Эллиотт, ставший позднее директором СИС, дал нам честное слово, что часто высказываемое предположение о том, что Блейк вел великолепную тройную игру, неверно.

В то время предполагали, что Блейк еще раньше открылся перед СИС, что завербован Советами, и предложил воспользоваться этим на пользу Великобритании. Его шефы якобы согласились и разрешили передавать КГБ тщательно отсортированный материал, который частично был правдивым. В этой опасной игре выигрывает тот, кто, в конце концов, получает лучшие сведения. Но с такой игрой Блейк никогда не связывался.

На самом деле, по словам Эллиотта, речь Хатчиссона была нацелена на то, что Блейк выдал не всех агентов, которых мог бы выдать, и что некоторых он даже сознательно «прикрывал». Но так как он говорил за закрытыми дверьми, от общественности это осталось скрытым. В конце дня лорд-судья Паркер объявил свой приговор:

«Я выслушал все, что было сказано в Вашу защиту призванной для этого компетентной стороной, и мне совершенно ясно, что Вам мешает то, что многие смягчающие обстоятельства не могут быть обнародованы.

Но я не хочу скрывать, что я принял к сведению тот факт, что Вашим мотивом был не поиск выгоды, а душевный поворот, приведший к настоящей вере в коммунистическую систему. Каждый человек имеет право на свои личные убеждения, но в Вашем случае отягчающим обстоятельством является то, что Вы не ушли с Вашей службы. Вы остались в ведомстве, на посту, требовавшем доверия, чтобы предавать Вашу родину. Сейчас Вам тридцать девять лет, и Вы должны осознавать тяжесть совершенного Вами преступления, в котором Вы признали себя виновным.

Во многих других странах Ваши действия, несомненно, были бы наказаны смертной казнью. Но по нашему закону у меня нет иной возможности, кроме как приговорить Вас к тюремному заключению, и ввиду Ваших предательских действий, длившихся такой долгий срок, этот приговор должен быть очень суров.

За единственное подобное преступление максимальное наказание составляет четырнадцать лет тюрьмы. Потому суд не может приговорить Вас к пожизненному заключению, даже если бы он этого и хотел.

Но есть пять пунктов обвинения, по которым Вы признали себя виновным. Каждый касается отдельного периода Вашей жизни, когда Вы предавали Вашу родину.

Суд приговаривает Вас по каждому из пяти пунктов обвинения к четырнадцати годам лишения свободы. Наказания по пунктам один, два и три объединяются в один срок, наказания по пунктам четыре и пять прибавляются к нему, так что общий срок наказания составляет в результате сорок два года тюрьмы.»

Даже сегодня момент вынесения приговора стоит перед глазами Блейка:

«В зале суда воцарилась тишина. У меня перехватило дыхание. Приговор мне показался совершенно невероятным. На своем лице я почувствовал улыбку непонимания. Я рассчитывал на двенадцать или четырнадцать лет и, конечно, очень этого боялся. Но срок в 42 года не только превосходил мои ожидания, но и мое воображение. Такой срок не имел для меня настоящего значения. Судья мог бы приговорить меня и к двум тысячам лет, так абсурдно мне это все представлялось.»

Лондонский репортер на процессе Чэпмен Пинчер несколько лет спустя беседовал о деле Блейка с государственным прокурором сэром Реджинальдом Мэннингхэмом-Буллом.

«Сэр Реджинальд рассказывал мне о своем опасении, что Блейк неожиданно отзовет сове признание и процесс лопнет. Он ведь мог бы сказать «нет»: «Да, я признался, но под давлением, я солгал.» В таком случае процесс был бы невозможен.

То, что суд проходил за закрытыми дверьми, конечно, не было связано с нежеланием информировать общественность об этой напряженности, а с понятным желанием не дать Советам возможности узнать о состоянии знаний в СИС.

Приговор в сорок два года всеми воспринимался как обозначенное другими словами пожизненное заключение.

Удивительным образом именно люди из МИ 5 и МИ 6 наиболее жестко критиковали это решение. Они говорили, что приговор слишком суров. Он в будущем будет удерживать других людей от признаний. Ведь четырнадцать лет часто означают лишь четыре года за решеткой, затем следует досрочное освобождение. Но, учитывая возможность получения сорока двух лет тюрьмы, никто больше не «расколется». Так я думаю, что приговор был только собственным решением самого судьи, который считал Блейка предателем родины, коему следовало полностью заплатить за все свои дела.»

У историка Филиппа Найтли другое объяснение столь сурового приговора:

«Тогда много рассуждали, что-де сорок два года тюрьмы означают по году за каждого выданного агента. Это, конечно, чепуха. Между арестом Блейка и первыми допросами и вплоть до дня, когда открылся процесс в Олд-Бейли, американцы оказывали очень сильное давление на британское правительство.

Они говорили: «Четырнадцати лет недостаточно. Этот человек заслуживает смертной казни. Жаль, что Вы не можете передать его нам. У нас он получил бы то, чего заслужил. Он должен получить суровое наказание.»

И таким образом, беспрецедентно, впервые в истории британского права, нарушение Блейком Закона о защите государственных тайн было просто разделено на три периода и тюремные сроки прибавлены друг к другу. Так появился приговор: трижды по четырнадцать лет — в три раз дольше, чем наивысшая мера наказания, известная тогда.»

Уже в день приговора Блейк попадает в Уормвуд-Скрабс, похожую на крепость тюрьму в западной части Лондона, в которой ему суждено будет провести шесть ближайших лет. Ему нужно сдать все личные вещи, оставить свою подпись в регистратуре. Теперь он только узник, де-факто — пожизненный.

Черным по белому написано: освобождение не раньше 1989 и не позже 2003 года. Возможности обмена с Советами, как это обычно происходит в других шпионских ситуациях, нет. Британское правительство никогда не меняет британцев на иностранцев. Об амнистии тоже думать не приходится. Амнистии не предусмотрены британским законодательством.

После нескольких недель акклиматизации Блейк начинает думать о побеге. Но он знает, что это вопрос времени и подвернувшейся возможности:

«Моя камера находилась в непосредственной близости от стражи. Вначале меня контролировали днем и ночью. Так что моим приоритетным заданием было показать им своим поведением, что я смирился со своей участью и с тем, что мне придется провести жизнь в тюрьме.

Вторым заданием, которое я поставил перед собой, должна была быть хорошая физическая форма, на тот случай, когда мне нужно будет вырваться. Я организовал свою жизнь так, что установил сам себе ограничения, намного более жесткие, чем требовала тюремная дисциплина. Я не боролся с системой и смог таким путем сохранить свое душевное и физическое здоровье. Кроме того, я еще в начале пятидесятых годов привык к ежедневным занятиям йогой, эти упражнения помогали мне в тесноте тюремной камеры.

Я получил разрешение продолжать мои арабские занятия и стал заочно учиться в Лондонском университете. Моя жизнь начала принимать вполне регулярный ход, что с удовлетворением отметило тюремное начальство. За год я стал тем, кого можно было бы назвать образцовым заключенным.»

Удобная возможность побега появилась раньше, чем он думал:

«Это было в начале 1962 года, когда в наш блок попали два новых заключенных: Пэт Поттл и Майкл Рэндл. Оба были противниками атомного оружия и были приговорены к 18 месяцам. Они проводили демонстрацию на американском военном аэродроме против размещения ядерных ракет и были каким-то образом осуждены как нарушившие Закон о защите государственных тайн. Их защитником в суде был Хатчиссон, который защищал и меня.

Мы встречались дважды в неделю на курсах английской литературы и на занятиях музыкой. Между мной и юными борцами против атомного оружия быстро возникли симпатия и дружба.»

Конечно, мы отыскали и Пэта Поттла и расспросили его о той новой дружбе. Бывший противник атомного оружия, а нынешний печатник в Лондоне вспоминает:

«Майкл Рэндл и я видели в Джордже политического заключенного. Он был в наших глазах человеком, шпионившим, исходя из своих убеждений, а не из жадности. Когда мы встречались по понедельникам на курсе литературы, регулярно доходило до политических дискуссий. Мы обменивались книгами и газетными статьями.

К нашей группе принадлежал и ирландец Шон Бурк, который еще был и редактором тюремной газеты. Шона приговорили к семи годам заключения за то, что он послал бомбу полицейскому. Бомба не взорвалась, но дело все равно обернулось для Шона плохо.

Иногда мы говорили, как мы смогли бы освободить Джорджа из тюрьмы. Когда мы потом, через полтора года, прощались с ним, Майкл и я сказали ему: «Итак, если предоставится возможность побега, мы охотно готовы тебе помочь.»

У Блейка было ощущение, что он в действительности может положиться на этих двоих парней:

«Когда они оба покидали тюрьму, я знал, что они помогли бы мне. В последующие годы самым близким мне человеком стал Шон Бурк. С ним я мог делиться своими мыслями и планами. Когда я развивал перед ним свои планы побега, он был от них в восторге. Он ни в коей мере не уважал ни британскую полицию, ни авторитет государства. Этот молодой ирландец обладал всеми предпосылками, которые нужны для такого предприятия: он был в первую очередь мужественен, умен и инициативен, а во вторую — его тоже скоро должны были освободить.»

Это был природный дар Джорджа Блейка. Он завоевывал друзей, готовых помочь ему, даже с риском для себя. Пэт Поттл вспоминает о первом шаге «Операции «Побег» «:

«Вскоре после своего освобождения Шону Бурку удалось тайно передать Джорджу портативную рацию «уоки-токи». Это действительно была оригинальная идея. В 1966 году такие штуки были настоящими новинками. Таким путем можно было обсуждать и координировать побег. Джордж мог из своей камеры договариваться с Шоном: он за решеткой, Шон — лежа в высокой траве во дворе близлежащего здания. Иногда он даже записывал эти переговоры на магнитофон и по вечерам давал нам послушать.»

Мы нашли и Майкла Рэндла — в графстве Йоркшир. Ему тогда надлежало доставать деньги:

«Путь, чтобы вызволить Джорджа из заключения, был результатом тщательно продуманных планов, разработанных Джорджем и Шоном в тюрьме. Моя роль состояла в добыче денег. Шон Бурк купил два «уоки-токи» и машину для побега, а также сделал легкую, но прочную веревочную лестницу. Для этого ему нужны были двести фунтов. Я одолжил их у своей знакомой, которая как раз получила наследство.»

Так постепенно началось планировавшееся более четырех лет очень рискованное предприятие побега, подробности которого стали в полном объеме известны лишь в 1989 году. За пять дней до даты побега Шон Бурк снял меблированную комнату на Хайлевер-Роуд, приблизительно в двух километрах от тюрьмы. Владелице он сказал, что его зовут Сигсвуд и что он журналист.

Он репетировал проверочные поездки на машине для побега, старом «Хамбере». Поездка от Уормвуд-Скрабс до дома Бурка составляла около трех минут, учитывая все светофоры. Тюрьма находится около большой больницы — госпиталя Хаммерсмит. Бурк наблюдал, что во время часов приема там очень большая толчея, и машины паркуют даже непосредственно у стен тюрьмы. Никто, таким образом, не обратит внимание на старый «Хамбер», особенно в субботу после обеда.

Больше всего Бурка беспокоила правильная работа «уоки-токи». За стеной на удалении лишь тридцати метров находился блок D с камерой Блейка. Блейк и Бурк вели радиопереговоры по ночам. Каждый диалог начинался строками английского поэта Лавлейса. Бурк начинал: «Каменные стены не создают карцер, железные прутья не создают клетку.» Затем Блейк подхватывал: «Невинные тихие духи живут внутри, как в келье. Конец.»

22 октября в субботу час настал. Заключенные как раз смотрели кино в тюремном кинотеатре, Блейк отделился от них и ожидал в своей камере договоренного радиосигнала. В это время Бурк, хорошо знавший тюремную рутину, припарковал машину у стены.

После получения радиосигнала Блейк пролез через пропиленную заранее сокамерниками дыру в большом готическом окне на лежащую под окном крышу.

Оттуда он спрыгнул во двор, где спрятался в темном углу. Связь с Бурком прервалась после короткого вызова. Бурк сидел в «Хамбере», спрятав «уоки-токи» в букете хризантем. Трижды он пытался забросить через стену веревочную лестницу, но трижды ему помешали: сначала полицейский патруль, затем пара влюбленных, которой захотелось припарковаться как раз в месте побега, и наконец посетители больницы.

Блейку пришлось ждать все это время — 45 долгих, мучительных минут, пока он, наконец, не услышал голос Бурка.

Незадолго до семи часов вечера все было готово. Бурк выпрыгнул из машины и перебросил через стену веревочную лестницу. Он укрепил ее, зафиксировав перекладины вязальными спицами. На той стороне за лестницу сразу же потянули. Через несколько минут на тюремной стене высотой шесть метров появилась фигура Блейка. Он подготовился к прыжку, но потерял баланс. Из прыжка вышло тяжелое падение. Блейк сильно ударился головой и сломал правую руку.

Бурк помог полностью оглушенному беглецу сесть в машину, набросил на него одеяло и нажал на газ. Еще до того, как кто-то смог бы заметить исчезновение Блейка, он и Бурк уже были в убежище на Хайлевер-Роуд.

Радио и телевидение сразу же сообщили о побеге из Уормвуд-Скрабс. Полиция и солдаты морской пехоты контролировали аэропорты и доки. Но Блейк оставался ненайденным, всего в двух километрах от тюрьмы. В следующие дни прозвучали предположения, что побег организовал КГБ и Блейк уже за границей.

Пэт Поттл и Майкл Рэндл занялись дело на следующий день. Они привели своего близко знакомого врача, наложившего гипс на сломанную руку. После пары горячих дней они перевезли Блейка и Бурка в квартиру Поттла в Хэмпстеде.

Там они готовили побег из Англии. План побега, как вспоминает Джордж Блейк, имел одно важное препятствие — британскую границу.

«Тяжело сбежать из тюрьмы, но не менее трудно незаметно выбраться из Англии. Мы вместе пришли к решению, что меня нужно доставить в Берлин. Я знал город и тамошние разведывательные каналы.

Майкл и Пэт испытывали большие симпатии к коммунизму, но значительно меньшие — к разведкам. Поэтому все должно было быть так организовано, что бы они могли помочь мне, не компрометируя себя.

Идеей Майкла Рэндла было использовать для побега кемпинг-машину — жилой фургон. Его жена Энн, которая с самого начала была посвящена в план, поддержала эту идею. Майкл повел бы машину, она сидела бы сзади с детьми. В разгар туристического сезона, как мы надеялись, таможенный контроль не будет слишком строгим, и наши шансы были бы наилучшими.»

Майкл Рэндл вспоминает о подготовке и ходе побега:

«Автомобиль-кемпинг мы купили на припрятанные деньги и очень быстро переоборудовали. Вместо единственного кухонного шкафа теперь стояла большая откидная кровать с ящичками под ней. Под ними мы оставили секретное пустое пространство, где Джордж мог лежать пусть в тесноте, но удобно. Над ним была кровать, на которой во время поездки спали или играли бы дети, и она стала бы лучшей защитой от обысков на границе.

Без приключений мы прибыли в Дувр. Энн занималась своей косметикой, дети спали сзади. Никто на границе и не подумал нас тщательно обыскивать. Затем мы проехали через Бельгию и Западную Германию. Шли сильные дожди. На границе мы ни разу не покидали машину. Мы просто показывали паспорта и ехали дальше.

Единственный контроль был на пограничном переходе между ФРГ и ГДР в Хельмштедте. Здесь мы немного испугались, увидев пограничные укрепления с колючей проволокой, пулеметами и прожекторами. Нам пришлось открыть машину, но осмотр был поверхностным. Затем мы двинулись дальше по направлению к Берлину. Примерно за триста метров до контрольно-пропускного пункта Древитц мы остановились. Уже были видны огни на границе.

Джордж вышел из машины. Он поблагодарил нас за помощь м сказал, что надеется снова когда-то увидеть нас всех и отпраздновать удавшийся побег в Москве. В последний раз мы увидели его, когда он еще раз обернулся, в своем слишком большом для него пальто. Мы последний раз кивнули друг другу. Затем он исчез в ночи. Мы не подозревали, что снова увидим его лишь в 1990 году.»

А Энн Рэндл добавляет:

«Мы все устали. Поездка длилась двадцать часов. Мы оставили Джорджа в темноте, в середине леса. Нам было грустно и легко одновременно. Я думала о детях и была рада, что мы успешно вынесли все трудности.»

«Это произошло в два часа ночи», - вспоминает Джордж Блейк. «Я обернулся еще раз и увидел, как мои друзья поехали дальше по направлению к Берлину. Медленно я пошел к огням пограничного перехода. Я обратился к пограничнику ГДР и сказал ему: «Я англичанин, я хотел бы поговорить с советским офицером.»

Этой ночью началась вторая жизнь Джорджа Блейка. На следующее утро его идентифицировал бывший связник КГБ Сергей Кондрашов. После пары дней пребывания в Берлине они вместе полетели в Москву.

С помощью КГБ Блейк начинает утверждаться в своем новом окружении. Хотя он больше не занимается работой для КГБ, но с помощью его друга Дональда Маклина, одного из «Великолепной пятерки», он получает работу на кафедре арабских языков Университета имени Ломоносова.

Блейк окружен большим уважением и признанием его заслуг. Он награжден орденом Ленина — высшей наградой Советского Союза. Только один разведчик КГБ до него получил такую награду: Рихард Зорге, предупредивший Сталина в 1941 году о немецком нападении. Была ли причиной такой чести со стороны Советов только выдача Берлинского туннеля? Нет, намного важней для Москвы были преданные им агенты СИС.

В часе езды от Москвы на машине на краю леса разместилось маленькое поселение из воскресных домиков. Недавно выпавший снег достиг уже высоты почти целого метра; неудивительно, что нам трудно найти дачу Блейка: маленький зеленый деревянный дом, окруженный высокими соснами. Джордж Блейк и его жена Ида как раз вернулись с утренней лыжной прогулки. На столе чай и сэндвичи.

Дача — его любимое место. Здесь он проводит тихие недели, работая над переводами, и веселые выходные с семьей и друзьями. Ему сейчас за семьдесят лет. Время его карьеры двойного агента закончилось более тридцати лет назад. Гласность и перестройка пришли и ушли, Советский Союз, скала, за которую держалось его поколение, распался. Разочарован ли он?

Он, конечно, ждал этого вопроса. «Я все еще верю в то,» — говорит Блейк, — «что самым лучшим и самым совершенным обществом, к которому способно стремиться человечество, может быть только коммунистическое общество. Для этого я хотел работать.

Но в конце 20-го века нам приходится признать, что мы не в состоянии создать такое общество. Человечество еще не достигло такого уровня, ведь коммунизму, чтобы быть успешным, нужны люди с высокими моральными стандартами. Ошибочной оказалась мысль, что изменяя производственные отношения и отношения собственности, изменяется и общество.

Нужно учиться на уроках истории. Самый важный ее урок учит, что невозможно создавать идеальное общество путем насилия. Люди будущего создадут коммунистическое общество, если захотят его, а не если их к этому будут принуждать.»

Мы озадачены: состоит ли «высокий моральный стандарт» в том, чтобы предавать людей? Людей, которых сам завербовал? Тогда, в 1945 году, в лагерях для интернированных разбитого немецкого Вермахта?

Экс-шпион защищается: «Я всегда оговаривал, что никого из выданных мною не должны казнить. Упрек в мой адрес, что я-де виновен в смерти ряда агентов — выдумка прессы. Если бы это было так, эти факты использовались бы на процессе против меня. Но этого не было.»

Но еще на своем процессе Блейк признался, что он выдал Советам не менее сорока агентов СИС. Сегодня он признает, что их действительно было более четырехсот: агентов, работавших на Запад в СССР, ГДР, Польше и Чехословакии. Многие из них просто бесследно исчезли. Многим пришлось отбывать длительные тюремные сроки, другим — сидеть в трудовых лагерях, некоторых перевербовали, и им пришлось шпионить на КГБ. Есть достаточные основания для тезиса, что были и «самые тяжелые случаи», то есть лучшие агенты, приговоренные к смерти и казненные.

Жаль ли ему жертв его измены?

«Нет, ведь они знали, что шли на риск. Мы были солдатами на «холодной войне».»

Это распространенное извинение. Им всегда пользуются по обе стороны «Железного занавеса» ветераны ЦРУ, СИС, КГБ: что «холодная война» была настоящей войной с ясными линиями фронтов и понятными образами врага, война разведок, участники которой знали об опасности и знали, на что они шли. Они охотно видят себя солдатами невидимого фронта:

«И на это были причины. Я ведь был солдатом, подверженным таким же опасностям, что и во время военной конфронтации!» Джордж Блейк укрепляет свой имидж и объясняет также, что по такой же причине он решил быстро жениться на своей первой жене — точно в то же время, как решил работать на КГБ:

«Многие солдаты во время Второй мировой войны вступали в брак прямо перед уходом на фронт. Я тоже чувствовал нечто подобное. Я принял на себя обязанности агента и чувствовал себя давшим присягу. Это успокаивало мою совесть. Но сегодня, оглядываясь назад, я думаю, что мне не стоило жениться и рожать детей.»

Блейк делает паузу, смотрит на нас и решительно говорит:

«Если я действительно взвалил на себя вину, то это вина по отношению к моей семье. Я втянул их в мою судьбу.»

Это чистосердечное признание делает честь бывшему шпиону. Но и оно не может отвлечь от настоящей, большей вины, масштабы которой знает только он сам. Он сопротивляется ей. И он от нее защищается. «Я был солдатом на «холодной войне». Я не хотел, чтобы с преданными мною агентами что-то бы случилось.»

Это — ложь жизни Джорджа Блейка. Он никогда не беспокоился о том, будет ли соблюдено это его условие. Он даже не хотел беспокоиться об этом. Потому что боялся узнать правду.