Перебежчик

«Из него вышел бы прекрасный продавец,» — вспоминает его бывшая возлюбленная. «Он мог бы кому угодно всучить мешок угля, под видом мешка золота. При этом он никогда не говорит, что это, мол, золото.» Человек, о котором она говорит, кое-чего в жизни добился.

Его имя теперь звучит как Петер Фишер. Свою профессию он определяет нынче, как банкир-инвестор и биржевой маклер. Он родился в 1947 году. У него бронзовый загар, фигура тренированного спортсмена и уже много лет — усы в стиле «мачо». Его жизнь проходит на полосе обгона. Он любит деньги, быстрые машины, красивых женщин, экстремальные виды спорта, но прежде всего — риск. Об этом он говорит с удовольствием — с легким саксонским акцентом. Говоря по телефону, (а звонит он всегда, повсюду и долго), он при случае переходит на английский язык. Тогда речь идет о запланированных встречах, ожиданиях изменений курсов валют, о иенах и долларах — или, с недавних пор, о недвижимости. В Лейпциге он купается на волне подъема на Востоке. «Этот город,» и слова эти звучат в его устах, как будто он хочет его продать,  гудит. Отсюда отправляется почта.» Петер Фишер принадлежит к успешным людям этой страны, к динамичным, к победителям.

У Петера Фишера есть прошлое. Он был ведущим агентом Главного управления разведки (HVA) Министерства государственной безопасности ГДР в звании старшего лейтенанта. Звали его Вернер Штиллер — тогда, в другой жизни, в маленькой и затхлой стране по имени Германская Демократическая Республика. Прибыли, которые с таким успехом сейчас получает Петер Фишер, считались принадлежностью классового врага, эксплуататоров и капиталистов, бороться с которыми клялся Вернер Штиллер.

Банкир Петер Фишер часто и охотно говорит о шпионе Вернере Штиллере. В телепрограммах Биолека и Готтшалька, в журнале «Шпигель» и в своей книге «В центре шпионажа». Вернер Штиллер, шпион, пришедший к средствам массовой информации. Страх? Страх был однажды, когда за ним охотились преследователи Мильке. Миллион марок предлагал шеф Штази за предателя, живого или мертвого. Когда «фирмы» на Норманненштрассе больше не было, когда никто не мог бы заплатить деньги за его голову, Петер Фишер вышел на публику под именем Вернера Штиллера.

В декабре 1993 года мы встречаемся с Петером Фишером в бывшем центральном здании Штази в восточно-берлинском районе Лихтенберг. Тридцать тысяч официальных сотрудников из дома на улице Норманненштрассе управляли гигантской сетью подавления внутри страны и подрывной деятельности за ее пределами. Гигантский комплекс сейчас называется LCC. «Конгресс-центр Лихтенберг». Кабинет Вернера Штиллера находился на пятом этаже безвкусного многоэтажного здания. Здесь размещалось Главное управление разведки (HVA), часть Штази, занимавшаяся внешней разведкой в интересах ГДР. Туда, откуда до конца 1989 года кадры «Отдела науки и техники» Штази управляли своими разведчиками в отраслях развития науки и технологий ФРГ, сейчас переехало управление Акционерного общества железных дорог «Deutsche Bahn AG».

Комната 506, бывшая каморка Вернера Штиллера: Петер Фишер как-то не вписывается в спартанскую офисную мебель производства восточногерманских «народных предприятий».

«Прожить всю жизнь в этой тесной ГДР, навсегда остаться взаперти,» — отвечает его бывшая жена на вопрос, почему сбежал ее муж, «это он никогда не смог бы вынести.» Фишер стоит у окна и по «мобилке» обсуждает планы поездок на следующей неделе: Нью-Йорк, Лондон, Гавана («туда нужно попасть, пока это не сделали другие»). ГДР проиграла и потому, что не могла предложить никаких перспектив таким людям, как Штиллер.

«Министерское строение» Эриха Мильке сегодня стало музеем и мемориалом. Запись в книгу почетных гостей: «Старая мечта осуществилась. Он сидит в Плётцензее, а я за его письменным столом. Вернер Штиллер (Петер Фишер).» Мильке, правда, отбывает свое наказание в тюрьме Тегель, а не в Плётцензее, но Штиллер действительно сидит напротив нас в кресле Мильке. За ним опустошенный бронированный сейф. Перед ним несколько приставленных друг к другу столов для обсуждений и для таких примечательных конференций, как та, что состоялась 22 января 1979 года. Тогда «Ужас ГДР» бушевал перед своими верными соратниками самого высокого ранга. В таком состоянии этого холерика никто еще не видел, вспоминает один из тех, на которого тогда обрушилась ярость Мильке. Причина: два дня назад Вернер Штиллер перебежал на Запад. С двумя чемоданами самых секретных сведений изнутри HVA.

Такого удара привыкшее к успехам Министерство государственной безопасности, щит и меч партии, еще никогда не испытывало. «Предательство» как гром среди ясного неба, что-то невообразимое для этого твердого ядра немецких коммунистов. Рана, которая не зажила и сегодня: бывшие коллеги Штиллера даже сейчас источают раздражение и ненависть, слыша имя «изменника».

Упреки в предательстве не вызывают больших эмоций у Петера Фишера: «Я, изучая в школе фашизм, выучил, что нельзя предать плохое дело. Я считаю, что МГБ было совершенно плохим делом — в моем понимании это было преступным объединением, потому обвинение в предательстве меня вообще не трогают. Как раз наоборот. Но, в любом случае, мне придется принять упрек со стороны нескольких моих агентов, которых я посадил в тюрьму, и это действительно так. В том или другом отдельном случае я даже сожалею об этом. Но с другой стороны, они точно знали, что делали. Они знали свой риск — так же, как и я знал мой риск.»

Петер Фишер рассказывает свою версию истории: в которой он, кто после подавления «Пражской весны» в душе порвал с социализмом. Который с отвращением к подавлению и лицемерию режима СЕПГ по поручению Федеральной разведывательной службы ФРГ БНД годами делает карьеру в самом сердце ненавистного врага. Который в тесном сотрудничестве и под управлением ведущих агентов — «кураторов» из Пуллаха ведет жизнь двойного агента. И которого, в конце концов, единственная ошибка — любовная связь с женщиной по имени Хельга — заставляет раньше времени покинуть «район операции».

Классная история, история для шпионского фильма. Но это смесь из вымысла и правды — дезинформация, намешанная сотрудниками БНД. Она должна запутать противника, а также — что тоже важно — отполировать славу пуллахских «рыцарей плаща и кинжала». До сих пор БНД отказывается предоставить информацию о деле Штиллера. Обо многом молчит и сам герр Фишер: «Моя лояльность все еще принадлежит БНД.»

Правду нам придется искать другими путями. Никто не знает ее лучше той женщины, которая сделала возможным побег Штиллера. Хельга Михновски сыграла ключевую роль в планах перебежчика. Это выяснили и те, кто на много лет раньше нас занялся поисками правды в деле Штиллера: специалисты Второго Главного отдела (HA II) МГБ. Их задача — контрразведка.

Охотой на обоих «предателей» HA II занимался до конца существования ГДР. Досье OV (Operative Vorgaenge) — «Оперативные процессы» под названиями «Шакал» (о Штиллере) и «Щетина» (о Михновски) включают более дюжин папок. Чудом они избежали уничтожения. До самых мелких и интимных деталей сыщики Штази стремились документировать фон и мотивы «измены». Собственной цели они не достигли: не выяснили, куда пропали «предатели». Но мы искали — и нашли — Хельгу Михновски — любовницу и партнершу Вернера Штиллера.

Новая родина Хельги Михновски — как декорация с телевидения. Внизу шумит океан. Пальмы. цветы, бульвары, красные кирпичные крыши над белыми домами. Вокруг благополучие американского «среднего класса». Дом Хельги — бунгало с «патио» — мощеным внутренним двориком, светлый, свежий и американский. На ухоженном газоне перед гаражом резвится колли, муж Хельги Боб возвращается с игры в гольф. Хельгу, как и раньше, опекает ЦРУ. Ее новое имя хранится в секрете.

«Этот Вернер Штиллер,» — немецкий язык Хельги уже с сильным американским акцентом, «всегда рассказывает ровно столько, сколько ему нужно, чтобы чего-то добиться.» Она знает его версию истории, но до сего времени она молчала о ней. Теперь она хочет говорить. Чувствуется, что некоторые раны еще не зажили. И она снова хочет увидеть родину. Мы гарантируем перед ЦРУ защиту ее новой биографии и приглашаем ее в Германию.

«Какое здесь все маленькое и низкое.» Свою родную Тюрингию Хельга Михновски помнила другой. Мы едем через Оберхоф, вокруг зима, серый день: большего контраста с выбранной ею родиной и быть не может. И вот он перед нами — отель «Панорама»: гигантский «кирпич» на тысячу мест, в форме трамплина для прыжков на лыжах, бывшая жемчужина в сети первоклассных гостиниц «Интеротель». Его персонал принадлежал к элите республики: контакты с иностранцами, чаевые в валюте, образцовый гастрономический ассортимент, собственный валютный «Интершоп». «У нас было особое положение, мы располагали связями. У меня была хорошая квартира и западные деньги. В принципе у меня не было важных причин, чтобы уходить.»

После объединения Опекунский совет продал отель. Почти все бывшие коллеги Хельги уволены. «Ресторан Тюрингия» теперь столовая для путешествующих на туристических автобусах любителей кегельбанов и послеобеденных экскурсий «на чашку кофе». Пятнадцать лет назад он был предназначен только для «валютных гостей» и граждан ГДР с особым заданием. Вернер Штиллер высоко ценил его как первоклассную явку со своими агентами с Запада.

Однажды зимним вечером в январе 1978 года Штиллер трапезничал в нем один. IM («неофициальный сотрудник»), инженер с «Сименса» должен был появиться только на следующее утро. Официантка Хельга и ее клиент разговорились. Она была сердита на власти ГДР: ей не разрешили поездку «по необходимым семейным обстоятельствам» на свадьбу ее брата. Брат, рассказывает она, живет совсем близко в баварском городе Кобург. Но, по меньшей мере, скоро он сам сможет навестить ее.

Клиент навострил уши. Женщина очень интересует его. Он приглашает официантку в бар, после окончания рабочего дня. Но личные контакты с гостями персоналу «Панорамы» запрещены. Хельга знает уютный танцевальный бар в Оберхофе. У Штиллера есть «Вартбург». Но за окном уже идет сильный снег. Штиллеру нужно было прицепить цепи противоскольжения и он при этом запачкал свою рубашку.

«И тогда я поднялась с ним в его номер и постирала его рубашку, и мы нашли у него в холодильнике кое-что, чтобы выпить. Это здесь было обычным делом. Мы выпили шампанского, и я была в восторге от того, как он говорил. В нем было что-то от поэта, когда он говорил о делах. И он делал комплименты, не преувеличенные, но те, которым веришь.»

Штиллер рассказывает Хельге, что он работает в министерстве народнохозяйственной техники и что он — ученый-физик. «Если бы я тогда узнала, кто он на самом деле, когда познакомилась с ним, то из этого никогда ничего бы не вышло.» — говорит сегодня Хельга Михновски. Вернер Штиллер знает, что ему нужно осторожно подходить к делу и он знает: случай предоставил ему решающий шанс в его жизни. Он так много лет ждал этого момента!

Вернер Штиллер родился 24 августа 1947 года в Весмаре. Он был внебрачным сыном сельскохозяйственной работницы. Из безотрадной деревни между Лейпцигом и Галле мать и сын переезжают в промышленный город Лейну. Вернер, сын рабочего класса, становится функционером «пионеров-тельмановцев» и Союза Свободной немецкой молодежи FDJ. В августе 1966 года его направляют для изучения физики в университет имени Карла Маркса в Лейпциге. Он быстро женится на однокласснице, становится отцом. Это удобный метод в ГДР: так быстрей можно получить квартиру. Тут они узнают, что не подходят друг к другу. Через два года брак распался.

Штиллер — один из многих, кто плывет по течению. Это «совершенно нормально», потому что только верные линии партии имеют какие-то шансы: «Я хотел закончить школу, стать студентом, а к этому относилось и определенное, лояльное к системе поведение. «Гериберт Хелленбройх, который будучи шефом Федерального ведомства по защите конституции допрашивал Вернера Штиллера после его побега, назвал его «аполитичным типом». Что «страшно злило» Штиллера, так это то, что порядки Штази «не позволяли иметь подруг вне брака» женатым мужчинам.

«Этот Вернер Штиллер был совершено ортодоксальный товарищ СЕПГ — иначе его никогда не сделали бы секретарем FDJ курса,» — вспоминает Франк Массманн, тогда его ближайший друг, арестованный пару лет спустя за попытку побега из республики. «Но я скоро понял, что у него есть две стороны. С одной стороны, он никогда не скрывал, что он — член партии и настоящий социалист, но с другой стороны смотрел на все это дело довольно свободно. Он не отказывался от удовольствий жизни.»

Прежде всего, Лейпцигская ярмарка доставляет дважды в год радость в жизнь студента. Штиллер подрабатывает в ресторане на ярмарке. Там он осенью 1969 года знакомится с венгеркой Эржебет.

«Во всяком случае, это была любовь с первого взгляда.» Когда Эржебет Тота сегодня вспоминает о той встрече, можно догадаться, что тогда могло произвести на нее впечатление. «Сорвиголова, он уже тогда любил опасность, в нем всегда было что-то спонтанное. и он был милым, очень милым парнем. «Жгучая «Эржи», как называл ее Штиллер, была тогда моделью в рекламе холодильников производства «народных предприятий». Штиллер каждый месяц ездит в Венгрию, в 1970 году он женится.

Франк Массманн первым узнает о жаркой связи: «Она просто классная,» — сообщает ему Штиллер о своей страсти, «и он может на ней жениться, ее отец там шеф мастерской, а так как он станет венгром, то сможет несколько раз за год ездить на Запад, а это было бы просто замечательно. Он не сказал, что хочет сбежать, но свобод даже у венгра было куда больше, чем у гражданина ГДР. Здешняя затхлость ему совсем не нравилась.»

Немного позже на связь с товарищем Штиллером выходит МГБ. Ему обещают, в любом случае так он сегодня объясняет свою готовность к сотрудничеству, обучение и использование за границей: «Это было как раз то, что я хотел.» В качестве обучения Штиллер под псевдонимом IM «Штальманн» вынюхивает сведения у выставочных стендов западногерманских экспонентов. Затем проходит год учебы в Берлине на старшего референта «Физического общества ГДР», маскировочной «крыши» Штази.

«В присутствии ученых он недвусмысленно высказывает свое мнение по вопросам ведущей роли рабочего класса, оценки западногерманского империализма,» оценивает Штиллера его направление на новое место работы (пометка: «Совершенно секретно!» ) Главного управления по кадрам и обучению МГБ. «По оценкам, кандидат ведет гармоничную семейную жизнь. Его прошлое отношение к женщинам преодолено, он стоит на правильной позиции. По характеру кандидат решительный, расторопный, умный товарищ с разносторонними интересами, который умеет хорошо вписываться в коллектив. Кандидат способен к дальнейшему развитию.»

1 августа 1972 года Вернер Штиллер подписывает свою «присягу» в качестве лейтенанта отдела XIII Сектора науки и техники (SWT) Главного управления разведки. Сектор науки и техники занимался промышленным шпионажем для ГДР. Речь шла о конспиративном получении научных сведений, которые могли быть применены в технологически отсталом народном хозяйстве, а прежде всего в военно-промышленном комплексе ГДР (и СССР).

Вводный курс секретной академии Главного управления разведки в Бельциге физик Вернер Штиллер сдает на «отлично». Но семья Штиллеров переезжает не на Запад, а на улицу Штерндамм в Восточном Берлине, поселение Штази. Штиллер становится председателем домового комитета, организует стрижку газонов, высаживает и ухаживает за живой изгородью, занимается строительством детской площадки.

«Вернер всегда был тем, кто играл первую скрипку, то ли на собрании жильцов дома, то ли на работе, или после нее, попивая пиво.» Вернер Штиллер заботился о настроении. С Гюнтером Либхеном и его женой, соседями и коллегами. Штиллеры даже вместе ездят в отпуск на Балтику на нудистские пляжи. «На пляже Вернер приносил на обед шницеля, а затем газету «Нойес Дойчланд» с замечанием: «А теперь посмотрим, у власти ли мы еще.» Он был, говорит Либхен, хороший товарищ, фанат автомобилей — и одновременно партиец на двести процентов: «И этим все тогда было сказано. С такими людьми лучше всего, если получается, вообще не заводить никаких политических дискуссий — это было ясно.»

Бывшая супруга «Эржи» тоже воспринимала своего мужа как «стопроцентного». «У нас не было западного телевидения и не было политических анекдотов. «Эржебет, как она говорит, попала в Германию «политически слепой»: «Когда я впервые увидела Стену, то начала плакать. Я просто представила, что Буда и Пешт разделены, и мои родители и братья и сестры живут по другую сторону Стены, и я не могу их больше видеть.» Но Эржебет пришлось отказаться от венгерского гражданства и заняться марксизмом-ленинизмом: «Когда-то я прижилась. Да, меня воспитал Вернер.»

Для Штиллера решительное признание в любви ГДР не было ничем иным, кроме «ограничения риска». Потому — ни слова жене о своих идеологических мучениях (и уж тем более о планах покинуть когда-нибудь ГДР). «Вдруг она рассказала бы это соседу и подвергла бы меня этим опасности. Я хотел исключить это.»

«Итак, то, что я мог приотворяться, я доказал и позже. Мне, вероятно, нужно было это уметь. Мне не было очень трудно вести двойную жизнь.» Штиллер называет это «способностью к активной шизофрении.» Она широко распространена, считает он, «ведь каждый женатый мужчина, имеющий подружку, находится в такой же ситуации. Способность к двойной игре каким-то образом заложена в нас с рождения. Конечно, в таком виде двойной игры возникает экстремально напряженная ситуация — и ее нельзя долго выдержать.»

Но отношение Штиллера к режиму СЕПГ выражается пока только в форме внутреннего отчуждения. «Извне», на своем рабочем месте в HVA, молодой «чекист» (так называют себя люди Штази, копируя советский КГБ) производит впечатление своими успехами на невидимом фронте. В 1975 году после трех лет службы он получает звание старшего лейтенанта за «творческую, с применением всех сил деятельность.» Через год его награждают бронзовой медалью «За заслуги» HVA: «Ему удалось развить квалифицированный подход.» СЕПГ принимает «верного партии товарища, отличающегося постоянной партийной позицией и высокой оперативной готовностью», в свой «кадровый резерв». В конец 1978 года, сотрудничество с БНД идет уже на максимальных оборотах, Штиллер становится секретарем СЕПГ (и, тем самым, политически важным человеком) в своем отделе Штази.

Разведывательная работа в министерстве, Фишер это даже не собирается отрицать, очаровывала Штиллера и «доставляла очень много удовольствия. Это было интересно: иметь дело с людьми и каждый день узнавать что-то новое, когда что-то происходит вокруг тебя. Я делал свою работу охотно, и я, против своей воли, должен сегодня признать: возможно, даже относительно хорошо.»

Штиллер работает в реферате SWT-1, отвечающим за фундаментальные физические исследования и за ядерную физику. Ежегодно подводится баланс — в Штази тоже царит плановая экономика. Мы располагаем рукописным отчетом Штиллера за 1977 год и его годовым планом на 1978 год. Из них видно, что Штиллер отвечал за 7 «источников» на Западе, среди которых:

— IM «Хаузер», он же Герд Шпербер (имена этих агентов изменены автором), инженер на «Сименс» в Кобурге. Штиллер им недоволен, ставит ему отметку «нестабильность» из-за его семейных проблем;

— IM «Штурм», он же Густав Амер, после карьеры в IBM — самостоятельный предприниматель в компьютерной отрасли. «Его материалы о программном обеспечении систем обработки данных имеют большое народнохозяйственное, а также военное значение». Он должен предоставить ГДР возможность «ознакомиться с системой защиты данных в ФРГ». Несмотря на девятнадцатилетнюю агентурную деятельность его приговорят в 1981 году лишь к 2,5 годам тюрьмы, потому что он поставлял «больше количество, чем качество» и поэтому «конкретный ущерб» от его деятельности «Федеративной Республике не может быть определен.»;

— IM «Шпербер», он же Райнер Долль, специалист по термоядерному синтезу и лазерной технике во (французском) Национальном Совете научных исследований. «При вербовке,» — помечает Штиллер несколько сложным языком, «ориентировались на долгосрочную концепцию. Добывает важные документы. , которые особенно интересны для SU (Советского Союза).»;

— IM «Феллоу», он же Курт Хинце, вышедший на пенсию профессор физики в Гёттингене и специалист по фотокопировальной технике. Он единственный агент, которого Штиллер завербовал самолично — его «рекорд» (Штиллер) в «соревновании к 25-летию ГДР». Западногерманский суд приговорил этого предполагаемого суперагента Штиллера в 1982 году к одному году словно. Объяснение приговора:«Федеративной Республике не был нанесен его деятельностью значительный ущерб.»;

— IM «Клаус», он же Райнер Ф., бухгалтер в Обществе по вторичной переработке ядерного топлива в Карлсруэ. «Поставляет важные материалы о комплексе ядерной регенерации и конечного хранения.» Благодаря его работе по объекту «Оружие» стали «возможными высказывания на тему намерений ФРГ производить собственное ядерное оружие.»

Именно этот аспект сделал «Клауса» важнейшим «источником» отдела. Министра Мильке ничего не интересовало так сильно, как темные планы боннского правительства. Угрожающее миру атомное вооружение — лило бы воду на мельницы пропаганды! Все работники Сектора науки и техники знали, что там ничего подобного нет — но, несмотря на это, все что-то искали. Что действительно поражало коллег Штиллера и многих из них делало циниками, так это все увеличивающееся технологическое отставание экономики ГДР. «Мы получали горы материала, но воспользоваться могли не более, чем 15 %,» — рассказывает бывший ближайший сотрудник Штиллера Петер Г. После побега Штиллера Петера перевели с «оперативной» работы в аналитический отдел — деятельность, произведшая впечатление: «Именно с самыми лучшими сведениями мы часто ничего не могли поделать. Как могли наши разваливающиеся предприятия в их тогдашнем положении запрыгнуть в стремительно летящий поезд технического прогресса? У нас даже не было средств, чтобы позволить себе соответствующую производственную технику!»

«Атомный шпион» Райнер Ф. в Карслруэ об этом не подозревал. «Это был агент, о котором пишут в книгах,» — с удовольствием рассказывает сегодня Фишер о своем отчаянном IM «Клаусе». «Он был в душе авантюристом и, видимо, радовался самой возможности сделать что-то интересное.» Ф. поставил Штиллеру даже «общий главный ключ» атомного исследовательского центра. Обо всем этом Райнер Ф. сегодня ничего больше не хочет знать: «Как мирные атомные исследователи у нас всегда была необходимость сказать людям с другой стороны: нет, мы не производим никакого атомного оружия. То, что мы делаем, совершенно открыто.»

Ф. рассматривает себя теперь как легкомысленную жертву: «Однажды подписав квитанцию о получении денег, с тех пор становишься «завязанным» так, что не выберешься.» Он говорит о своем страхе за родственников в ГДР, о том, что ведущие офицеры тоже были «немцы, то есть, мои земляки.» А кроме того, у них была «хорошая психологическая подготовка, и они казались очень человечными. «О Штиллере он даже заметил бы, что «ГДР не была его духовной родиной.»

Встречи в Восточном Берлине проходили в «семейных рамках». «В большинстве случаев.» — говорит сегодня Фишер, «можно говорить о приятельской компании. Сначала кратко говорили о делах, а затем звенели бокалы.»

Более ста раз Ф. встречался с курьерами Штази на Востоке и на Западе. Эти «неофициальные сотрудники» ГДР (у Штиллера их было около сорока) ездили на Запад как безобидные участники конференций или коммерсанты. «По радио,» — вспоминает Ф., «назначалось время встречи. Кроме того, были предварительные явки, почтовые ящики с сигналами в виде прицепленных канцелярских кнопок и прочая чепуха. Вся эта конспиративная деятельность больше привлекала внимание, чем если б я просто приходил и передавал курьеру бумагу или, позднее, пленку.»

Гонорары агента отличались скромностью. Ф., очень педантичный бухгалтер, подсчитывал затраты времени на копирование, подготовку явки и поездки по поручению МГБ. Все это он умножал на свою обычную почасовую оплату плюс доплата за материал («если мне нужно однажды было купить кинокамеру») и дорожные расходы. Всего девяносто тысяч немецких марок, как объявил в приговоре главный земельный суд в Штуттгарте в 1984 году, получил Ф. за пятнадцать лет работы восточным шпионом. Эксперты (и источники HVA) оценивают ежегодную выгоду от сведений SWT для экономики ГДР в сумму от 150 до 300 миллионов немецких марок — при расходах всего в 2–3 миллиона марок. «Фирма» Штиллера, таким образом, была с большим отрывом самым прибыльным «народным предприятием» в ГДР.

«Большой вред» нанесли экономические шпионы его противника Маркуса Вольфа, шефа Главного управления разведки и заместителя Мильке, считает в любом случае Гериберт Хелленбройх. Профессиональный разведчик, бывший шеф Федерального ведомства по защите конституции (БФФ) и БНД, он — как и все сословие «надвинутых на глаза шляп» на Востоке и на Западе — находится под сильным давлением постоянного самооправдания: «Я знаю, что многие люди всегда преуменьшают это (ущерб западногерманской индустрии — авт.), не могут допускать мыслей о нем. Но именно Штиллер раскрыл нам глаза. Что было бы с ГДР, если бы она не вела бы экономический и научный шпионаж в таком объеме? Возможно, она лопнула бы лет на пять раньше.»

Для нелегальной передачи технологий, для тайных встреч с курьерами и информаторами ведущим офицерам Главного управления разведки предоставлялись в распоряжение «конспиративные квартиры (KW). Бывшая конспиративная квартира Штиллера «Бург» («замок», «крепость») находится в не выходящем на улицу доме в берлинском районе Пренцлауер Берг. Улица Мариенбургер Штрассе, 5: потрескавшийся фасад, дырки от пуль времен войны, дворы без света. Пять этажей вверх в сумраке. Никто в доме и понятия об этом не имел: «Штази, тут наверху? В такой дыре?» Невероятное удивление встречает нас во время «исследований на месте». Крошечная однокомнатная квартира (с печным отоплением и туалетом в общем коридоре) — прекрасная маскировка для операций Штиллера для и против МГБ.

Как, думает Штиллер, он сможет установить контакт с БНД, пока делает карьеру на Норманненштрассе. «Вы должны представить, насколько это тяжело — перейти на другую сторону, чтобы этого не заметили свои люди, когда нет своих людей, к которым Вы можете подступиться.» Проблема, прежде всего, в том, что Штиллер не может путешествовать на Запад (коллективная экскурсия на чемпионат мира по футболу в Гельзенкирхен в 1974 году была единственным исключением), и у него нет родственников на другой стороне.

«Мне нужно было познакомиться с кем-то, кто мог бы ввести меня в курс дела, кому я мог бы доверять, и у кого были бы все основания не выдавать меня.»

Штиллер знал: ему нужно ждать случая. В Оберхофе, как Штиллер понял сразу, он ему представился.

Хельга Михновски была на десять лет старше Штиллера, недавно овдовела и имела тринадцатилетнего сына. Может быть, она была приманкой Штази? Штиллер хочет исключить любой риск и находит повод, чтобы расспросить об этом коллег по Штази в городе Зуль. «Негативные высказывания о ГДР с ее стороны не были отмечены,» — сообщают ему в письменном виде, а также «нет никаких доказательств незаконного выезда из ГДР».

Штиллер в середине февраля звонит Хельге в Оберхоф: «Мне нужно снова тебя увидеть.» Они встречаются в Лейпциге, едут в Карл-Маркс-Штадт, идут в отель. «Меня тогда кое-что удивило,» — говорит Хельга. «Когда мы были в гостиничном номере, он искал «жучки» — подслушивающие устройства. Он сказал, что знает, что отель прослушивается. Он не хотел, чтобы кто-то узнал о нашей беседе. И он включил радио на полную громкость. Я тогда ничего не думала — ну да, я думала, что он должен об этом знать.»

Хельга еще совершенно не подозревает, с кем она связалась. Штиллер рассказывает, что он женат, что у него дочка, но ни слова о Штази. «Он все выдавал по капле. Он мог хорошо оценить, сколько можно выдержать,» — Хельга делает паузу, «чтобы от него не отвернулись или не перестали доверять.»

В конце февраля Эржебет Штиллер рожает второго ребенка — сына Андреаса. Это тяжелые роды: «Все было на грани риска для нас двоих,» — говорит сегодня разведенная жена Штиллера. Штиллер привозит мать и сына из клиники в берлинском пригороде Бух домой. В машине Штиллер говорит, «что у него есть подруга, и что он не может жить без этой Хельги. Я должен тебя покинуть, потому что я не могу больше жить с тобой.»

Супруга в гневе, она угрожает обратиться к шефу Штиллера. Штиллер утешает Эржебет, мол, он попытается вскоре снова освободиться от Хельги. Пусть она даст ему время. Но: «Затем она смогла заметить, что у ее мужа после пребывания в Оберхофе появились следы царапин на спине, «засосы» и т. д.,» — записывал майор Штази Шрёдер после «беседы» с госпожой Штиллер 21 января 1979 года.

Затем приходит момент, когда Штиллер все ставит на одну карту. Это утро в постели в Оберхофе, снаружи уже чувствуются первые признаки весны в Тюрингском Лесу. Момент, который Хельга Михновски никогда не забудет:

«Было солнечное утро. Я думаю, это было воскресное утро — в любом случае, я чувствовала себя, как воскресным утром. Мы были в веселом настроении, и это было чудесно. Тут он говорит: «Ну, как тебе понравится, если мы сможем жить вместе и это всегда было бы так? Но мы не можем это здесь. Мы должны уйти на Запад.»

Хельга шокирована. Она думает о своей прекрасной квартире, об ее коллекции хрустальных ваз. Зачем отказываться от этого? А потом Штиллер говорит, что он сотрудник Министерства государственной безопасности. Он не может жить с женщиной, у которой есть брат на Западе. А он желает нового будущего для них обоих.

«Сначала я все это совсем не восприняла. У меня было совсем другое представление об этих людях. Обычно считалось: «Это мрачные, гадкие типы» — а он такой открытый, такой веселый, и у него никогда не бывает плохого настроения.»

Что бы теперь не вышло, Хельга хочет пережить это с Вернером Штиллером: «Потому что я полюбила его.» Он утверждает, что он и его сведения могут быть очень ценными для Запада: «И он сказал, если они только унюхают это, то сразу захотят иметь его.»

Штиллер (месячная зарплата которого как старшего лейтенанта Штази составляет тысячу марок ГДР) мог бы, конечно, совершенно просто уйти на Запад, но «я не такой идеалист». Он не хочет «приходить с пустыми руками», потому что, естественно, в том случае, «результат, которого ожидаешь от другой стороны, будет соответствующим. А так как мне было ясно, что мне нужно будет строить новую жизнь, когда-нибудь, то я хотел создать себе хорошие стартовые условия.»

Это сделка, которую нужно провести очень тщательно. Возможность выпадает 29 апреля 1978 года: брат Хельги со своей молодой женой приезжает в гости в Оберхоф. Герберт Кросс, на пару лет старше свое сестры, убежал из ГДР, когда ему было двадцать лет. Он «оберштудиенрат» — старший учитель гимназии — и занят, прежде всего, строительством нового дома.

Кросс, как точный человек, записывает все события своей жизни в дневнике. Дело Штиллера полностью задокументировано. В то предобеденное время в квартире Хельги: «Я был несколько удивлен. Когда мы вошли, я встретил в квартире неизвестного господина, которого я до этого не видел.» Это, должно быть, ее новый друг, предполагает Кросс. Ведутся вежливые беседы. Затем женщины уходят на кухню, а Кросс и Штиллер одни остаются в комнате.

Штиллер сразу переходит к делу. Он сотрудник МГБ. Кросс ошеломлен: «На это я совсем не рассчитывал.» Штиллер говорит, что он хочет сменить фронт, перебежать на Запад. Он недоволен. Он надеется, что Кросс ему поможет. Тот отказывается, старается выиграть время. Но Штиллер не отстает.

«Затем он вытащил из рукава карту, а у меня не было равнозначного козыря. Он сказал, что я должен это сделать не для него, а для моей сестры. И могу ли я оказать моей сестре такую услугу. Потому что они решили вместе уйти на Запад и начать там новую жизнь.»

Мы не знаем, что потом произошло в Пуллахе. «Федеральная разведывательная служба это секретная разведывательная служба,» — ответила нам БНД на наш запрос. «Природа ее работы не позволяет ей давать открыто информацию как касательно ее источников — в том числе бывших- так и касательно методики ее разведывательной работы.»

Но так молчалива БНД не всегда. В многочисленных газетных статьях после побега Штиллера и в (отредактированных и протащенных в публикацию БНД) мемуарах Штиллера «В центре шпионажа» Пуллах распространяет версию управляемого БНД «двойного агента» Штиллера: уже в начале семидесятых годов молодого человека завербовали на Лейпцигской ярмарке (в газете «Бильд» сказано: во время отпуска в Болгарии). В соответствии с заданием, он, как «законсервированный агент» делал карьеру в Главном управлении разведки. В 1976 году он был активизирован, лично управлялся храбрыми и хитрыми курьерами и ведущими офицерами БНД «Гюнтером» и «Карл-Хайнцем». На западногерманскую общественность это произвело впечатление. Даже в 1992 году (!) журнал «Шпигель» писал о «многолетних» радиоконтактах между БНД и Штиллером и восторженно рассказывал о тайных встречах пуллахцев в Будапеште, Загребе и даже в восточно-берлинском «Бурге».

Факты выглядят иначе:

8 мая 1978 года господин по имени «Вольфганг Риттер» едет в Кобург. Герберту Кроссу он представляется «ведущим офицером» БНД. Что он, Кросс, думает обо всем этом деле? Можно ли всерьез воспринимать этого Штиллера? Кросс мало чем смог помочь: «Я могу себе представить, что он уехал не особенно довольным». В конце мая «Риттер» приезжает снова, теперь со своим шефом постарше. «Весь разговор крутился только вокруг одной точки — вопроса «На сколько можно доверять Штиллеру?». Люди БНД, по впечатлению Кросса, «не имели ни малейшего понятия», кем им придется заниматься.

6 июля (согласно расследованию Штази) агент БНД Дитрих Нистрой едет в Восточный Берлин. За день до этого «Риттер» снова появляется в Кобурге с текстом — описанием тайника.

«Место было детально описано — в Берлине, в одном парке: как туда дойти, какой дорогой нужно двигаться, в каком направлении. В конце концов, в заключении, было описано место его находки.»

Кроссу нужно выучить текст наизусть, а затем уничтожить листок. 8 июля он едет в Оберхоф — в последний раз. В тот же день Штиллер со своей семьей выезжает в отпуск в Венгрию. 10 июля «Риттер» снова у Кросса: тот должен написать письмо своей сестре: «Запланированное на отпуск путешествие, о котором мы говорили, может состояться 25 июля. Все участники будут очень довольны.»

19 июля Штиллер из Будапешта звонит Хельге. Ему приходится прервать отпуск, 24 июля он летит назад в Берлин, пользуясь отговоркой, что «позже самолетов в ГДР не будет». Хельга Михновски и Вернер Штиллер ищут тайник. «Это было захватывающее дело.» — говорит Хельга. «а потом мысль: теперь начинается, теперь дело принимает серьезный оборот, и теперь мы движемся вперед.»

Под неприметной кучей листьев в ямке они находят описанную Гербертом Кроссом досочку — умело подготовленный «мертвый почтовый ящик». Вернувшись назад в «Бург», доску разламывают. Из нее выпадают упакованные в пластиковые кульки письмо-приветствие из БНД («действительно милое письмо»), данные о радиочастотах, шифровальные таблицы на прозрачной пленке, баллончики с чернилами для тайнописи и десять заранее написанных писем с конвертами на конспиративные адреса «крыш» БНД на Западе. Тут же необходимые инструкции.

«Этот Вернер сказал, я об этом не забуду: «О, они умеют делать гвозди со шляпками.» На него действительно произвело впечатление, как все разумно было сделано. «Не хватало только одного: радиоприемника с расширенным частотным диапазоном коротких волн (БНД посылает свои радиосигналы на частоте 3,7–4 мегагерц). Хельга бежит в его поисках по старьевщикам Пренцлауер Берга и уже в тот же вечер покупает «Телефункен Интернациональ 101».

БНД ежедневно отвечает по номерам 688 и 226. Для безопасности сообщения повторяются несколько раз в разные установленные часы. Сначала звучит «Гимн Весселя», опознавательная мелодия БНД, названная так в честь президента Федеральной разведывательной службы Герхарда Весселя. Затем звучит искусственный женский голос: «У нас сообщения для.» В конце информация, сколько групп цифр должен ожидать принимающий послания.

Прием и расшифровка сообщений БНД — задача Хельги. Потому ей постоянно нужно держать при себе приемник. «Было бы здорово, если бы тут были наушники, тогда можно было бы увеличить звук.» Но штеккер наушников из ГДР не подходит к приемнику из ФРГ. «Потому я положила подушки вокруг радио. Понять было трудно, иногда приходилось слушать несколько раз, потому что менялась сила сигнала, были помехи. Номера были разбиты на группы по пять цифр, и если потеряешь хоть одну, то смысл уже не поймешь.»

К каждой группе из пяти цифр есть соответствующая группа в шифровальном коде, которую надо вычесть. Результат: новая колонка цифр, которая — в соответствии с таблицей кодов — превращается в сообщение. Хельге для этого нужно 4–5 часов. В сообщениях, в основном, вопросы БНД о ее личности, значении и знаниях о ее неизвестных контактах.

«Это входит в данную работу,» — говорит Гериберт Хелленбройх, в то время в качестве шефа БФФ руководитель контрразведки Федеративной Республики. «Нужно с самого начала, именно потому, что такие события происходят редко, быть очень осторожным, и именно так это представлялось моим коллегам из БНД. Они специально тянули время, очень долго тянули. Моим собеседникам в БНД мы тоже говорили: «Будьте внимательны, будьте осторожны, никто не знает, в какой капкан мы сейчас угодим.»

Генерал-лейтенант Гюнтер Кратч был человеком, который мог бы установить такой капкан. Он считался правой рукой Мильке. А его Второй главный отдел, HA II, (контрразведка ГДР) считался особенно успешным в поисках империалистических агентов в государстве рабочих и крестьян. Две тысячи его специалистов следили, прежде всего, за потенциальными каналами связи с Западом.

Кратч сегодня немного располневший пожилой господин, добродушное его лицо окаймляет борода, глаза мечут молнии, когда он разошелся в разговоре, с размашистыми жестами и фразами. Как воспринимали его люди, попадавшие в его сеть? Например, «красный адмирал» Бауманн? Или коллега Штиллера Теске, который, как и Бауманн, был как «предатель» схвачен и казнен по приказу Мильке?

Шеф контрразведки ГДР живет сегодня уединенно. Его никогда не бывает по его официальному адресу — в новостройке многоэтажного восточно-берлинского района Хеллерсдорф. На воротах сада его домика на окраине Берлина нет ни таблички с именем, ни звонка. Кто хочет к нему попасть, должен перелезть через ограду. И от телефона старый лис тоже отказался: «Его слишком многие смогут подслушивать. «Мы сидим за столиком в ресторане «Москва» на восточно-берлинской Карл-Маркс-Аллее. «Раньше это было мое любимое место,» — говорит он, ностальгически оглядываясь на пустые столики вокруг. Объект гастрономии НО (государственной торговой организации ГДР) с улучшенным ассортиментом блюд закрыт, новый владелец хочет вскоре его переоборудовать. «Вон там,» — Кратч показывает на столик в углу, «Я часто сидел с американцами». Окружение тут было известно, о БНД в этих кругах не были особо высокого мнения.

Для Кратча тогдашние конкуренты из Пуллаха были «Союзом пердунов в бюрократических креслах». «Грубо говоря, налицо имелось предложение предательства.» Кратч глубоко вдыхает воздух. «И любая разведка во сне мечтала бы, скажем так, о таком источнике.» И что же сделала БНД из такого шанса?

«Я, собственно, никогда не понимал, почему БНД так бессердечно, так тупо и упрямо подходила к этим людям, воспринимала их предложения. Приняв предложение, одновременно принимаешь на себя обязанность сделать все возможное для их безопасности. Если я не могу это гарантировать, то я не могу принять и предложение. Но нельзя, приняв сначала предложение, затем так и сяк перебраниваться о каналах связи и о методах, о которых точно знаешь, что они известны контрразведке ГДР. Тогда только вопрос времени, когда мы, — если мы не совсем глупы — пролезем в эти линии связи.»

И Хелленбройх убежден в том, что, как минимум, в одном знаменитом случае (в деле Бауманна) затяжки и лавирования БНД фактически подставили высокопоставленного перебежчика высшего класса под топор Штази. Но такой перебежчик, как Штиллер, это «своеобразная история», тут нужна была сопровождающая проверка, и она, конечно, длилась очень долго.»

Фишер не хочет из лояльности критиковать своих «ангелов» и понимает — «отчасти» — задержки со стороны БНД. Он тогда обязательно хотел встретиться с инструктором или курьером БНД, чтобы сразу внести ясность — для обеих сторон.

«Но они не были к этому готовы, они не хотели рисковать ни одним своим человеком. Возможно, «Миша» (Маркус Вольф, шеф Главного управления разведки) сделал бы это без промедлений. Можно было бы взять относительно маловажного своего человека, с ним бы, по большому счету, мало что могли бы сделать. Кроме того: ГДР никогда не предложила бы офицера МГБ только ради того, чтобы поймать какого-то простого курьера.»

28 августа 1978 года, то есть почти через месяц после передачи «доски», HA II МГБ удается узнать о связи Штиллера с БНД. В рамках (вполне рутинной) поисковой акции «Сеть» было конфисковано «подозрительное с разведывательной точки зрения письмо с вымышленным адресом». Химики отдела № 34 обнаруживают наличие тайнописи: «Тайное послание полностью зашифровано (129 групп из пяти цифр каждая), используемое средство тайнописи типично для БНД. Использованное в качестве носителя GS (Geheimschrift — тайнопись) письмо было по всей видимости, написанным заранее образцом.» Открывается новый процесс расследования Штази под кодовым названием «Щетина».

Для Кратча — попадание в «яблочко». Штази в руки попало письмо Штиллера БНД. В «Бурге» царит разведывательное разделение труда: Хельга заботится о входящих делах, Штиллер — об исходящих. Сначала все сообщения для БНД зашифровываются, потом пишутся в виде колонок цифр невидимыми чернилами из лабораторий БНД между строк «не вызывающего подозрений» (поставленного БНД в готовом виде) текста письма.

Как могла Штази так быстро все раскусить? Кратч и его люди знали, что конспиративные адресадля заранее написанных БНД писем всегда находились в определенных областях. Своим нюхом сыщика главный охотник за агентами ГДР все еще гордится. «Мы знали также и метод, что БНД особенно много работает с так называемыми «пересылками писем вслед за выбывшими адресатами» в западногерманских почтамтах.»

Сыщики Штази быстро выяснили, что адреса на Западе вымышленные, а отправители в ГДР — безобидные крестьяне. Кроме того, почта Штиллера всегда отправлялась только по трем адресам. Стоило МГБ найти одно письмо, как ему оставалось только ждать последующих. Но решающим вопросом для Кратча было: «Кто настоящий отправитель и автор этой секретной корреспонденции?» Пока никак не удалось расшифровать колонки цифр.

Майор Йоганнес Шрёдер (Кратч: «Очень хороший человек») с этого момента отвечает за поиск неизвестной «Щетины». Почти ежедневно он вносит в протокол состояние расследования. В качестве первой меры начинается «акция по сличению почерков» (но опираться при этом можно только на написанные от руки цифры тайнописи) и «единичные выемки писем из почтовых ящиков с укороченным интервалом». Цель Шрёдера: определить почтовый ящик — и тем самым район местожительства преступника. В последующие недели огромные силы Штази получают такие служебные инструкции:

«Поступления центральной выемки писем из почтовых ящиков непосредственно по ее завершении, раздельно по участкам выемки, должны передаваться соответствующими сотрудниками реферату 4 Отдела — М- для обработки с целью розыска. Письма из каждого отдельного почтового ящика должны складываться в особый мешок, причем номер ящика должен совпадать с соответствующей прилагающейся идентификационной карточкой. Нужно гарантировать, что все поступление писем будет обрабатываться тщательно и без пропусков.»

До конца ноября в Берлине перехвачено, проверено, документировано, а затем «по причинам конспирации» отослано дальше в БНД восемь писем. Под прицел попадает, прежде всего, почтовый ящик на площади Александерплатц, и там производятся «конспиративные фотосъемки всех лиц, отправляющих письма, с целью их идентификационного сравнения» (Шрёдер).

Но дальше Кратч не продвигается. На ежедневном рапорте у министра «мне, конечно, приходилось слушать все одни и те же вопросы: «Насколько вы продвинулись? Кто эти люди? Правильно ли вы над этим работаете? Используете ли все возможности? Нужны ли вам дополнительные люди, тогда скажите — они будут вам предоставлены. Здесь не должно случиться ничего, что могло бы принести какой-либо ущерб ГДР.»»

В Пуллахе сохраняется недоверие. От Штиллера требуют «вещественный залог, чтобы быть уверенными, что я не веду с ними игру. Они хотели доказательства, что у меня действительно есть то, о чем я намекнул Западу.» Штиллер должен выдать личности своих самых важных агентов. Это его наибольший капитал, для Штиллера — гигантская «предоплата» для запланированной «сделки».

Сокровище, хорошо спрятанное, хранится в «Бурге». Уже довольно давно Штиллер контрабандно перетаскивает туда микрофильмы со сверхсекретными документами по его направлению работы из министерства. В конце ноября от БНД поступают инструкции для передачи. Хельга отправляется в путь. На прощание Штиллер говорит: «Если теперь что-то провалится, то мы на сто процентов сгорели.» Если ее поймают, она не должна врать, это бесполезно. «Он сказал, что он только надеется, что они смешают вместе пепел, оставшийся от нас. Но, как обычно, всегда думаешь, что ничего не случится. Ведь когда едешь на машине, тоже не думаешь, что попадешь в аварию.»

Хельга должна в поезде с прицепным транзитным вагоном до Дании в точно описанном туалете спрятать пакетик с пленками. Но еще в Берлине транзитные вагоны оцеплены вооруженными полицейскими, переходы из других вагонов закрыты. В Магдебурге та же картина. Она посылает в БНД написанную от руки телеграмму — для простоты по одному из конспиративных адресов. Текст: «К сожалению, не могу исполнить твое желание. Плацкарты не продаются гражданам ГДР. Пожалуйста, ответь поскорее. Пока, Гизи.»

«Вот так счастливый случай,» — говорит Кратч. Ведь телеграмма приземляется на его столе. БНД просто забыла предупредить почтамты о «пересылке вслед выехавшему адресату» не только писем, но и телеграмм. Федеральная почта ФРГ поэтому отсылает телеграмму Хельги назад «передать невозможно ввиду отсутствия адресата» назад в ГДР — тоже несуществующему отправителю. Теперь у Кратча, в любом случае, есть материал для сравнения почерков. Но: быстро выясняется, что написанные тайнописью цифры на письмах для БНД «с большой долей вероятности» написаны другим лицом, чем телеграмма. «Можно предположить,» протоколирует майор Шрёдер, «что в дело втянута и супруга.»

Хельга предпринимает вторую попытку, в предусмотренное БНД время неделей спустя. В этот раз это поезд из Лейпцига (ГДР) в Мёнхенгладбах (ФРГ). Хельга ищет и находит описанный туалет.

«И тут я отвинтила панель на потолке. Все было довольно грязно. На правой стороне в углу вниз уходят трубы. Я спустила пакетик на тонкой нейлоновой веревочке и привязала к трубе. Пакетик и веревочка так не были видны. Затем мне пришлось все привинтить на место и все почистить, туалет был полон пыли. Затем я вернулась в купе и вышла в Эрфурте.»

Пакетик, о чем не знают ни Хельга, ни Штиллер, доходит до БНД. В Пуллахе, как рассказывает позже Штиллер, поражены.

Снова оба отсылают телеграмму и в этот раз — именно с почтамта на Мариенбургер Штрассе, лишь в пятистах метрах от «Бурга»: «Хельга отослала бумаги для поездки в Лейпциге 7. 12. в 10. 30. Большой привет, Гизи.» И снова МГБ радуется вернувшемуся назад посланию. Теперь квитанции телеграмм в почтамте на Мариенбургер Штрассе проверяются по почеркам. «Акция «Полет орла», «ковровое» наблюдение за почтами, распространяется на все центральные районы Восточного Берлина — как раз перед Рождеством! Сыщиков Штази ожидает гора из четырехсот шестидесяти тысяч квитанций!

Время «отсрочки наказания» для Хельги и Штиллера неумолимо сокращается. Штиллеру, прежде всего, угрожает выход из-под контроля личных жизненных обстоятельств. Ведь Штиллера и Хельгу уже видели вместе в Оберхофе — и видел их никто иной, как Хорст Фогель, шеф секции науки и техники HVA. В марте 1978 года по этой причине, судя по протоколам майора Шрёдера, «происходит беседа между товарищем Фогелем и Штиллером, во время которой тов. Фогель призвал Вернера Штиллера корректно поступать по отношению к Хельге и подумать о своей семье.»

Видимо, именно поэтому Штиллер даже дал своей жене Эржебет номер телефона Хельги в Оберхофе: на случай, если его в субботу или воскресенье будут искать со службы. «В одном случае». - пишет майор Шрёдер, «г-жа Штиллер воспользовалась этой договоренностью. Его шефу она сообщила, что ее муж в данное время находится якобы у своей матери близ Галле.»

«Почему я была так глупа тогда.» — вспоминает Эржебет, «я не знаю даже сегодня. Из любви к нему или из любви к детям я всегда его прикрывала. Сегодня я так не поступила бы, это факт.»

Затем отчаявшаяся Эржебет обращается прямо к своей сопернице: «Я спросила ее, как она себе это представляет, что я как раз с новорожденным ребенком вышла из больницы, и что она при этом чувствует, когда просто так разрушает такую семью.»

Хельга тоже помнит этот телефонный разговор: «Она сказала, что не придает большого значения тому, будет ли состоять дальше в браке со своим мужем, и что она ничего не имеет против, и это было бы хорошо. И затем она сказала что-то о маленьком мальчике или младенце, и мне тогда стало совсем. я не знаю. Тогда она сказала: «Ах, Вам не нужно просить прощения, это он снова солгал.»»

Когда Штиллер узнал о разговоре между женщинами, в голове его взвыли все сирены тревоги. Прекрасному плану побега угрожал срыв! Он срочно звонит Хельге. «Он сказал, что он не решился сказать это мне, потому что думал, что я прерву с ним отношения. И тогда он добавил: «Я могу отказаться от всего, кроме тебя. «И я ему поверила.»

Эржебет угрожает разводом и «сигналом» на службу. «Это,» — вспоминает Штиллер, «разоблачило бы меня.» Потому он идет на уступки, «имитирует разрыв отношений с Хельгой. Он действительно привозит ту часть его личной одежды, которая в это время находилась у Хельги в Оберхофе, назад в семейную квартиру,» — протоколирует майор Шрёдер ход семейной драмы.

«Я боялся,» — говорит Штиллер, «но странным образом не мог привыкнуть к страху.» И Эржебет замечает, что ему тяжело, что он изменился: «Он действительно стал просто комком нервов. У меня было впечатление, что он в последнее время еще и много пил. Я думаю, он точно испытывала страх. И, возможно, угрызения совести перед своей семьей, братьями и сестрами, родителями, возможно, даже перед друзьями.»

Ситуация продолжает обостряться. В начале декабря происходит вечеринка жильцов дома в близлежащем кафе «Stern» («Звезда») сети НО. «Во время этого праздника,» — гласит хроника следователя Штази Шрёдера, «Штиллер снова сблизился с одной женщиной в кафе. Поэтому после вечеринки произошла ссора, в ходе которой г-жа Штиллер дала своему мужу пощечину. Вернер Штиллер затем избил свою жену столь жестоко, что она не могла выходить на улицу в течение четырнадцати дней.»

Время залечивает раны. «Теперь, после всего, я знаю,» — говорит Эржебет, «что он меня все-таки еще любил. Именно из-за любви ко мне он довел меня до того, что я его возненавидела. Потому что он абсолютно точно знал, что однажды ему нужно будет уйти. Сегодня я простила ему это. Возможно, он даже правильно поступал.»

Как разведчик-профессионал, Штиллер «интуитивно», как он говорит, чувствует, что остается совсем мало времени. «У меня было чувство, что этот баланс на кончике иглы не может больше длиться долго.» Поэтому БНД готовит его эвакуацию. «Конечно, для них было бы лучше сделать это только со мной,» — говорит Фишер. Но он настаивает на том, что Хельга и ее сын должны быть переброшены на Запад одновременно с ним.

Первая попытка в середине декабря срывается. Почему? Данные противоречивы. Хельга застряла на своей машине (версия Штиллера). Фальшивые паспорта БНД были с ошибками, цвет глаз Штиллера был записан голубым вместо карего (версия Хельги). Ценное время теряется.

19 декабря, за несколько дней до Рождества, сыщикам Штази на почтамтах улыбается удача. Эксперты-графологи находят большое сходство между от руки заполненными телеграммами и надписями на четырех конфискованных квитанциях за посылки. Отправитель пакетов — некая Хельга Михновски из Оберхофа, Вальдштрассе, 26, официантка в «Интеротеле» «Панорама».

Действительно: готовясь к побегу, Хельга регулярно отсылает посылки с лучшими экземплярами ее коллекции хрустальных ваз своему брату в Кобург. Все эти вещи куплены с большим трудом из-под прилавка. «И тогда я подумала: «Тебе нужно их отослать туда.» Я не знала, что их перехватят. «Почти все, как устанавливает она позже, было конфисковано. Но что важно для Штази: наконец, они вышли на след.

Кратч хочет, чтобы все было «неопровержимо». Поэтому образцы почерка 20 декабря отправляются к эксперту. Дипломированному криминалисту д-ру Хегевальду нужны две недели для досконального «отчета об экспертизе». Отправительница телеграмм БНД и отправительница посылок «вероятно» идентичны. Штази может «хватать».

«Ну да,» — говорит Кратч, и по нему заметно его даже нынешнее огорчение из-за этого самого темного пятна в его карьере, «у меня тогда дело — я не хочу сказать, что выскользнуло из рук, но я не оказал всего нужного давления на моих сотрудников, чтобы они возможно быстрее разъяснили проблемы в Оберхофе.»

И в ГДР к Рождеству 1978 года начинается настоящая зима. Вся Северная Германия завалена снегом. В ГДР призывают к строжайшей экономии энергии, командировки должны — так гласит объявление в МГБ — предприниматься лишь в случае крайней необходимости. Это были времена, по словам Кратча, когда «службы снабжения просят слова», ссылаясь на нехватку зимних шин и на плохое состояние некоторых служебных машин.

Только 11 января следователь Штази по имени Новак едет из Берлина в Оберхоф. Его задача: прислушиваться в «Панораме», провести дальнейшие сличения почерка и что-то разузнать о загадочном любовнике г-жи Михновски. Но «Панорама» закрыта. В Новогоднюю ночь в ней прорвало отопление. Весь персонал, включая Хельгу Михновски, в отпуске до 21 января.

Человек Кратча ведет расследование весьма небрежно: Михновски в Берлине, слышит он в отеле, и принимает это к сведению, даже не заехав на Вальдштрассе (жилище Хельги). Ее друг, узнает он. работает в Министерстве химической промышленности и ездит на «Ладе 1500». В пятницу, точно к уикэнду, Новак возвращается в Берлин. В это же время Штази в Берлине перехватывает последующие письма с тайнописью, а в эфире регистрируется «необычайно высокая активность» радиопереговоров БНД.

На самом деле Хельга Михновски и ее сын Михаэль покидают Оберхоф лишь вечером 14 января. На такси они едут на вокзал и садятся в берлинский поезд. Поздно ночью они приходят на конспиративную квартиру на Мариенбургер Штрассе и ночуют там.

Понедельник, 15 января. Совещание во Втором главном отделе. Все указывает на то, что настоящий предатель не Хельга, а ее таинственный и зловещий друг. Но где его искать? В каком-то министерстве, на дипломатической службе, в Федерации Свободных Немецких Профсоюзов ГДР FDGB? Расследование по результатам проверки данных огромного количества людей показывает, что он «проживает в районе Мариенбургер Штрассе. Было решено,» — протоколирует майор Шрёдер, «целенаправленно продолжать проверять подозрения против Михновски при строжайшей конспирации.» Предполагается, что она вскоре снова вернется в Оберхоф на работу, и принимается решение о «контроле за скорым поездом Берлин — Майнунген с целью фотографирования и установления лица, которое, возможно, будет провожать ее на вокзале.»

В тот же день Хельга Михновски покупает в Берлине два билета на поезд. Цель назначения — Варшава. Вечером она с сыном покидает Берлин на поезде дальнего следования Берлин — Москва.

Во вторник, 16 января, сотрудники HA II регистрируют все машины типа «Лада» в районе Мариенбургер Штрассе, чтобы, проверив, узнать имена их владельцев. Штиллер, который снова ездит на своем «Вартбурге», остается не потревоженным во время своего пребывания в «Бурге».

В тот же день Хельга и Михаэль Михновски приезжают в Варшаву и поселяются в отеле «Сирена», в номере 206.

Среда, 17 января. В офицерском казино МГБ Маркус Вольф читает доклад перед «Конференцией делегатов партийной организации» HVA. Как партийный секретарь своего отдела, среди слушателей присутствует и Штиллер. Следователь Штази узнает, «что Штиллер делал подробные заметки по ходу конференции.»

Четверг, 18 января. На Норманненштрассе сыщики HA II обсуждают «необходимые политико-оперативные мероприятия, вытекающие из создавшейся ситуации.» За Хельгой Михновски после ее возвращения в Оберхоф нужно «постоянно» наблюдать. Важная цель: «предотвращение предполагаемого нелегального перехода границы». В пять часов вечера Штиллер из «Бурга» звонит к себе домой. До обеда у него произошла ужасная ссора с Эржебет. Ей надоело, она хочет сообщить ему на службу и подать на развод. Штиллер хочет знать, осталась ли она при принятом решении. Ответ: да. Штиллер говорит: «Это все» и вешает трубку.

Вернер Штиллер должен — как предусмотрено планами БНД — в этот день выехать на «Interzonenzug» (поезде, соединяющем две части Германии) из Галле через Магдебург в Ганновер. Курьер БНД Дитрих Нистрой (как считается) спрятал фальшивый паспорт 15 января в «мертвом почтовом ящике» в Восточном Берлине. Шпики Штази сообщают из Ганновера (сводка Штази G/318/01/79) о бронировании БНД нескольких комнат (включая помещение для телексной связи) в отеле «Кёрнер» и в мотеле «Атлас». Между тремя и четырьмя часами пополудни, как наблюдают западногерманские агенты на службе Мильке, сотрудники центральной службы БНД из Пуллаха прибывают в Ганновер, под прикрытием местных сил наблюдения.

По окончании рабочего дня Штиллер (официально он в этот день находится в «служебной командировке в Галле») снова подымается на пятый этаж HVA. У него с собой большой портфель. Ключи к кабинетам его реферата висят незащищенные, в ящичке. Цель Штиллера- сейф в бюро начальника отдела Штиллера Гюнтера Яука. Штиллер принес с собой инструмент.

Он использует зубило, бьет по нему молотком со всей силы, но сейф не поддается. Штиллер хочет разоблачить для БНД агентов всех пяти рефератов, то есть весь шпионаж Главного управления разведки ГДР против фундаментальных исследований Запада. Он бьет еще сильнее, но сейф не открывается. (На следующий день «Протокол обследования места происшествия» Штази отмечает: «На верхнем краю левой двери присутствует вмятина длиной около 3 см.») Штиллер сдается.

Смирившись, он хочет скрыться. Но тут его взгляд замечает стальной шкаф в приемной. Решительный рывок, шкаф падает набок — и открывается. В портфель перекочевывают (согласно попавшего к нам внутреннего служебного списка МГБ), среди прочего:

— сопроводительные документы к материалам, переданным в аналитический отдел HVA с 1975 по 1978 годы,

— многочисленные папки и пленки о IM и контактных лицах и их «оперативные документы»,

— «секретные документы» — приказы, директивы и инструкции по их исполнению,

— учебный материал и текст секретной речи Мильке,

— полная картотека членов СЕПГ отдела,

— именной телефонный справочник SWT и фотографии сотрудников,

— 7180 немецких марок из кассы секретарши.

Самая важная находка Штиллера: чистые формуляры для прохода через «пункт передачи багажа» на берлинском вокзале Фридрихштрассе. Он на месте решает изменить весь план побега, взяв свою судьбу в свои собственные руки.

Заполнение документов в «Бурге» это почти обычное дело — в этой точке вращения агентов в сердце Берлина Штиллеры и их курьеры постоянно уходят и приходят. Из Пренцлауер Берга до Фридрихштрассе лишь несколько минут езды на «Вартбурге». Штиллер знает эту дорог у даже во сне. Его цель: незаметная дверь на южной стороне вокзала. Справа от нее табличка: «Служебный вход. Только для служащих Немецких государственных железных дорог» — маскировка «шлюза» для заброски агентов Штази.

За ней- пустая прихожая, затем еще одна дверь без ручки, одно (занавешенное) окно, звонок, на который кратко нажимает Штиллер. За занавеской: старший лейтенант Штази Мартин Брюкнер, дежурный в этот вечер. Брюкнер отодвигает в сторону занавеску, рассматривает удостоверение МГБ. Зуммер, и дверь открывается. У человека с собой два чемодана. Брюкнер знает: это «багаж» для курьера на Западе. Он контролирует бумаги этого человека: типичный для МГБ «загранпаспорт», разрешения на посещение пограничной зоны, затем «особое служебное поручение».

Брюкнер настораживается: в колонке «Цель» написано «собственная оперативная деятельность», но с 1 января должно — по новой инструкции — быть написано еще и «передача багажа».

Сотрудник HVA спокоен и добродушен: «Пока до нашей бестолковой секретарши это дойдет, пройдет еще один год.» Брюкнер раздумывает: должен ли он звонить дежурному офицеру HVA? Из-за такой мелочи мешать бойцу невидимого фронта при исполнении, несомненно, важного задания. Они будут сердиться, думает Брюкнер. «Для нас, пограничников, они были чуть-ли не наполовину богами,» — говорит один из коллег Брюкнера, «эти из HVA. То, что они делали, считалось, собственно, законом.»

Брюкнер с зуммером открывает стальную дверь, ведущую на западную часть вокзала. Штиллер входит в странную сумрачную и двойственную зону «холодной войны»: лабиринт ходов, лестниц и залов, в который — в центре Восточного Берлина — «западники» могут входить свободно и без контроля. Идеальное место для Штази, чтобы конспиративно прятать и получать здесь в ящиках камер хранения замаскированный под багаж материал для и от курьеров. Согласно инструкции, участники передачи должны в виде «незаметных» пешеходов на перронах смешаться с потоком пассажиров.

Штиллер в 20. 41 входит на перрон (западно-берлинской) линии метро U 6. Между (западно-берлинскими) районами Кройцберг и Веддинг она транзитом проносится под (восточно-берлинским) центральным районом Митте. Единственная остановка на Востоке во время этого путешествия под Стеной: Фридрихштрассе. Перрон в это время почти пуст. Только у «Интершопа», где западные берлинцы могут беспошлинно покупать сигареты и шнапс, крутятся несколько фигур. С потолка наблюдают за всей площадью перрона камеры наблюдения Штази.

Штиллеру нужно подождать, самые долгие минуты в его жизни. «Мне казалось, что я стою рядом с самим собой и наблюдаю,» — рассказывает Петер Фишер пятнадцать лет спустя. «Я каким-то образом эмоционально совершенно разделился с тем лицом, которое там действует. У меня абсолютно не было больше никакого страха. Я был очень, очень хладнокровен и энергичен и очень сконцентрирован. В этот последний день я вообще не совершил ни одной ошибки.»

Пара шагов в желтый вагон метро. «Отойдите от края платформы!» — объявляет вагоновожатый, двери закрываются. Вернер Штиллер стал перебежчиком.

О том, что произошло затем этой ночью, не рассказал пока никто из участников событий — кроме одного. Этот человек был одним из руководящих сотрудников (западно-берлинского) Ведомства по защите конституции. В 1982 году он перебежал на Восток. До мельчайших деталей описывает он Штази прием Штиллера на Западе. Более хаотичного события быть не могло.

Никто в Берлине ничего не знает, когда Вернер Штиллер сразу после девяти вечера обращается в полицию аэропорта Тегель. Десять разведчиков (среди них французы и сотрудники ЦРУ) пытаются связаться с Пуллахом, Штиллер без остановок пытается набрать (постоянно занятый) номер в Кобурге. В помещениях полицейской службы госбезопасности в аэропорту Темпельхоф «западники» (Штиллер с ними уже вскрыл ящик пива «Падерборнер Пильс» и две бутылки водки) восхищаются содержимым набитых до краев чемоданов.

Только стопка микрофильмов была, как вспоминает свидетель, «высотой почти 10 см». Штиллер попросил «ни в коем случае не рассматривать привезенные им материалы, потому что они предназначены исключительно для БНД.» В этом направлении уже начаты необходимые мероприятия. Штиллер «волнуется за какую-то женщину с ребенком». О захваченных им с собой наличных деньгах Штиллер сказал: «Если вы мне не дадите здесь достаточно денег, то мне ведь нужно иметь небольшой капитал.» Наконец, Штиллер дозванивается. Он слышит, что у Хельги и ее сына возникли проблемы.

На следующее утро перебежчик летит в Мюнхен, в тот же день — в Кельн, на допрос к Гериберту Хелленбройху, шефу Федерального ведомства охраны конституции, ответственному за удар по шпионам Вольфа.

«И вот он стоял предо мной,» — вспоминает Хелленбройх, «еще в классической одежде производства текстильной промышленности ГДР. Потому одним из первых моих решений, я об этом тоже должен упомянуть, было послать его в подходящий магазин одежды, чтобы он как-то разумно приоделся.»

Хелленбройх расплывается от удовольствия, вспоминая «совершенно фантастическую атмосферу» в своем служебном кабинете в Кельне. Федеральная прокуратура, БКА, БНД и БФФ: «импровизированное сообщество». «Никаких споров о разграничении компетенции, ключевое слово: Бад Кляйнен» (городок на севере ГДР у озера Шверинер Зее — прим. пер.) — все хотят быстрых и эффективных действий, и прежде всего, сам Штиллер.

«Что мне запомнилось: он пережил гигантское напряжение, но, несмотря на это, он был очень, очень раскован. Я беседовал с ним напрямую. Нам ведь нужно было увидеть, что он с самого начала передал очень много сведений, о действующих здесь агентах. Он сделал это четко. У него удивительная память. Очень светлая голова, сотрудничал с удовольствием, никаких проблем, чтобы перестроиться на другую деятельность. Умный паренек.»

В конце семнадцать восточных агентов предстают перед западногерманскими судами и получают наказание за шпионаж. Более тридцати шпионов еще в день побега Штиллера получили из восточно-берлинского центра предупреждение и приказ возвращаться. Многие из них — неоправданно поспешно, считает коллега Штиллера. Но наихудшим был «моральный ущерб». «Некоторые коллеги стали задумываться о том, что в нашем аппарате есть и такие люди.»

С того момента в Главное управление разведки проникли недоверие и подозрительность. Следователи Штази много лет верят, что Штиллера поддерживал сообщник в его отделе. Даже частные телефонные звонки сотрудников SWT подслушиваются, многим приходится сменить место службы («мероприятие А»). Распространяется парализующая система бюрократического контроля.

«Разочарование было велико,» — вспоминает шеф контрразведки Гюнтер Кратч свою наибольшую неудачу. Удар был тем более велик, что случился как раз перед съездом СЕПГ, к которому и МГБ хотело блеснуть «высокими достижениями». Мильке вне себя и собирает руководящих работников министерства для обсуждения кризиса. Лишь тогда, в субботу утром, осрамленный Кратч узнает, кем же был таинственный друг Хельги.

Как только Мильке «начал выпускать пар», это стало ужасным ударом для Кратча и Маркуса Вольфа. Слова вылетали скорее к ним, чем от них. «В этих делах шеф ведь всегда прав,» — признает Гюнтер Кратч, «и наш министр Мильке, в таких случаях не самый милый человек. «Почему вы не работали лучше и быстрее?» — рычал Мильке. «Ты ведь сам мне говорил, что это важное происшествие!» «Кратч знает, что можно было бы вычислить дни или даже часы, которые были важны: «Но сейчас уже это не было нужно. Шпион ушел. И теперь это было фактом.»

В это же время в доме № 34 на улице Штерндамм уже целую ночь майор Шрёдер и еще один его коллега допрашивали Эржебет Штиллер в ее квартире. Она хочет знать, что же случилось. Об этом она узнает в свое время, отвечают ей. В половине седьмого, Эржебет как раз качает маленького Андреаса, которому одиннадцать месяцев, приезжает высокопоставленный офицер с Норманненштрассе. «Госпожа Штиллер,» — говорит он, «Ваш муж совершил побег из Республики.»

«Эта фраза! Человек, живущий на Западе, даже не может это себе представить. Это фактически смертный приговор. У меня все просто почернело в глазах.» В первый раз в своей жизни она теряет сознание, с ребенком в руке падает на пол. Когда врач будит ее, ее первая мысль: «Для меня это означает конец.»

Как раз в это субботнее утро в номере 206 гостиницы «Сирена» в Варшаве звонит телефон. Хельга Михновски плохо спала эту ночь. В четверг, то есть уже два дня назад, ее и сына Михаэля курьер БНД должен был перебросить на Запад. Но за четыре дня после ее приезда сюда ничего не произошло. Что случилось? Однажды позвонил ее брат и кратко и зашифровано сообщил, что Штиллер уже на Западе, а в Варшаве возникли проблемы. Но ей не нужно бояться, выход найдется.

В этот раз у телефона Вернер Штиллер, она сразу узнает его голос. Хельга должна очень осторожно отправиться в посольство ФРГ. Это не было предусмотрено планом. «Они не были счастливы, должна я Вам сказать.» — описывает Хельга настроение дипломатов. «Мне было жаль их, они оказались в невозможной ситуации — да, и они были очень из-за этого несчастны. Они должны были спрятать нас, и мы не должны были зажигать свет. Мы спали там на походных кроватях.»

Они сидят в ловушке. И в этот вечер 20 января они пропускают сенсационное сообщение «Tagesschau» («Ежедневного обозрения»): старший лейтенант Штази, сообщает Карл-Хайнц Кёпке, «со своей невестой и ребенком сбежал в Западный Берлин.»

В газеты и на ТВ это сообщение запустила БНД, чтобы МГБ думало, что Хельга и ее сын уже в безопасности — розыск не имеет смысла.

В маленьком домике у озера Химзее в Баварии живет человек, которому, возможно, Хельга и Михаэль Михновски должны быть благодарны за спасение их жизней. Член ХСС и пенсионер Хайнц Х., во время войны капитан подводной лодки, под псевдонимом «Зисси» экономический агент БНД. В качестве «журналиста» он путешествует по Восточному блоку, снабженный детальными анкетами из Пуллаха (пример: «Насколько далеко продвинулась ГДР в создании электронных средств связи? Применяются ли уже микропроцессоры? Сколько стоит «100 АЕ»?» )

В середине января он встречается со своим ведущим офицером «Бирлингом» (так сказать, западным вариантом Штиллера) в номере отеля в Розенхайме. Теперь речь идет о том, как вытащить из Варшавы двух человек. Если Х. безошибочно выполнит это очень важное задание, то Бирлинг пообещал ему, что постарается устроить его в редакцию газеты «Bayern-Kurier» («Баварский курьер»).

14 января Х. едет в Варшаву. В его зимних сапогах с меховой подкладкой спрятаны два паспорта из мастерской фальшивок БНД, в чемодане «западные» предметы одежды для женщины и подростка. Бумаги и одежду Х. должен спрятать в камеру хранения.

В Варшаве курьер БНД в соответствии с заданием сравнивает польские пограничные печати в своих собственных бумагах с теми, что стоят в пуллахских фальшивых паспортах. Он эксперт: «Я увидел разные подписи, они не совпадали, фальшивые штемпеля на декларации.» Х. рассказывает это так возбужденно, будто он все еще в Варшаве. «На документе С, листке с визой: на фотографии нет штемпеля. На обратной стороне нет штемпеля гостиницы, нет квитанции об обмене валюты в ORBIS, государственной организации по туризму. Одним словом: халтура.»

Х. 16 января в 4 часа вечера посылает зашифрованную телеграмму-молнию на конспиративный адрес БНД. «На свой страх и риск все поставил на нуль, уничтожил документы и забрал багаж.»

«Зисси» должен срочно вернуться в Мюнхен. БНД хочет до 18 января, дня побега Штиллера, изготовить новые паспорта и забросить их в Варшаву. Но варшавский аэропорт закрыт из-за сильных снегопадов. Лишь 18 января, Штиллер уже движется к вокзалу Фридрихштрассе, Х. снова приземляется в Мюнхене. В отеле «Золльнер Хоф» люди БНД ждут его. «Бирлинг» почти «свихнулся». Х. вообще не может себе представить, насколько важно это дело. Оно должно быть сделано не позднее, чем послезавтра!

На следующий день только один самолет польской авиакомпании LOT летит из Кельна в Варшаву. Но он не получает разрешения на старт. Экипаж объявляет, что получено сообщение о бомбе. Долго и сложно проверяются машина и багаж. И это оказывается удачей, потому что на самолет успевает еще один опоздавший пассажир.

22 января на самолете финской компании FINNAIR некая г-жа Пфайффер и ее сын, два гражданина ФРГ, летят из Варшавы в Хельсинки. При их прибытии в Мюнхен стреляют бутылки шампанского. Хэппи-энд.

Эпилог летом 1981 года: Вернер Штиллер, Хельга Михновски и ее сын Михаэль уже восемнадцать месяцев живут на верхнем этаже офисного здания в Мюнхене. Два других жильца — телохранители БНД. «Это было как в тюрьме,» характеризует Хельга Михновски эту защиту от агентов Мильке. Всего несколько раз во время конспиративных «экскурсий» ей удается увидеть своего брата, а в остальном — тотальная изоляция. «Какие-то интенсивные личные отношения,» — говорит сегодня Петер Фишер, «на Западе не продолжились.» Хельга считает: «Там у нас уже не было больше тем для разговоров.»

В конце концов, Штиллер, в сопровождении телохранителей, на один уик-энд получает возможность один отправиться для серфинга на озеро Гардазее. «Там я познакомился с молодой дамой, совсем поверхностное дело, но все равно. Я полтора года был просто взаперти.»

Штиллер рассказывает Хельге, что он снова влюбился. «А если он влюбляется, то рассказывает слишком много,» — говорит Хельга. «И он сказал ей, кто он, рассказал ей об обстоятельствах его жизни. Я думаю, ей было только девятнадцать лет, и она это даже толком не поняла. Она только сказала: «Ах, бедняжка.» Для меня это было маленькой катастрофой. Я тогда сообщила БНД, что случилось, потому что риск был слишком велик. И тогда они его через три дня вывезли из страны.»

С того момента за Штиллера, Хельгу и Михаэля Михновски отвечает ЦРУ. Под защитой «программы переселения» она смогла начать новую жизнь. Все трое вступили в брак в Новом Свете, Хельга недавно впервые стала бабушкой.

«У нас был один или два ангела-хранителя,» говорит Хельга, «и еще раз я не стала бы это делать. Но.», и она смеется, чуть-чуть горько.: «Чего не сделаешь из-за любви.»