XIV


Это была ложь. Именно из-за Строителя, возвращаясь с очередного налета, Илья завернул в это село. Мало того, и налет был запланирован с идеей на обратном пути заглянуть сюда. Илья давненько здесь не был, сознательно избегал этих мест, но и не было дня, чтобы он не вспоминал о Строителе. О Марии вспоминать было не нужно — разве можно забыть боль? — она все время была с ним, в нем. Но теперь, едва Илья осознавал эту боль, вслед за образом Марии, за ее спиной, возникал Строитель. И уже в следующее мгновение происходила рокировка, Строитель выдвигался вперед и заслонял собою все. Как это было у Ходжи Насреддина? — не думай об обезьяне с красным задом. Попробуй не думать! Чем больше стараешься, тем неотвязней этот дурацкий образ.

Впрочем, «думал» — не совсем точное определение. Как можно думать о том, чего не понимаешь, о том, что, возможно, вообще непостижимо? Как можно думать о том, о чем не имеешь информации? Это стало манией; пока не опасной, но она уже лишала покоя, мешала жить.

Была и другая сторона у этой проблемы: деньги. Те самые, на которые восстанавливался храм. Это была связка: появился Строитель — и потекли к нему денежки. Раз текут, значит, есть источник. Илья в деньгах не нуждался; деньги на храм — святое, поэтому в другое время он и не поглядел бы в эту сторону; но связка «Строитель — деньги» искушала, подсказывала ход: разорвать ее. Если вдруг источник иссякнет… Илья не представлял, что при этом произойдет, но ведь что-то же должно было произойти! Надо выбить из-под этого мужика табуретку. Интересно, на чем тогда он будет сидеть?..

Эта идея возникла не сразу. Илья был тугодум; даже очевидные вещи он замечал лишь после того, как они в нем созревали. А тут еще и эмоциональная составляющая мешала — ревность застила глаза. Но когда зеленый росток пробился наружу, Илья сразу понял: вот где его шанс!

Чтобы читатель не заблуждался по поводу слов, мол, храм — это святое, скажем сразу, что Бога Илья не брал в расчет. Логика все та же: нет достоверной информации — не о чем и говорить. Но для множества людей храм был духовной опорой, им — без нужды — Илья не хотел нести зло. Но я ведь не собираюсь рушить храм, рассуждал он. Я только хочу поглядеть, что произойдет, если золотой телец, которого доит Строитель, покинет его.

Не брал Илья в расчет и черного ангела. Мало ли что может быть! Возможно, существуют и НЛО, и полтергейст, и нечистая сила, но пока я не увидел этих чудес своими глазами, их для меня нет. Вот увижу, — тогда и решу, как быть.

Источником информации о событиях вокруг храма был интернет. Могло бы стать и местное телевидение: не проходило недели, чтобы хотя бы в одной передаче не обсосали эту карамельку. Но передачи были рассчитаны на обывателя, и делали их обыватели. Их интересовали только экзотика, «тайны» и сплетни. Илья сперва принуждал себя смотреть эту бодягу (а вдруг в навозной куче обнаружится жемчужное зерно!), потом понял, что его зомбируют.

Еще раз подчеркнем: Строитель, как человек, как явление, был Илье не интересен. Как не интересны были Илье вообще все люди, все до единого, за исключением Марии. Есть такой человек, Строитель, нет его… Но он наступил на жизнь Ильи. Вот так любой из нас, идя по тропинке, наступает на муравья. Пусть Строитель не ведал того, он это сделал. Он стал причиной. И если убрать эту причину… Проще всего было бы его убить. Не застрелить (естественно, чужими руками), потому что все сразу бы подумали на Илью. Оно и понятно: кому это выгодно?.. Илье, при его-то репутации, было все равно, что о нем подумают; только не Мария. Такая смерть Строителя убила бы в ее сердце Илью. Не отвратила — именно убила бы. Невозвратно… Нет; смерть — дело тихое, и умереть Строитель должен был бы тихо: похворал, похворал и преставился. А еще лучше, если б его нашли повесившимся в храме. Зрелище не из приятных, у любого человека оно вызывает отторжение. Это не тот случай, когда мертвец, в ореоле любви, навсегда поселяется в сердце. К тому же — осквернение храма… Если в такой момент оказаться возле Марии, не навязываясь, ни на что не претендуя, только присутствуя… Человек — часть природы, с которой он связан не только энергией и физиологией; инстинкты — вот его истинная «интеллектуальная» связь с природой; не разум (разум нужен только для осмысления, для примитивного выбора «да» — «нет») — инстинкт Марии искал бы в такой момент, чем вытеснить негатив, чем заполнить вдруг образовавшуюся пустоту. А ты рядом, такой внимательный, пластичный, ненавязчивый…

Старая истина: нет человека — нет проблемы.

Убить — было бы идеальным выходом. Илья это понимал — но дальше дело не шло. Что-то тормозило его. Естественно, не совесть. Нечто неосознанное. Опять же, естественно, Илья мог бы переломить себя, заставить себя пойти на это убийство. Он это понимал, но не сделал ни одного шага в этом направлении. Даже не обдумывал. А для самооправдания сочинил такое объяснение: убийство — средство обретения свободы, значит и совершаться оно должно естественно, свободно; а если приходится себя принуждать, опираясь на костыли логики и теориек, по примеру Родиона Романовича с его топориком, то получится не освобождение, а конфуз, пустые хлопоты и разбитые надежды.

Другое дело — деньги, кровь храмовой затеи. Вот на деньги Илья готов был идти с легким сердцем. Перерезать жилу, спустить кровь — это же как любопытно будет поглядеть, что после этого произойдет! Не откроется ли тогда истинная сущность нашего хваленого Строителя? Не окажется ли он всего лишь функцией, переходной муфтой, материализующей деньги — призрачную, условную ценность — в храм? Пока есть ток, динамо крутит машину, тока не стало — и в динамо не станет нужды…

Когда едва теплившийся поначалу ремонт храма стал разворачиваться в большую стройку, Илья первым делом подумал: а кто за это платит? Выяснить, что это Матвей, труда не составило. Платил не сам Матвей, а какие-то второразрядные, ничем не примечательные фирмы. Но все сходилось к нему. Хотя Матвей ни разу не признался в этом публично. Порывшись в интернете, Илья выяснил, что Матвей вообще никогда никому не давал интервью, не отметился в прессе ни единой статьей. Он был на слуху, знакомый каждому по бесчисленным изображениям в прессе и телевидении, но, по сути, это был человек-невидимка. Он закрылся бизнесом, как раковиной. Каждый знал, сколько он стоит, но ведь деньги не имеют лица. Как же прикажете судить о человеке, о подоплеке его действий, если не имеете ни малейшего понятия, что он из себя представляет?..

Приходилось рассчитывать на логику.

Как человек образованный (все-таки имел за плечами университет, к тому же — гуманитарий), Илья понимал, что полагаться на логику глупо. Во-первых, как для постройки здания требуется материал, так для логического рассуждения требуется информация; а ее-то как раз и не было. Во-вторых, любое логичное рассуждение имеет меру — личность самого рассуждающего. Иначе говоря, о резонах другого человека мы можем судить только по себе. Это удобно, однако, увы, лишь создает фантом, ни на шаг не приближая нас к истине. Ведь даже о себе мы знаем ничтожно мало: так, по верхам, как реакции на дискомфорт. Да мы и не можем знать больше, как не можем знать о том, чего не увидели, не познали, не пережили. Тем более мы оказываемся в глупом положении, когда беремся судить о другом человеке. Даже самом близком. Согласитесь: в нашем распоряжении всего нескольких точек, в которых мы с ним соприкасаемся. А ведь там — неведомый нам необозримый космос: опыт, память, мечты, страсти, страхи, физиологические нюансы, которые диктуют сиюминутное настроение, подчиняют себе подсознание, выращивая единственный в своем роде плод, который мы называем поведением. Когда этот человек пытается что-то нам о себе объяснить (то немногое, что он о себе понял, вернее, свою гипотезу о себе), нам уже через минуту становится скучно. Ведь для нас его сообщение — абстрактное знание, находящееся за пределами тех нескольких точек, на которые мы в общении с ним опираемся. А всякая абстракция бесплодна, даже разрушительна для души, — вот отчего мы спешим от абстракции отвернуться и выбросить ее из сознания. Мы неосознанно дистанцируемся даже от самого близкого человека, чтобы случайно не травмироваться о доселе неведомый нам острый угол. И вообще не впускаем его в себя, когда для этого нет сил. Когда нет сил видеть, чувствовать, вступать в контакт с человеком, даже самым близким. Вот пример. Как счастлив был Илья еще недавно! Он жил бездумно, растворенно, не воспринимая времени, потому что его жизнью была бесконечность мгновений рядом с Марией. Все, что происходило между этими мгновениями: банда, налеты, напряженная умственная работа, потому что нужно было постоянно думать, думать и думать, чтобы опережать противника, чтобы не упускать малейших нюансов настроения в самой банде, чтобы пытаться понять каждого нового человека, ведь он мог оказаться подосланным агентом, — все это было ничтожно по сравнению с тем, чем жило его сердце. И вдруг он оказался один. Не по своей вине: близость с Марией была разорвана, когда смерть сына опустошила ее душу. И она отказалась впускать Илью в эту пустоту. Тогда он этого не понимал. Не понимал, почему она его отталкивает, почему не хочет спастись в его любви. Ведь он хотел — и мог! — наполнить ее душу своим чувством, влить в нее свою жизнь… Она ничего не принимала. Разбившись о невидимую преграду ее души, его чувство — прежде легчайшее! — возвращалось к нему, заполняло его по горло, выше глаз, густело, превращалось в камень. От этой тяжести он заболел. Страшно вспомнить те дни. Он боялся, что сорвется, начнет зверствовать. Обошлось. Он один знал, чего ему это стоило — но обошлось. Потом вернулась способность рассуждать — и он кое-что понял; во всяком случае — создал достоверную модель, которая объясняла ему произошедшее. Самое главное — он понял, что Мария любила не его. Она любила только сына. Эта любовь переполняла ее, избыток требовал приложения (высокая вода должна крутить турбину) — вот и повезло Илье. Ему досталась страсть, он стал клапаном для освобождения от избыточного давления в ее душе. Ее сын получал чистейший покой любви, Илья — ее бурю. Он купался в этой любви, в ее неистощимом потоке. Именно так ему казалось! — в неистощимом. Любви было столь много, что он даже не задумывался, как долго это может продолжаться. Он жил этим; он хотел, чтоб так было всегда. А оно вдруг — в одночасье — закончилось. Не стало источника любви — и погасла страсть, поскольку больше нечему было гореть. Пепел, мертвый пепел был там, где еще вчера было столько жизни. Вот когда Илья понял, что ему доставалась не любовь, а страсть. Им пользовались (неосознанно, конечно — неосознанно, да ведь ему от этого не легче), чтобы освободиться от избытка любви. Но он-то любил не кого-то другого — он любил ее, только ее, Марию! Он и сейчас ее любил. Она была именно тем, чего недоставало его душе. Тем катализатором, который пробуждал в его душе реакцию, освобождающую достаточно энергии, чтобы ему хотелось жить. В последнее время, после разрыва, он жил надеждой. Мария не пускает меня в себя, — рассуждал он, — потому что там, в ней, в ее душе, сплошная рана. Известно: раны врачуются только изнутри. Но ведь когда-то же это случится! — рана затянется тонкой пленкой, Мария отважится впустить меня в себя, — и тогда я наполню ее опустошенную душу своей любовью… Потом появился Строитель. И Мария стала другой. Не прежней, но другой. Похоже, Строитель стал целителем ее раны. Но мавр сделал свое дело, мавр должен уйти.

Вот так.

Пример неплох. Он показывает, как мы тычемся незряче даже в то, что у нас перед глазами. А каково судить о поступках человека, которого видал только раз, да и то безпамятного?..

Размышляя о Матвее, Илья допускал возможность меценатства. С его-то деньжищами!.. Илье это было понятно: он и сам при любой возможности робингудствовал, помогал беднякам. Не делился — именно помогал. Ему это ничего не стоило — всего не унесешь. Ему это нравилось, потому что для него это было игрой. Правда, немножко в этом было и мести властям, чуть побольше — тщеславия. А если копнуть еще глубже — была в этом и попытка заработать индульгенцию, отпущение грехов. Но чувство справедливости превалировало. Он старался не думать о том, что отдает не свое, что завтра у того бедняка все опять отберут, вернут прежнему хозяину. Важен был процесс. Важен был сам факт: я это сделал, я дал надежду человеку, дал ему шанс. Правда, если б он раздавал беднякам деньги, их было бы невозможно у них отобрать, но как раз деньги Илья ссуживал неохотно. Хотя insurgentом он стал не из-за денег — просто так сложилось по судьбе, так выкатился его шар, — было бы глупо не воспользоваться обстоятельствами. Он понимал, что другого случая разбогатеть у него не будет, потому и задержался в горах. Он пока не знал, как употребит накопленные ценности: будет их помаленьку проживать или даст деньгам работу; придет время — все решится само. Но одно Илья знал точно: деньгами он распорядится с умом. Не прогуляет. Не растранжирит. Где-то глубоко-глубоко копошилась мыслишка (об этом пока было рано думать, оттого Илья не выпускал ее на поверхность), что даст Бог — от него пойдет род промышленников или финансистов; он заложит базу, а дети и внуки станут развивать его бизнес. Правда, если сложится так, что он станет rentier, и его потомки будут rentier, — ну что ж, и в этом была своя прелесть. Конечно, жизнь деятельная, жизнь, сложенная из поступков — куда интересней. Но выбор зависит не только от нашего желания. Решать будут энергия (если ее нет — ничего не светит, кроме маниловщины), обстоятельства и судьба. В любом случае, деньги он употребит достойно. А начнешь делиться с теми, кто сам не смог выбраться из нужды… Нет, нет! — это бессмысленная трата. Природа не знает жалости; она производит четкий отбор: сильная, энергичная почка даст начало многолетней, плодоносной ветви; слабая почка даст веточку хилую, никчемную, которая незаметно засохнет через год-другой. Жизнь всегда дает человеку шанс. И не единожды. И если он этим шансом не воспользовался, если не ухватился за лежащую перед ним ариаднину нить, не отважился идти по ней через тьму, — значит, он уже отбракован, и если не на нем, то на его детях закончится его род. Помогать такому деньгами — все равно, что выбросить.

Когда-то Илья пережил это рассуждение — и больше не возвращался к нему. Удобно, когда есть четкая позиция. Правда, искушение оставалось, оно возникало всякий раз, когда он видел в глазах невысказанную просьбу. Но тут уж он поступал по обстоятельствам. Если в семье водились дети, он выгребал из кармана несколько небрежно засунутых крупных купюр (Илья клал их туда заранее, в каждый карман — определенную сумму, чтобы было, из чего выбирать), ворча при этом: «Купи детишкам приличную одежду. Ведь они у тебя — как ангелочки, а погляди, во что одеты…» Если же семья была бездетной, тем паче — если это был одинокий мужик, ему от Ильи ничего не светило. Раз бедный — значит, либо бездельник, либо пьяница. Засыхающая ветка. Точка.

Итак, версия меценатства Ильей рассматривалась, но так и повисла в воздухе, без окончательного решения «да» — «нет». Это вам не XIX век с его духовной культурой, с традицией жертвования. В прагматическое время живем. Нынче меценатство — рекламный акт; значит — прибыльное предприятие. А Матвей в этой истории не засвечен, ни лавров, ни дивидендов ему принести она не может. Каким бы великодушным он бы ни был (предположим, что он таков), Матвей прежде всего бизнесмен; да, сначала — бизнесмен, и уже потом — человек. А бизнес — прокрустово ложе, он формует человека по своему лекалу: смог приспособиться — получи конфетку (а как еще назвать успех?), не смог — извините, вы ошиблись дверью. Следовательно, чистым меценатством здесь и не пахнет — уж слишком большие деньги. Будь они поменьше — и вопросов бы не было. Тогда бы порядок событий можно было бы представить таким: из небытия возник храм — всплыла забытая легенда о Строителе и черном ангеле — а в душе некоего человека (в нашем случае — Матвея) как раз образовалась пустота — эти два факта (храм и пустота) нашли друг друга; и человек захотел причаститься, да к тому же осознал, что эта малая толика возвратится наполнением его души. Либо облегчением, ежели она Бог знает, чем отягощена…

Такая схема Илье была понятна. Но если малая толика исчисляется миллионами, то невольно начинаешь всерьез воспринимать легенду (она активно обсуждалась на посвященном храму сайте) о сокровищах, исчезнувших из храма накануне его разрушения. Храм был богат необычайно, — это известно достоверно. Иконы для него писали самые знаменитые художники того времени. На сайте было несколько фотографий этих икон, уж где их добыли — диву даешься. Илье иконы понравились: традиция в них была наполнена современным мироощущением, они говорили с тобой на твоем языке и о том, чем живет твоя душа; хорошая работа, нынче таких икон не пишут. Очевидно — некому. Либо — нечем: души не те, и не тем наполнены… Еще было известно, что храму дарили и завещали большие ценности. Их полный список был утерян, но кое-какие сведения сохранились. Например — о потире работы Фаберже (дар царя), оцененном в сорок семь тысяч золотых червонцев, сумма по тем временам колоссальная. Что удивительно, храм не грабили ни разу. Ни до первой мировой войны, ни даже во время гражданской. А когда у большевиков наконец-то дошли до него руки, оказалось, что в храме нет ничего ценного. Накануне — было, а в день реквизиции — нет. Сгоряча попытались храм снести, чтобы обнаружить схрон (если он был), но от двух-трех килограммов динамита только окна и витражи повылетали, а стенам ничего не сделалось. Инженер саперного батальона, вызванный специально из краевого центра, подсчитал, что взрывчатки потребуется как минимум полная полуторка, да еще и штольневые работы придется провести; короче говоря — немалая морока. А у начальства голова была занята коллективизацией: и в том году, и в следующем только за нее и спрашивали. Поэтому поиски исчезнувших сокровищ храма отложили до лучших времен. Которые так и не наступили: какая-то добрая душа тем же летом постаралась, чтобы это дело в обход бюрократической процедуры из-под сукна попало в архив (как выяснили современные криминалисты, соответствующая резолюция оказалась подделанной).

Итак — несомненно — Матвей всего лишь посредник. Ростовщик. А заклад поступает от Строителя. Почему-то именно ему открылся клад. Как бы много он ни потратил на строительство, остаться должно куда больше. Охраны нет — это Илья уже выяснил. Моральную сторону предстоящего ограбления (об этом уже было сказано выше) он не рассматривал. Это сокровище ничье, оно никому не принадлежит. Если ничего не предпринимать — достанется попам. Но еще более вероятно, что прежде его заграбастает какой-нибудь ловкач, который уже сейчас готовится к этой expropriation. Идея на поверхности, народ у нас талантливый. Если талант разогреть энергией, предприимчивостью и отвагой — кто его остановит? Его можно только опередить, что и собирался сделать Илья. Причем сделать не когда-нибудь, а как можно скорее. Как говорится, вчера. И не столько из-за самого клада, сколько из-за Строителя, в пику ему. Ну, этот резон вам тоже известен…

Илья гнал от себя вопрос (вопрос стучался, но Илья его не впускал), как бы он поступил, если бы в этой истории Строителя вообще не было. Нам лицемерить незачем, поэтому мы с вами понимаем: уж наверное он не прошел бы мимо клада. Контры Строителю по сути были только оправданием, чтобы не досаждал дискомфорт от банальной установки «храм — это святое». Думать об этом не было смысла, только вред: любое сомнение тормозит и ослабляет. Поэтому Илья говорил себе: не морочь голову, не забивай ее интеллигентской чепухой; думай лучше о том, как поскорей управиться с этой затеей.

«Поскорей» — ключевое слово этой ситуации.

Илья не любил спешить, не любил резких движений, но куда денешься, если время поджимает? Война в горах уходила под спуд, банд становилось все меньше; завтра не останется спин, за которые так удобно было прятаться, не останется ни местных, ни наемных отрядов, под которые Илья так ловко научился мимикрировать. Пора, пора уходить со сцены. Если уж совсем честно, он уже и ушел бы, еще в конце зимы собирался это проделать, да клад притормозил. Для ухода было подготовлено все. Во-первых, скромная однокомнатная квартирка в пятиэтажной хрущевке, чтоб схорониться на первое время. Илья мог бы купить и сколько-угодно-комнатную в элитном доме, и весь такой дом, но тщеславного барства никогда в нем не было (и не будет); засветиться по глупости? Не дождетесь! Во-вторых, он запасся паспортами и дипломами на все случаи жизни (каждый — в трех экземплярах) и припрятал их в трех местах. Илья еще в детстве усвоил, что нельзя все яйца складывать в одну корзинку, и не нарушал этого правила никогда. Не ленитесь, господа! — и вам не грозит оказаться однажды у разбитого корыта. В-третьих, денежки… Денежки тоже лежали не купно, а в разных банках. Разумеется, в иностранных. Для этого не пришлось мотаться за рубеж; в наше время филиалы всевозможных раффайзенов — в каждом приличном городе. Естественно, хрущевка станет гнездом не на вечно. Пожить в ней придется (как долго, Илья не загадывал, ситуация подскажет); придется затеять небольшой бизнес и подкормить мелкую местную бюрократию. Нужно наследить; нужно, чтобы люди тебя запомнили здесь и таким. Это может ого как пригодиться потом, когда будешь жить в приличном городе и в роскошной квартире. Раньше или позже непременно наступит момент, когда у тебя полюбопытствуют компетентные госслужащие: откуда ты взялся? и откуда у тебя капиталец? А ты им: извольте; можете проверить: у меня пусть и скучноватое, но честное и чистое прошлое; список свидетелей прилагаю… А в общем-то все проще. Страна велика; нырнул в любой многолюдный город, где ни одна душа тебя не знает, и живи себе в покое и довольстве хоть сто лет. Только не высовывайся. Ну, это предостережение для дураков, а Илья дураком не был.

В истории с кладом было неясное обстоятельство. Ведь несколько десятилетий храм стоял без надзора; все это время жила легенда о кладе; значит, были люди, которые его искали. Надо полагать, не только дилетанты, но и опытные искатели. И все зря. Но вот является невесть откуда темный мужик и подбирает то (Илья не сомневался, что клад сам дался Строителю в руки), что не могли найти профессионалы. Просто наклонился и поднял. Объяснить это, придумать сходу какую-нибудь версию, Илье не удалось. Но тут нужно отдать ему должное: он не стал мучиться этой проблемой. Гордиевы узлы не распутывают, а рубят. Илья себя спросил: имеет ли значение, каким образом Строитель обнаружил клад? Ответ очевиден: не имеет. Важно только одно: клад есть. Ну, повезло мужику, наткнулся. И если даже допустить фантастическую версию, что Бог имел на этот клад виды и потому приберегал его (а с этим необходимо считаться; как показывает исторический опыт, у Бога рука тяжелая), то теперь, когда клад вскрыт, это дело перешло из божеской компетенции в человеческую. Иначе говоря, Бог патронирует девственницу, пока она, как говорят в Малороссии, недоторкана. Но стоит Сатане улучить момент и откупорить бутылку, как Бог теряет к ней интерес, и вчерашний тупик становится проходным двором. Законы природы одни и те же для любого процесса, уж это Илья знал точно. Если идешь по протоптанной дорожке, ты находишься в диапазоне дозволенного, и природа (или Бог — называйте, как больше нравится) не будет вставлять палки в колеса. Другое дело — люди, от них всегда жди подляну. Но как раз людей Илья не боялся. Если знаешь правила игры (а Илья их знал), тебя не смогут обдурить. И там уж — свобода воли (по Гегелю, или по Канту?.. поживешь среди маргиналов — не то, что немецкую философию, себя настоящего позабудешь). Так вот, о свободе воли: хочешь — тяни карту; боишься — завидуй, глядя со стороны, как играют другие.

О конкурентах Илья не думал. Не видел в этом смысла. Конечно же, они есть (как были и как будут всегда, даже когда клада не останется: жизнь человеков столь пресна, что любой приправе радуешься, как выздоровлению), но это еще не повод, чтобы суетиться. Здесь не ипподром. Задачка интеллектуальная. Вот и посмотрим, кто умней.

Найти клад — это еще не все. Не менее важным было так его взять, чтобы никто даже предположить не мог, чья это работа. Причина на поверхности. Одно дело, если у тебя репутация обычного бандита. Значит водятся какие-то деньжата. Возможно даже и немалые; но с той же вероятностью их может и не быть вовсе: рулетка, карты, бабы, — если человек слаб и ему необходима компенсация, relaxation, он всегда найдет способ, как спустить неправедное добро. Кому он будет интересен после того, как сойдет с круга? Да никому! Даже милиция не станет его разыскивать, разве что случайно кто-то опознает. И совсем иное, если известно, что он грабанул клад. Это все равно, что получить клеймо на лоб. Такая охота начнется! — на краю света найдут… Нет уж, в этом деликатном деле обойдемся без свидетелей.

Надо сказать, его давно влекло побывать в храме. Осмотреться, подумать. Удерживало два обстоятельства: он не хотел засветиться (при его репутации тут же возникли бы подозрения, что он явился неспроста), а самое главное — он ничего не смыслил в строительстве, следовательно, смотри — не смотри — дело не продвинется. Он осознавал, что самостоятельно может родить соображения о местонахождении клада только банальные. Естественно, 90 % за то, что схрон находится где-то в фундаменте; так же рассуждали и первые поисковики, пытавшиеся взорвать пол. Но площадь храма огромна, прочность пола — скажем так — максимально возможная. Следовательно, взрывные работы исключаются. Надо точно знать место, надо знать, как открывается схрон (он должен открываться легко — это закон жанра), — и только после этого прийти и взять клад. А ведь остаются еще 10 % — ими тоже нельзя пренебрегать, — которые тянут на себя стены и потолки. Толщину стен не везде на глаз определишь, и если архитектору надо, он в каком-нибудь притворе устроит простенок метра в три шириной — ни за что о нем не догадаешься. Меньше всего шансов у пространства между потолками и кровлей. Замаскировать схрон на чердаке еще проще, чем в стене: там теснота, стропила, опорные стены, печные и вентиляционные трубы, — где настоящее, а где fiction — не сразу и определишь. Но при пожаре чердаки выгорают начисто, при этом перекрытия обрушиваются; впрочем, это может произойти и от воздействия времени… Нет, нет, строитель храма должен был действовать наверняка.

Сейчас для визита в храм момент был вполне подходящий. Банда оказалась в селе по необходимости; ремонтные работы требуют времени; так почему бы не воспользоваться оказией и посетить памятник культуры, о котором в народе столько разговоров? Он, правда, личность экзотическая, но это, согласитесь, не повод, чтобы подозревать его в злом умысле. Было и еще одно обстоятельство, не менее существенное: на смотрины Илья прихватил с собой специалиста. Архитектора. На Искендере не было написано, что он закончил московский архитектурный и добрый десяток лет корпел за компьютером в градостроительном управлении столицы нашей родины. К тому же — натура артистическая. Илья придумал ему роль, прямо скажем, банальную, но Искендер ею загорелся. Или сделал вид, что загорелся, а на самом деле просто устал от постоянного напряжения и в предложении Ильи увидел шанс красиво выйти из игры и ассимилироваться с толпой.