ЧЕЛОВЕК


Поскольку мы подходим все ближе и ближе к цели, нам необходимо проверять правильность достигнутых рубежей. Обидно было бы, не заметив своевременно ошибку, забраться в абсолютно иллюзорные выси. Мы скромно опустили в предыдущем разделе особенности программы поведения человека, принимая ее превосходство над животным миром как само собой разумеющееся. Но эта скромность — ложная. И далее мы поймем почему. А сейчас неплохо бы убедиться еще раз, во-первых, что мы — творение, а во-вторых, что мы его, так сказать, венец.

Когда мы говорим о необходимости убедиться в том, что мы являемся созданием Творца, то это, естественно, означает, что мы опять, правда уже в последний раз, возвращаемся к эволюционным идеям. Но как обойти молчанием такой приятный факт, что большинство грамотного населения Земли покорно считают себя потомками обезьян? Можно абсолютно надежно похоронить эволюцию как таковую, но вытащить вбитый в темя человечества гвоздь его происхождения от приматов это не поможет. Об этом нужно говорить конкретно и предметно, потому что вот они — учебники и тетради по биологии, в которых (и на которых) нечто узколобое, с огромной челюстью, с длиннющими ручищами, с волосатой мордой, все в шерсти, заскорузлое, без половых признаков, с маленькими тупыми глазками, согнутое в три погибели, постепенно — от рисунка к рисунку — превращается в нечто напоминающее человека, даже в руку что-то такое там берет, выпрямляется, красивеет на глазах и становится… нами!

Что сказать в опровержение этого лубка? Прежде всего, самое главное — переходных форм между обезьяной и человеком палеонтология из своих запасов предоставить не может. У нее есть обезьяны и есть люди. Между ними — ничего среднего. Человекообразная обезьяна — не переходная форма, как необоснованно считает обыватель. Даже сами ученые с досадой признают, что это отдельный и биологически самостоятельный вид. Даже термин «человекообразная обезьяна» говорит сам за себя. Обезьяна — любая, сама по себе — человекообразна. Одна больше, другая меньше. Но все равно — обезьяна. Есть и обезьяноподобные люди. Но они не виноваты — так получилось. Однако они все равно люди.

Где доказательства, что мы — продукт эволюции? Если обезьяны, которых мы знаем, это низшие формы нашего общего рода, то где его более высшие формы? Где те самые обезьянолюди? Опять говорят — вымерли. Но вымереть-то должны были как раз низшие, а высшие, наоборот, остаться по всем канонам эволюции! Какой-то неестественный отбор получается. Впрочем, мы повторяемся, что не только не усиливает убедительность, но и создает ложную значимость теории эволюции.

Откуда же взялись все эти рисунки в учебниках? А это фантазии художников на заданную тему. Это не портреты с натуры. Ископаемых форм тех видов, которые являются героями этого творчества, не найдено! Есть ископаемые обезьян, и есть ископаемые человека, а всех этих переходных красавцев нет. Все нарисовано по заказу и с предположительных эскизов специалистов, которые, наверное, создавая эти наброски для художников, руководствовались не научными данными, а чем-то себе духовно близким.

Происходили чудные вещи: в результате очередных раскопок находили то австралопитеков, то египтопитеков, то рамапитеков, то кого-нибудь еще, объявляли их обезьянолюдьми, и поднималась настоящая буря вселенского восторга. Впрочем, когда спокойное и детальное исследование доказывало, что они просто обезьяны и ничего общего с человеческим родом не имеют, эти известия обставлялись контрастно скромно, чтобы не портить уже состоявшийся праздник. Даже не извинился никто ни разу. Просто сухо констатировали: ошиблись, поторопились, хотели как лучше.

Особенно большой шум вызвала первая находка неандертальца. Это был совсем человек, но согнут к земле, как обезьяна. Считалось, что это обезьяночеловек, которому осталось просто выпрямиться и — добро пожаловать в семью! Опять восторгу не было предела, но более полное исследование показало, что это самый обычный человек, а позвоночник ему скрючила какая-то костная болезнь, склонившая его к самой земле. Все остальные неандертальцы, которых раскопали, были при жизни здоровыми и с прямыми спинами. Совсем как мы (тьфу-тьфу-тьфу). Иронии положения (найти первым из экземпляров сколиозника и на его примере моделировать весь вид!) никто даже не заметил, настолько все были расстроены. Вдобавок анализ ДНК неандертальца показал, что он нам даже не родственник. Просто какая-то угасшая ветвь человеческого рода, ничем не стоявшая ниже нас.

Большие надежды подавал кроманьонец, но и он не оправдал рекламных затрат — оказался совершенно без признаков обезьяны, просто очень древним человеком.

Больше из ископаемых ничего подходящего нет. Все остальное, что можно предложить исследовательским версиям в этом направлении, буквально помещается на одном столе! Это разрозненные кости, какой-то зуб, остатки еще чего-то непонятного и непонятно кому принадлежащего, предполагаемо относящегося к обезьянолюдям. Известен даже случай простой подделки черепа, подогнанного с помощью гипса, частей черепа человека, деталей черепа орангутанга и свиных (!) хрящей под необходимый образ. Это так называемый «пилтдаунский череп». Подделка 40 лет экспонировалась в музее палеонтологии, но спустя несколько лет была изобличена. И опять никто не извинился. Мотивы шулерства очень уж были понятны. Мы же этих мотивов не принимаем и вынуждены со всей определенностью сказать: переходных форм от обезьяны к человеку не было и нет, и, следовательно, человек не произошел от обезьяны, а был сотворен так же, как и весь остальной живой и неживой мир.

И еще кое-какие ремарки. Эволюция — это приспособление к окружающей среде. Посмотрим, как человек к ней приспособился, предположив, что он был когда-то обезьяной. Да, он стал ходить на двух ногах, благодаря чему потерял скорость передвижения и его теперь догоняет и (если он не возбуждает аппетита) обгоняет любое четвероногое животное. А для самого человека теперь единственный смысл погнаться за кем-либо из питательных животных — согреться. Вдобавок к этому платой за осанку лорда стала потеря устойчивости, лишившая его двух дополнительных опор относительно четвероногой стойки. Его теперь легче сбить с ног атакой спереди, опрокинуть на спину и добраться до самого слабого места — подбрюшья и половых органов. Кроме того, своей прямостоящей позой он уже открыл любому врагу то самое подбрюшье и те самые половые органы для прямого и непосредственного нападения на них, которые раньше были защищенные верхним плечевым поясом, торсом, спиной и бедрами при четвероногой стойке. Но, привыкнув делать все до конца, человек и здесь не остановился, а приобрел с двуногой стойкой еще и дополнительные радостные болезни позвоночника (ни одно четвероногое не знает радикулита, остеохондроза, люмбаго, грыжи дисков, сколиоза и др., поскольку позвонковые диски у них не нагружаются, постоянно растягиваются и не стираются). Разобравшись с осанкой, он посмотрелся в зеркало и возмущенно утратил шерсть, из-за чего стал люто мерзнуть в холод и получать болезненные ожоги в жару. К его телу теперь получили свободный доступ паразиты-кровососы (комары, москиты, гнус), он уже не может лечь где хочет или прислониться к чему хочет, ему надо одеваться и стелить себе постель. У него появляются кожные болезни и заражения от любой царапины или повреждения, а также простуды от переохлаждения и зуд от недостатка гигиены. Его легко может укусить паук, скорпион и прочая ядовитая живность.

Но как бы там ни было, а полностью довольный собой, он для полного совершенства еще и потерял чудовищную силу рук приматов и может передвигаться теперь только по земле и защищаться только подвернувшимся дубьем. Для этих же «преимуществ» он потерял страшные по мощи клыки, способные разорвать любого противника и обрабатывать деревянные детали. В качестве дополнительного штриха к своему новому облику он утратил невероятную ловкость, моментальную реакцию и молниеносную быстроту обезьяны. В общем, приспособился как мог. Если это приспособление, то его высшей формой следует считать последнюю стадию туберкулеза. Эволюция чего, простите, здесь наблюдается? Сплошные потери.

Не будем спорить, разумеется, у человека есть то, что с лихвой окупает преимущества приматов перед ним, — речь и мозг. Но, похоже, эволюция и здесь совсем ни при чем. Разве эволюционная потребность могла бы развить речь? И без речи можно размножаться, добывать пищу, бдить врагов и пр. Обезьяньи стаи без слов понимают друг друга. Людям бы так взаимодействовать между собой со всей своей хваленой речью, как взаимодействуют павианы, шимпанзе и любые другие семейства, которые превосходно обходятся без всяких слов! По единой команде, без долгих объяснений, стая мгновенно выполняет любую волю вожака, поданную нечленораздельным криком. Речь бы только мешала в этих обстоятельствах, вызывала бы разброд из-за возможности ее различного толкования, непонимания, неполного или неточного выражения посланной команды из-за определенной длительности ее изложения и определенного времени для ее усвоения, что, складываясь вместе, дает совершенно недопустимую фору неожиданному противнику или опасности. И самое главное — если бы речь и начала складываться, то любая эволюция сама первой наступила бы ей на горло, потому что — представьте себе гомон азартно переговаривающихся между собой членов стаи! На этот демаскирующий базар сбегались бы все хищники со всей округи, а бедному вожаку, прежде чем подать сигнал к бегству, пришлось бы требовать тишины. Именно молчание стаи обеспечивает ее бесшумность, то есть безопасность, и гарантирует то, что единственный, короткий, не содержащий ничего сложного по усвоению приказ вожака будет немедленно услышан. Так что речь у нас не от настоятельной необходимости, а по одному из параметров характеристик нашей программы.

Впрочем, есть единственное условие, при котором нашу речь можно было бы безоговорочно признать результатом эволюции, — если бы речью обладали только самцы, а самки молчали. Это действительно способствовало бы здоровью вида наилучшим образом.

Ну, а если говорить о мозге, то начать надо с того, что идея его эволюционного появления просто обесценивается до нуля тем простым фактом, что способности мозга неисчерпаемо превышают наши потребности по использованию этих способностей — даже в условиях решения тех задач, с которыми мы сталкиваемся в настоящее время! Емкость мозга позволяет хранить информацию, равную 20 000 000 томов книг. Мы же используем эту возможность в ничтожных процентах, остальное присутствует просто так, про запас. Эволюция — медленный процесс закрепления минимальных совершенствований, возникающих в организме в ответ на настоятельную необходимость получше пристроиться в окружающем интерьере. Если даже сейчас не возникает необходимости в применении этого уже готового органа в его полном объеме, то какой необходимостью руководствовалась бы эволюция, когда создавала потихоньку обезьяне такой орган, которым мы даже до сих пор не научились пользоваться?

Мы не только не научились им пользоваться до конца, но даже не знаем, как он работает. Какие физиологические изменения происходят в мозге при усвоении им информации, как он превращает увиденное и услышанное в смысловые образы, понятия — в слова, а ощущения и эмоции — в мысли, как эти мысли в нем рождаются, почему отдельные участки мозга укрепляют нейронные связи при постоянной работе и почему, наоборот, атрофируются отдыхающие, непостоянно работающие его участки? Как миллиарды миллиардов (!) нейронов (клеток мозга) передают сигналы друг другу безошибочно и организованно, если они соединены между собой квадриллионами (!!!) проводов, схему монтажа которых разгадать до сих пор никому не удается? Неужели случайный процесс мог создать прибор такой сложности, принцип действия которого не удается определить самим носителям этого прибора? Если орган формировался от наших потребностей и для нас, то, как он мог стать независимым и непонятным? Мы ведь даже не можем запретить ему работать!

Когда Ходжа Насреддин был поставлен в условия, при которых он должен был или излечить шаха, или потерять голову, то он спас себе жизнь, объявив, что его лекарство будет целебным при условии, если шах никогда не будет думать об обезьяне с белым задом. Шах до этого о ней никогда бы и не думал и горя не знал бы. Он вообще не знал, что такие модницы бывают. Но даже жажда жизни не могла теперь повелеть его мозгу выкинуть из себя эту проклятую обесцвеченную макаку! Насреддин кинул мозгу эту наживку как зверьку, живущему самостоятельно, но в чем-то предсказуемо, предсказуемо, но не управляемо. Зачем и, главное, по каким своим законам естественных потребностей эволюция подсунула бы нам этот, не принадлежащий нам на самом деле, орган?

Самое сложное — спорить об очевидном. С облегчением расстанемся с эволюционными концепциями и перейдем к главному — да, мы творение, но где уверенность, что — последнее творение? Почему мы знаем, что Создатель на этом остановился? Нам ведь удалось выявить лишь общую тенденцию, которая повела нас от ступени к ступени вверх к человеку. Где основания считать, что мы — последняя ступень?

Для того чтобы в этом разобраться, мы должны вспомнить, что тенденция стала просматриваться при введении нового фактора в наши рассуждения — времени. Раз все наши построения в конце концов впали в такую зависимость от этого фактора, то мы, во-первых, должны определить, правомерно ли его применение, а во-вторых, как мы убедимся дальше, наше «во-первых» даст основания положительному ответу на очередной тревожный вопрос.