Глава 7

ВЫХОД ИЗ ТЕЛА

Ледяной ветер дул с гор. Песок и даже мелкие камни проносились в воздухе, и казалось, большинство из них стремится попасть в наши съежившиеся тела. Мудрые старые животные стояли, повернувшись к ветру и опустив головы, — чтобы он не забирался под шерсть и не отнимал драгоценное тепло. Обогнув угол Кунду-Линг, мы свернули в Мани-Лакханг. Внезапный сильный порыв ветра раздул мантию одного из моих товарищей и, словно бумажного змея, поднял его в воздух. Пораженные этим, мы стояли, раскрыв рты. С распростертыми руками и развевающейся на ветру мантией он казался летящим гигантом. Затем ветер приутих, и Юлгай — а это был он — камнем упал в Калинг-Чу. Мы сломя голову бросились туда, опасаясь, как бы он не утонул. Добравшись до берега, мы увидели, что Юлгай стоял по колено в воде. Вдруг с воем налетел новый порыв ветра, закружил Юлгая и бросил его обратно к нам. О чудо из чудес! — он оказался мокрым только ниже колен. Мы поспешили прочь, прижимая мантии к телу, чтобы ветер не смог повторить свою шутку.

Мы шли вдоль Мани-Лакханг. Идти было чрезвычайно легко — ветер дул в спину, и нам оставалось только поддерживать вертикальное положение. В деревне Шо мы встретили группу одетых в маски женшин, которые искали укрытие. Мне всегда было интересно угадывать, какие люди скрываются под масками. Обычно, чем «моложе» лицо, изображенное на маске, тем старше женщина, скрывающаяся под ней. Тибет — суровая страна, с завывающими ветрами, которые сдувают с гор потоки песка и камней. Чтобы защититься от штормовых ветров, мужчины и женщины часто носят маски. Эти маски делаются из кожи, с прорезями для глаз и рта. Носящие их люди обычно пытаются изобразить на масках свой характер.

— Давай пройдем по Торговой улице! — постарался перекричать ветер Тимон.

— Пустая трата времени, — ответил Юлгай. — При таком ветре торговцы закрывают ставни. Иначе ветер унес бы все их товары.

Мы спешили и шли вдвое быстрее обычного. Когда переходили мост Туркуаз, ветер дул так сильно, что нам приходилось держаться друг за друга. Оглядываясь назад, мы видели, что Потала и Железная Гора укрыты мрачными тучами, — с вечных Гималаев неслись огромные массы песка и камешков. Мы торопились, зная, что если не поспешим, эти черные тучи догонят нас. Мы миновали дом Доринга, находящийся сразу за Внутренним кольцом вокруг огромного Йо-Канга. Беснующийся ветер бил нас по незащищенным головам и лицам. Как раз когда мы находились перед собором Лхасы, Тимон инстинктивно поднял руки, пытаясь защитить глаза, и ветер тотчас же ухватился за его мантию и задрал ее выше головы так, что тот оказался совсем голым, словно очищенный от кожуры банан.

Камни и ветки катились вниз по улице нам навстречу, оставляя на ногах синяки, а иногда и царапая до крови. Небо потемнело еще больше и стало чернее ночи. Толкая перед собой Тимона, который боролся с обмотавшейся вокруг головы мантией, мы вошли в храм. Внутри царила глубокая успокаивающая тишина. Сюда на протяжении трех тысяч лет приходили паломники. Здесь сами стены излучали святость. Каменный пол покрылся выбоинами и трещинами от прошедших по нему ног многих поколений пилигримов. Даже воздух казался здесь живым — за прошедшие века здесь было воскурено столько фимиама, что, казалось, он одарил храм своей собственной духовной жизнью.

Здесь стояли потемневшие от времени колонны, и сквозь вечный мрак проникали тоненькие лучики света. Слабо мерцало золото, отражая свет масляных ламп и свечей, которые были не в состоянии рассеять царившую там тьму. Эти маленькие сияющие огоньки заставляли метаться по стенам храма тени Святых фигур в гротескном танце. Бог с богиней танцевали в нескончаемой игре света и тени, в то время как мимо ламп проходила нескончаемая процессия паломников.

Тончайшие лучи света всех цветов радуги отражались от огромной горы драгоценностей. Алмазы, топазы, бериллы, рубины и жадеиты сверкали внутренним огнем, создавая постоянно меняющийся, словно в калейдоскопе, цветной узор. Большая ажурная железная сеть с ячейками настолько мелкими, что невозможно было просунуть руку, охраняла самоцветы от тех, чья алчность брала верх над честностью. Здесь и там в бриллиантовом мраке, возле железных занавесей, блестели пары красных глаз, как доказательство того, что храмовые кошки всегда настороже. Неподкупные, не боящиеся ни человека, ни зверя, они восседали на бархатных подушках. Но в их мягких лапках были спрятаны страшные в ярости когти. Эти кошки работают парами. Им, чрезвычайно умным, достаточно одного взгляда, чтобы понять ваши намерения. Малейшее подозрительное движение к охраняемым ими сокровищам, и они станут воплощением дьявола — одна вцепится вам в горло, в то время как вторая — в правую руку. Только смерть или подошедший вовремя монах могут заставить их ослабить хватку.

Что касается меня или других людей, обожающих этих кошек, то в нашем присутствии они будут кататься, мурлыкать и даже позволят нам поиграть с драгоценностями — поиграть, но не забрать. Черные, с ярко голубыми глазами, пылающими в сумраке кроваво-красным светом, они известны в других странах как «сиамские». Здесь, в холодном Тибете, они все черные. В тропиках же, как я говорил, они белые.

Мы бродили по залу, осматривая золотые фигуры. Снаружи ураган продолжал грохотать и носить тучи пыли, захватывая все, что было оставлено без присмотра, и создавая огромную опасность для тех, кого срочные дела заставили отправиться в путь. Но здесь, в храме, было настолько тихо, что слышалось шарканье ног многочисленных паломников, совершавших свой обход, и непрерывное «Клак-клак» вечно вращающихся молитвенных колес. Мы их не слышали. Колеса крутились день за днем, ночь за ночью с постоянным щелканьем, и этот звук стал частью нашего существования — мы слышали его не больше, чем стук сердец или шум дыхания.

Но все же был другой звук — резкое, настойчивое «Урр-урр» и звон металлических ставней, о которые терся головой старый Том, напоминая мне, что мы с ним уже давно знакомы. Я пропустил свои пальцы сквозь решетку и почесал ему голову. Приветствуя, он слегка куснул меня за пальцы, а затем стал с жаром вылизывать их своим старым шершавым языком. Подозрительное движение в глубине храма — и он, словно молния, помчался защищать «свои» сокровища.

— Давайте пройдем по торговым рядам! — шепотом предложил Тимон.

— Дурак! — прошептал в ответ Юлгай. — Ты же знаешь, что они закрыты во время урагана.

— Тихо! — послышался свирепый голос Проктора. Он вышел из тени и толкнул Тимона так, что тот потерял равновесие и растянулся на полу. Монах, стоявший неподалеку, неодобрительно посмотрел на происходящее и продолжал с остервенением крутить свое молитвенное колесо. Большой проктор, бывший почти семи футов ростом, возвышался над нами, как гора, и шипел:

— Если вы хоть раз еще пискнете… Я своими руками разорву вас на части и выброшу на улицу собакам. А теперь тихо!

Напоследок он сердито взглянул на нас и исчез во мраке. Осторожно, опасаясь даже зашелестеть мантией, Тимон поднялся на ноги. Мы сняли сандалии и на цыпочках подошли к двери. Снаружи продолжал бушевать ураган, ветер нес с гор острые, ослепительно белые снежные иголочки. С более низких вершин Поталы и Чакпори летели черные тучи пыли. Вдоль Святого пути, в сторону Города, неслись гигантские пыльные столбы. Ветер ревел и завывал так, что казалось, будто спятивший дьявол играл сумасшедшую какофонию, лишенную малейшего смысла.

Держась друг за друга, мы ползли вокруг Йо-Канга на юг, ища укрытия в нише за Залом совещаний. Кружащиеся воздушные потоки угрожали оторвать нас от земли и перебросить через стену в Цанг-Кунг-Наннери. От одной этой мысли душа уходила в пятки, и мы прижимались к стене. Мы достигли нашей цели. Для этого пришлось приложить огромные усилия, и дыхание с трудом вырывалось из наших легких.

— «****», — сказал Тимон. — Я бы хотел проклясть этого **** Проктора! Твой почтенный Наставник может это сделать, Лобсанг.

— Может тебе удастся убедить его превратить этого **** в свинью, — добавил он с надеждой. Я покачал головой:

— Я уверен, что он этого не сделает. Лама Мингьяр Дондуп никогда не причинит вреда человеку или животному. Хотя хорошо было бы превратить Проктора во что-нибудь. Он жестокий тип!

Ураган ослабевал. Завывание ветра становилось менее пронзительным. Щебень, который нес ветер, падал на дороги и грохотал по крышам. Все меньше пыли забивалось под наши мантии. Тибет — высокая и суровая страна. Рождающиеся над горами ветры с яростью устремляются через перевалы и часто становятся причиной смерти путников, — те находят свою смерть в ущельях. Завывающие ветры врываются в коридоры монастырей и «подметают» их, унося пыль и мусор, а затем снова вырываются на простор.

Шум и буйство ветра прекратились. Последние грозовые облака развеялись и оставили после себя чистый небесный свод. Яркий свет ослепил нас. Со скрипом начали открываться двери и решетки окон, из которых люди рассматривали последствия очередного урагана. У бедного господина Ракса, возле дома которого мы стояли, ветер вдул передние окна в дом, а задние выдул наружу. В Тибете вместо оконного стекла используется толстая бумага, которая промасливается так, чтобы свет проходил сквозь нее. Стекло в Лхасе на самом деле встречается довольно редко, а бумага, которая здесь делается из многочисленных ив и тростника, достаточно дешевая. Мы отправились домой в Чакпори, останавливаясь всякий раз, когда что-нибудь привлекало наше внимание.

— Лобсанг! — заговорил Тимон. — Как ты думаешь, лавки сейчас открыты? Давайте сходим, это недолго!

Он свернул направо и пошел быстрее. Мы неохотно пошли за ним. Прибыв на Торговую улицу, мы стали рассматривать все подряд. Чего там только не было! Чай, все пропитавший своим запахом, благовония из Индии и Китая, драгоценности и странные вещи из далекой Германии, не имеющие для нас никакого смысла. Затем мы увидели лавку, в которой продавались сладости. Там были липкие леденцы на палочках, кексы, посыпанные сахарной пудрой или покрытые цветной глазурью. Мы не отводили от них глаз, но не имея за душой ни полушки, купить мы ничего не могли. Оставалось только смотреть.

Юлгай толкнул меня локтем в бок и прошептал:

— Лобсанг, тот большой парень — это случайно не Цзу, который присматривал за тобой?

Я посмотрел туда, куда он показывал. Да, это действительно был Цзу, который был со мной очень строг и многому меня научил.

— Цзу! — сказал я. — Я…

Увидев меня, он нахмурился и прорычал:

— Убирайтесь вон и не мешайте честным горожанам заниматься своими делами. Наше знакомство — не повод просить у меня.

Цзу резко повернулся и пошел прочь.

У меня чуть не брызнули слезы — но я испугался, что опозорюсь перед своими товарищами. Нет, я не позволил себе расплакаться, но Цзу проигнорировал меня, сделав вид, что меня не знает. Цзу, который учил меня с самого рождения! Я вспомнил, как он пытался научить меня ездить на моем пони Наккиме, как он учил меня борьбе. Теперь же он отрекся от меня — отверг меня с презрением. Я повесил голову и стоял безутешный, шаркая ногой в пыли. Мои товарищи молча стояли возле меня. Им было неловко, они чувствовали то же, что и я, — нами пренебрегли. Внезапное движение привлекло мое внимание — ко мне приближался старый бородатый индиец с тюрбаном на голове.

— Молодой человек! — обратился он ко мне. Он говорил на тибетском, но со странным акцентом. — Я все видел, но думаю, что огорчаться из-за этого не стоит. Некоторые из нас забывают свое детство. Я не забыл. Пойдемте со мной.

Он привел нас к лавке, которую мы только что так внимательно рассматривали.

— Пусть эти молодые люди выберут себе что-нибудь, — обратился он к продавцу.

Мы нерешительно выбрали себе по одному из великолепных леденцов и поклонились старику.

— Нет, нет! — возразил он. — По одному недостаточно, пусть каждый возьмет себе еще один.

Мы так и сделали, и он заплатил улыбающемуся торговцу.

— Сударь! — горячо поблагодарил я его. — Пусть благословение Будды будет с Вами и защищает Вас, пусть в Вашей жизни будет много радостей!

Он широко улыбнулся и вернулся к своим делам.

Мы медленно возвращались домой и ели сладости, пытаясь растянуть удовольствие как можно дольше. Мы почти забыли вкус подобных лакомств, а эти казались еще вкуснее, потому что они были куплены для нас таким добрым человеком! Пока мы шли, я вспоминал, что мой отец отрекся от меня на ступенях Поталы, а теперь от меня отрекся и Цзу.

— Это забавный мир, Лобсанг, — нарушил тишину Юлгай, — мы сейчас мальчишки, и нам показали наше место, а когда мы станем ламами, «черноголовые» будут искать нашей благосклонности!

Я должен объяснить, что в Тибете мирян называют черноголовыми из-за их волос, так как все монахи бреют головы.

В тот вечер во время службы я был очень внимательным — решил поработать побольше, чтобы как можно быстрее стать ламой. Я представлял себе, как буду шагать среди «черноголовых» и с презрением отвергать их попытки прислужить мне. Я так старался, что привлек внимание Проктора. Он отнесся ко мне с большим подозрением, считая такое усердие неестественным! Когда служба закончилась, я поспешил в свое жилище, зная, что завтра меня ждет целый день с ламой Мингьяром Дондупом. Некоторое время я не мог заснуть — я ворочался в постели, вспоминая о прошлом, о лишениях, которые мне довелось пережить.

Утром я встал, позавтракал и собрался было идти к кельям лам. Но как только я вышел из своей комнаты, меня схватил огромный и неуклюжий монах, одетый в изорванную мантию.

— Эй ты! — сказал он. — Ты сегодня работаешь на кухне — будешь чистить жернова!

— Но, сэр! — ответил я. — Меня ждет мой Наставник, лама Мингьяр Дондуп.

Я попробовал улизнуть от него.

— Нет, ты пойдешь со мной. И неважно, кто там тебя ждет. Я сказал: ты будешь работать на кухне.

Он поймал меня за руку и вывернул ее так, что я не мог убежать. Мне пришлось нехотя пойти с ним.

В Тибете мы все выполняем ручную и грязную работу.

— Это учит нас смирению! — говорят одни.

— Предотвращает высокомерие у мальчишек! — отмечают другие.

— Ликвидирует классовые различия! — утверждают третьи.

Мальчишки и монахи выполняют такую работу только ради дисциплины, поскольку, разумеется, существует штат низших монахов для домашних работ. Но все мальчишки и монахи участвуют в наиболее неприятных работах. Мы ненавидим это, потому что низшие используют нас как рабов, зная, что у нас нет возможности жаловаться. Жаловаться? Да ведь это специально предназначено для создания трудностей!

Мы спустились вниз по каменному коридору, затем по ступеням, которые были сделаны из двух деревянных поперечин, прикрепленных к брусьям, и оказались в кухне.

— Здесь! — сказал монах, державший меня. — Вычисти дырки в камнях.

Я взял острый металлический шип, забрался на один из огромных жерновов и принялся выковыривать остатки, застрявшие в выбоинах. Камень был запущенный и теперь уже не молол ячмень, а портил. Мне надо было вычистить поверхность, чтобы она снова стала чистой и твердой. А монах в это время стоял рядом и лениво ковырялся в зубах.

— Эй! — крикнул кто-то у входа. — Тьюзди Лобсанг Рампа! Тьюзди Лобсанг Рампа здесь? Благородный Лама Мингьяр Дондуп срочно хочет его видеть.

Я инстинктивно поднялся и спрыгнул с камня.

— Я здесь! — закричал я.

Монах поднял свой круглый кулак и сильно ударил меня по голове, свалив на землю.

— Я сказал: ты останешься здесь и будешь делать свою работу, — прорычал он. — Если ты кому-то нужен, пусть он придет сюда лично.

Схватив за нос, он поднял меня и бросил на камень. Я ударился головой об угол, и все звезды Вселенной засверкали у меня в глазах. Затем они погасли, оставив мир пустым и черным.

Я чувствовал себя странно, мне казалось, что я поднимался горизонтально, а затем стал на ноги. Я слышал звуки огромного звонкого колокола, и создавалось впечатление, что он отсчитывает секунды моей Жизни:

— Бом! Бом! Бом!

С последним ударом мне показалось, что меня поразила синяя молния. В одно мгновение все озарилось ярким желтоватым светом, в котором окружающий мир воспринимался выразительнее, чем обычно.

— О — о — о, — сказал я себе, — итак, я вышел из своего тела! О! Это действительно выглядит странно!

У меня был значительный опыт астральных путешествий — я побывал далеко за пределами нашей старушки-Земли, а также посетил множество величайших городов на нашей планете. Но несмотря на это, происходящее со мной было моим первым опытом «выпрыгивания из тела». Я стоял рядом с большим жерновом и смотрел на грязную, одетую в весьма изодранную мантию маленькую фигурку, растянувшуюся на земле. Я внимательно смотрел вниз. Единственным, что меня интересовало, было то, как мое астральное тело соединяется с этой фигурой при помощи голубовато-белой волокнистой нити, которая все время пульсировала, то вспыхивая ярче, то угасая. Затем я еще внимательней присмотрелся к своему телу, растянувшемуся на каменной плите, и испугался. На левом виске зияла большая рана, из которой струилась темно-красная кровь. Кровь стекала в дыры камней и смешивалась с остатками ячменя, которые еще не были оттуда вычищены.

Внезапное волнение привлекло мое внимание. Я повернулся и увидел своего Наставника, ламу Мингьяра Дондупа, входившего в кухню с белым от гнева лицом. Он прошел вперед и остановился возле монаха, который заведовал кухней, — монаха, так сильно ударившего меня. Вокруг была мертвая тишина, никто не произнес ни одного слова. Глаза Наставника, казалось, извергали молнии. Он посмотрел на монаха, и тот со вздохом, будто проткнутый воздушный шар, медленно сполз на каменный пол. Наставник отвернулся от него и подошел к моему хрипящему телу, которое лежало на каменном кругу. Я посмотрел на себя. Я действительно был очарован мыслью о том, что теперь я могу выйти из тела на небольшое расстояние. Совершать дальние странствия в астрале было чрезвычайно легко, и я всегда имел такую способность, но выход из собственного тела и созерцание его со стороны были новым и интересным опытом.

Не обращая внимания на происходящее с моим телом, я позволил себе возноситься все выше и выше.

— О! — непроизвольно сказал я, пройдя сквозь потолок и попав в комнату над кухней.

Здесь находилась группа лам, погруженных в глубокое созерцание. Я с интересом заметил, что перед ними находится что-то вроде модели мира, — круглый шар, на котором были обозначены континенты и острова, океаны и моря. Он был закреплен под углом, соответствующем наклону Земли в пространстве. Я не стал задерживаться здесь, поскольку это показалось мне слишком сложным для одного урока, и отправился выше, пронизывая потолок за потолком. Наконец я оказался в Комнате Смерти! Меня окружали величественные золотые стены, подпиравшие огромный надгробный камень Инкарнаций Далай-Ламы. Я замер здесь на несколько мгновений в благоговейном созерцании, а затем снова устремился вверх, и наконец увидел под собой Поталу. Она сияла золотым светом с алыми и багровыми оттенками, а ее белые стены казались вросшими в живые горные склоны.

Справа перед моим взором открывался вид на деревню Шо и возвышающуюся над ней Лхасу — все это на фоне голубых гор. Поднимаясь выше, я несколько раз останавливался и подолгу любовался бесконечными просторами нашей прекрасной мирной страны. И хотя погода в этих местах иногда бывает суровой и меняется непредсказуемо, я любил эту землю, которая была моим домом!

Что-то сильно потянуло меня вниз, и я стал вращаться, как часто бывает с воздушным змеем, парящим высоко в небе. Я опускался все ниже и ниже — к Потале, через полы, становившиеся потолками, пока, наконец, не достиг цели и не оказался снова стоящим на кухне, возле своего тела.

Лама Мингьяр Дондуп осторожно промывал мой висок, вытаскивая из раны какие-то осколки.

— Боже мой! — удивился я. — Неужели моя голова настолько крепкая, что раздробила камень?

Затем я заметил, что большинство вынутого из моей раны представляет собой осколки камней и остатки ячменя. Я наблюдал за происходящим с интересом, и даже, признаюсь, с некоторым удовольствием — находясь в астральном теле я не чувствовал никакой боли, никакого неудобства, а только полное спокойствие.

Наконец лама Мингьяр Дондуп закончил обрабатывать рану, наложил на нее компресс из трав и перевязал голову шелковистой тканью. Затем он подошел к двум монахам с носилками и велел осторожно поднять меня.

Эти люди — монахи нашего ордена — аккуратно приподняли меня и положили на носилки. Они несли меня, а лама Мингьяр Дондуп шел рядом.

Я смотрел вокруг, не переставая изумляться, но вдруг темнота начала сгущаться. Неужели все это продолжалось так долго, что уже наступил вечер? Но я не успел это выяснить — желто-голубой спиритуальный свет стал тускнеть, и я почувствовал совершенно неодолимую потребность отдохнуть — заснуть и ни о чем не беспокоиться.

Я не замечал хода времени, а голову пронизывала терзающая меня боль, боль, из-за которой перед глазами плыли красные, синие, зеленые, желтые пятна, боль, из-за которой мне казалось, что я в последней агонии схожу с ума. Вдруг чья-то холодная рука опустилась на мою голову, и мягкий голос произнес:

— Все хорошо, Лобсанг. Все хорошо. Отдыхай. Отдыхай, спи!

Мир вдруг превратился в большую пушистую подушку. Она была мягкой, как лебединый пух, и я погрузился в нее, благодарный и спокойный. Я снова перестал замечать происходящее вокруг. Моя душа парила где-то в пространстве, в то время как измученное тело отдыхало на земле.

Должно быть прошло много времени, прежде чем я снова пришел в себя. Я открыл глаза, и в них хлынул вечерний свет. Рядом со мной сидел Наставник и держал меня за руку. Я слабо улыбнулся, и Лама улыбнулся в ответ. Затем он взял со стоявшего рядом столика чашку с каким-то сладко пахнущим напитком. Слегка прижав ее к моим губам, он сказал:

— Выпей, это должно тебе помочь!

Я выпил и почувствовал такой прилив сил, что даже попытался сесть. Но для меня это усилие оказалось непомерным, — я почувствовал, как большая дубина опустилась на мою голову, в глазах засверкали яркие звезды, и я отказался от своей попытки.

Вечерние тени удлинились, снизу послышался приглушенный шум, похожий на шум морской раковины. Я знал, что вот-вот должна начаться служба. Мой Наставник, лама Мингьяр Дондуп, сказал:

— Я должен на полчаса уйти, Лобсанг, чтобы предстать перед Высочайшим. Но твои друзья, Тимон и Юлгай, присмотрят за тобой в мое отсутствие и при необходимости позовут меня.

Он пожал мою руку, поднялся и вышел из комнаты.

Передо мной появились два знакомых лица, немного испуганных и сильно возбужденных. Мои друзья присели, и Тимон стал рассказывать:

— О, Лобсанг! Здесь столько всего произошло. Старший по кухне получил хороший нагоняй за то, что он сделал!

— Да, — добавил Юлгай, — и его выгнали из монастыря за излишнюю и чрезмерную грубость. Его только что вывели из монастыря! От возбуждения у них заплетались языки.

— Я думал, ты умер, Лобсанг, — снова заговорил Тимон, — у тебя кровь текла так сильно, словно у убитого яка.

Я не мог не улыбнуться, глядя на них. Такие события были редкостью в однообразно-серой жизни монастыря, и голоса моих товарищей выдавали охватившее их волнение. Я и не думал обижаться на них, потому что вел бы себя так же, окажись жертвой кто-то другой. Я улыбнулся им, и в это время на меня накатилась гнетущая усталость. Я закрыл глаза, чтобы несколько секунд отдохнуть, и снова провалился в беспамятство.

На протяжении нескольких дней, возможно семи или восьми, я лежал, и мой Наставник был моей нянькой. Если бы не его заботы, я бы не выжил. Для жизни в монастыре нежность и доброта не являются необходимыми, здесь действительно выживают наиболее приспособленные. Лама был добрым и любящим человеком, но даже у него была особая причина заботиться о моей жизни. Как я уже упоминал раньше, у меня в жизни было особое задание, и я предположил, что все лишения и страдания, которым я подвергался, были предназначены для того, чтобы сделать меня тверже. Согласно некоторым пророчествам — а я был знаком с несколькими, — моя жизнь должна быть преисполнена страданиями и горестями.

Но все-таки жизнь состояла не только из мук. Когда мое состояние улучшилось, у меня появилось много возможностей для бесед с Наставником. Мы разговаривали о многих вещах, обсуждали общие дисциплины и более специфические предметы. Мы также имели дело с различными оккультными науками. Помню, я однажды сказал:

— Это, наверное, прекрасно, благородный Лама, быть библиотекарем и владеть всеми знаниями в мире. Я, вероятно, стал бы библиотекарем, если бы не все эти пророчества насчет моего будущего.

Мой Наставник улыбнулся мне:

— У китайцев есть пословица: рисунок стоит тысячи слов, Лобсанг, но я тебе скажу, что сколько бы книг ты ни прочел и сколько бы картин ни увидел, ничто тебе не заменит личный опыт и знания.

Я посмотрел на Наставника, чтобы увидеть, не шутит ли он, а затем вспомнил японского монаха Кэндзи Тэкэучи, который почти семьдесят лет изучал печатное слово и потерпел неудачу при попытке понять что-нибудь из прочитанного или применить свои знания на практике.

Наставник прочел мои мысли и сказал:

— Да! Этот старый человек глуп. Читая все подряд и не понимая ничего из прочитанного, он заработал себе умственное расстройство. Этот монах вообразил себя великим человеком, духовно всех превосходящим. Хотя на самом деле он бедный старый слепец, способный обмануть только самого себя.

Лама грустно вздохнул и добавил:

— Он духовный банкрот, знающий все и в то же время не знающий ничего. Неразумное и беспорядочное чтение всего подряд опасно. Этот человек считает себя последователем всех великих религий, но не понимает ни одной из них и при этом считает себя духовным человеком.

— Благородный Лама! — спросил я. — Если читать книги столь вредно, тогда для чего они существуют?

Наставник некоторое время смотрел на меня невидящими глазами. (Ага! — подумал я. — А на этот вопрос у него нет ответа!) Затем он опять улыбнулся и произнес:

— Но, мой дорогой Лобсанг, ведь ответ так очевиден! Читай, читай и снова читай, но не позволяй никакой книге главенствовать над твоими проницательностью и интуицией. Книги предназначены для руководства, для обучения или даже для развлечения. Но книга — это не Мастер, за которым надо следовать слепо и без размышлений. Ни одна личность, обладающая интеллектом, не должна быть порабощена ни книгами, ни словами других.

Я сидел и кивал головой.

— Да, это имеет смысл. Но тогда зачем возиться с книгами?

— Книги, Лобсанг? — сказал Наставник в ответ на мой вопрос. Конечно, книги нужны! Библиотеки мира содержат огромное количество знаний, но только идиот может сказать, что человечество порабощено книгами. Они существуют лишь в качестве ориентира для человечества, для наведения справок и для разумного использования. Действительно, неразборчивое чтение книг может принести вред, они могут создать у человека впечатление, что он более значителен, чем есть на самом деле, и таким образом завести его на ложный путь, путь, на котором он не получит ни знаний, ни ума, чтобы завершить дело своей жизни.

— Но, благородный Лама, — спросил я снова, — как же использовать книги?

Мой Наставник сурово посмотрел на меня и ответил:

— Ты не можешь побывать везде и учиться у всех величайших Мастеров мира, а печатное слово — книги, могут принести их учение к тебе. Ты не должен верить всему прочитанному, более того, большие писатели и не говорят, что ты должен безоговорочно верить. Тебе надо полагаться на свои суждения и использовать их мудрость лишь как указатель на то, что может стать и твоей мудростью. Могу уверить тебя, что человек, не готовый изучать какой-либо предмет, может сильно навредить себе изучением книг, как это уже бывало много раз при попытках преодолеть карму изучением чужих слов и работ. Это бывает тогда, когда читатель находится на низкой ступени духовного развития. В этом случае при изучении вещей, для восприятия которых он еще неподготовлен, вместо ускорения духовного развития можно получить противоположный эффект. Я знаю много таких случаев, и наш японский друг — только один из них.

Наставник позвонил, чтобы нам принесли чай, который казался необходимым приложением ко всем нашим дискуссиям. И когда монах-слуга принес чай, мы возобновили наш разговор.

— Лобсанг! — продолжил Лама. — Тебя ждет очень необычная жизнь, поэтому твое обучение будет ускорено. Твои телепатические способности будут усиливаться всеми методами, которыми мы владеем. Теперь я хочу сказать, что всего через несколько месяцев ты будешь учиться при помощи телепатии и ясновидения. Ты будешь изучать величайшие книги и литературные шедевры независимо от того, на каких языках они написаны.

Я, наверное, открыл от удивления рот — как можно изучать книги, не зная языка? Этот вопрос привел меня в сильное недоумение, но вскоре я получил ответ.

— Когда твои телепатия и ясновидение станут острее, — а это будет скоро, — ты сможешь узнать все заключенные в книге мысли от человека, только что прочитавшего или читающего ее. Это — один из наименее известных способов использования телепатии, которая в этом случае должна быть объединена с ясновидением. Люди, живущие в других частях света, не всегда могут попасть в публичную библиотеку или в ведущий библиотечный центр страны. Они не могут прийти туда до тех пор, пока не докажут, что они талантливые студенты. Перед тобой не будет такого препятствия — ты сможешь путешествовать и учиться в астрале, и это будет помогать тебе всю жизнь.

Он рассказал мне об оккультизме. Неправильное использование силы оккультизма или господство над другими людьми с помощью средств оккультизма влечет за собой действительно ужасное наказание. Эзотерические и метафизические силы, а также экстрасенсорное восприятие должны использоваться только для добрых дел, только на благо людям или для увеличения общего количества знаний в мире.

— Но, благородный Лама! — поспешил спросить я. — Как насчет людей, которые выходят из тела просто из любопытства или из-за перевозбуждения, — они покидают свои тела, и затем умирают от страха — неужели нельзя ничего сделать, чтобы предупредить их?

В ответ мой Наставник грустно улыбнулся и сказал:

— Да, это правда, Лобсанг, что очень много людей читают книги и пытаются экспериментировать, не имея соответствующего наставника. Они иногда оставляют свои тела с помощью различных снадобий, из-за перевозбуждения или через какое-нибудь другое вредное для духа излишество, а затем впадают в панику. Существует только один способ помочь им — на протяжении всей своей жизни ты должен предостерегать всех, интересующихся оккультизмом, что единственное, чего надо бояться, — это страх. Он способствует появлению нежелательных мыслей и сущностей, даже начинает управлять человеком и овладевает им, и ты, Лобсанг, должен снова и снова повторять, что нет ничего страшнее страха. Избавляясь от него, мы становимся гуманнее сами и делаем гуманнее мир. Именно страх становится причиной войн, сеет распри в мире, заставляет человека поднять руку на своего ближнего. Страх и только страх является нашим врагом, и если мы сумеем отбросить страх раз и навсегда, тогда — поверь мне — больше нечего будет бояться.

Страх? Что значил весь этот разговор о страхе? Я посмотрел на Наставника с надеждой, что он увидит в моих глазах невысказанный вопрос. Возможно, он просто прочел мои мысли при помощи телепатии, тем не менее он вдруг произнес:

— Итак, ты удивлен? Ты еще юн и неопытен! Я подумал: О! Не настолько, насколько он считает! Лама улыбнулся, словно ему понравилась моя шутка, хоть я не произнес ни слова, и сказал:

— Страх — очень реальная и ощутимая вещь. Ты еще услышишь рассказы о тех, кто склонен к алкоголю и бывал сильно опьянен. Эти люди видели особые создания. Некоторые из пьяниц рассказывают о слонах с фиолетовыми полосами или о еще более странных существах. И я скажу тебе, Лобсанг, что животные, которых они видели, не созданы их воображением — они вполне реальны.

Я все еще не понял природы этого страха. Конечно, я знал, что такое физический страх. Я вспомнил о времени, когда должен был оставаться неподвижным за пределами монастыря Чакпори. Я тогда подвергался испытанию на выносливость, чтобы быть принятым как один из смиреннейших послушников. Я спросил Наставника:

— Благородный Лама, что такое этот страх? В разговорах я слышал о созданиях низшего астрала, но во всех своих астральных путешествиях я никогда не встречал ничего такого, что хотя бы на мгновение испугало меня. Что такое этот страх?

Наставник посидел минутку и, приняв внезапное решение, поднялся на ноги и сказал: — идем со мной!

Я тоже встал, и мы пошли по каменному коридору, свернули направо, затем налево и снова направо. Продолжая наше путешествие, мы наконец зашли в комнату, в которой было совсем темно. Казалось, мы погружаемся в наполненный темнотой бассейн. Наставник вошел первым и зажег масляную лампу, которая находилась рядом с дверью, жестом велел мне лечь и сказал:

— Ты уже достаточно взрослый, чтобы встретиться с существами низшего астрала. Я готов помочь тебе увидеть эти создания и удостовериться, что ты будешь в безопасности, — с ними нельзя встречаться до тех пор, пока не будешь соответственно подготовлен и защищен. Я погашу свет, а ты успокойся и позволь себе уплыть из своего тела куда захочешь, без цели, без намерений — просто плыви и гуляй, словно легкий ветерок.

Сказав это, он погасил свет. Затем он закрыл дверь, и в комнате не осталось ни малейшего проблеска света. Я не замечал даже дыхания Наставника, а только успокаивающее тепло его присутствия.

Астральные путешествия для меня не новинка. Я родился с такими способностями и всегда все хорошо помнил. Теперь, растянувшись на земле, я положил скатанную мантию под голову, согнул руки, положил вместе ноги и сосредоточился на выходе из тела. Для тех кто знаком с этим процессом, он очень прост. Я уже почувствовал легкую вспышку, свидетельствовавшую об отделении астрального тела от физического, и вместе с ней хлынул поток света. Я плавал на конце своей Серебряной нити. Подо мной находилась полнейшая тьма только что покинутой мною комнаты, в которой не было ни малейшего огонька. Я посмотрел вверх, но не увидел ничего, что отличалось бы от увиденного в обычных астральных путешествиях, которые я предпринимал раньше. Я захотел подняться над Железной Горой, и только подумал об этом, как оказался уже не в комнате, а парил примерно в двух-трех сотнях футов над горой. Внезапно я перестал осознавать окружавшую меня местность — я уже не видел ни Поталы, ни Железной Горы, ни Тибета, ни Лхасы. Я ощутил себя слабым из-за плохих предчувствий — моя Серебряная нить неистово билась, а свечение, постоянно испускаемое ею, вдруг из серебристо-белого стало болезненно желто-зеленым.

Внезапно что-то сильно потянуло за мою нить, словно сумасшедший злой дух пытался намотать меня на катушку. Я инстинктивно посмотрел вниз, и чуть не потерял сознание от увиденного.

Возле меня, скорее даже подо мной, находились чрезвычайно странные и отвратительные существа, наподобие тех, которых видели пьяницы. Одно из них, страшнее и противнее всех виденных мною до тех пор, было похоже на огромного слизняка с безобразным человеческим лицом совершенно невероятной раскраски — само лицо было красным, нос и уши зеленые, глаза непрерывно вращались в глазницах. Там были и другие существа, одно другого ужаснее и тошнотворнее. Я видел создания, которые нельзя описать никакими словами. Им были присущи обычные черты человеческой жестокости. Одни из них тянулись ко мне, чтобы напугать и оторвать меня от моей нити, другие — подбирались к нити и дергали за нее, пытаясь оторвать от меня. Я смотрел на них и вздрагивал. Затем я подумал: «Страх! Так вот это и есть страх! Хорошо! Они не смогут повредить мне, я защищен от их проявлений, защищен от их атак!» Как только я так подумал, существа исчезли и больше не появлялись. Эфирная нить, соединяющая меня с моим физическим телом, посветлела и вернулась к своему первоначальному виду. Я почувствовал себя свободным и повеселел. Я знал, что, подвергшись этому испытанию и выдержав его, больше не буду бояться ничего, что может случиться в астрале. Происшедшее окончательно убедило меня в том, что то, чего мы опасаемся, не может повредить нам до тех пор, пока мы своим страхом сами не позволим ему это сделать.

Внезапно что-то снова потянуло за нить. Я, не колеблясь, без малейшего страха, посмотрел вниз и увидел слабое мерцание — мой Наставник, лама Мингьяр Дондуп, зажег маленькую масляную лампу, и мое астральное тело начало возвращаться в физическое. Я опустился через крышу Чакпори так, что оказался в горизонтальном положении как раз над своим телом. Затем я очень мягко поплыл вниз, и мое астральное тело соединилось с физическим, став одним целым. Тело, которое теперь стало мною, слегка вздрогнуло, я поднялся и сел.

Мой Наставник посмотрел на меня с любовью и улыбнулся:

— Молодец, Лобсанг! Открою тебе огромный секрет — свою первую попытку ты сделал лучше, чем я. Я горжусь тобой.

Я все еще был озадачен этими страхами, так что снова спросил:

— Благородный Лама, так чего же на самом деле надо бояться? Наставник выглядел очень серьезным, даже мрачным. Он ответил:

— У тебя была хорошая жизнь, Лобсанг, тебе нечего бояться, поэтому ты и не боишься. Но есть люди, которые в своей жизни совершали преступления, приносили другим зло, и, когда они остаются одни, их серьезно беспокоит совесть. Создания низшего астрала питаются страхами таких людей. Люди создают мыслеформы. Возможно, когда-нибудь ты побываешь в очень старом, стоявшем несчетные века соборе или храме. Из стен подобных зданий — как, например, из нашего Йо-Канга — всегда исходит ощущение совершенного в них добра. Но если тебе вдруг придется попасть в старую тюрьму — место многочисленных страданий, ты ощутишь противоположный эффект. Это случается потому, что жители здания создают мыслеформы, которые заселяют стены, и поэтому здания, в которых творились добрые дела, заселены хорошими формами, а дьявольские места обладают сатанинскими формами. Человек, одаренный ясновидением, находясь в астрале, сможет увидеть и ощутить их.

Наставник задумался на минутку и затем продолжил: — Существуют случаи, и ты о них еще много раз услышишь, когда монахи или другие люди представляют себя великими, в отличие от того чем они являются на самом деле. Эти люди создают мыслеформы, которые со временем становятся их сущностью. Я сейчас вспоминаю случай, происшедший со старым, поразительно невежественным монахом из Бирмы. Вначале это был рядовой монах. Он ничего не понимал, но, поскольку был нашим братом, принадлежал нашему ордену, всегда мог получить у нас свой кусок хлеба. Как многие из нас, он вел одинокий образ жизни, но не уделял должного внимания занятиям медитацией, созерцанием или другими полезными вещами. Он воображал себя не рядовым монахом, идущим по пути Просвещения, а могущественнейшим человеком Бирмы, великим Принцем, принадлежащим к всесильному сословию и обладающим огромными богатствами. Вначале это было просто бесполезное и безобидное развлечение. Но никто не осудил его ни за бесполезные фантазии, ни за пренебрежение духовными задачами, и с течением времени смиренный монах исчез, а на его месте появился надменный принц — несчастный действительно поверил в свои фантазии. И однажды он заговорил с Настоятелем так, словно тот был его слугой. К сожалению, Настоятель не был столь миролюбивым, как некоторые из нас, и шок, пережитый бедным монахом, был настолько велик, что поверг его в состояние психической неуравновешенности. Но ты, Лобсанг, не должен беспокоиться о таких вещах, ты устойчив и не подвержен страху. Просто запомни еще одно предостережение: страх разрушает душу. Тщетные и бесполезные иллюзии — еще один из ложных путей, так как по прошествии времени рассудок теряет связь с реальностью, а мечтания заменяют ее, и это длится на протяжении нескольких инкарнаций. Не сходи с пути и не позволяй мечтам или фантазиям искажать реальность. Это мир иллюзий, но только для тех, кто это знает. Для остальных же он может стать реальностью.

Я думал обо всем этом, и должен признаться, что я уже слышал о монахе, превратившемся в принца, так как читал об этом в книгах из Библиотеки лам.

— Благородный Наставник! — обратился я. — Каким же должно быть использование оккультных сил?

Лама сложил руки и посмотрел на меня:

— Использование оккультных знаний? Это довольно просто, Лобсанг! Мы призваны помогать тем, кто достоин нашей помощи, но не тем, кто не желает нашей помощи и не готов к ней. Мы не используем оккультные силы и способности для собственной выгоды или ради вознаграждения. Общей целью оккультизма является помощь в чьем-то развитии и помощь миру в целом, не только человеческому, но и животному, и Природе вообще.

Мы снова были прерваны службой, начавшейся в храме рядом. Поскольку продолжать разговор во время богослужения было бы непочтительно по отношению к Высочайшему, мы умолкли и сидели в тишине, освещаемой мерцающим светом слабо горевшей масляной лампы.